Манускрипт

— Петрович, — обратился я к пилоту, — ты с винтовкой оставайся Опанаса стеречь. Ежели рыпаться начёт — бей прикладом, не стесняйся. А мы с майором пойдём ждать гостей.

Засаду мы устроили во дворе, благо что темнота позволяла уже в нескольких шагах от хаты становиться практически невидимым. Предварительно я на глазах майора усыпил связанную Наталку, так и пытавшуюся освободиться от пут. Не разговоры же с ней вести! Сейчас совершенно ни к чему проводить разъяснительную работу среди населения, у которого мозги уже напрочь проедены ржой национализма и ненависти, как упомянул Опанас, к москалям, жидам и полякам. Поэтому я надавил у неё на шее на точку в районе сонной артерии, несколько секунд — и глаза её закатились, а веки прикрылись. Послушав ровное, чуть заметное дыхание и удостоверившись, что женщина жива и спит, мы с Медынцевым заняли позицию возле сарая рядом с воротами, стараясь спрятаться в тень от лунного света.

— Ефим Николаевич, — громко прошептал майор, — а как вы так сделали, что она уснула? Я слышал что-то такое, про какие-то точки, но вживую увидел впервые.

— Серьёзно? Я-то думал, вас в разведке и этому учат.

— Да я же не в «поле» работаю, всё больше кабинетные дела да поездки по поручениям руководства. Эх, если бы и головную боль можно было вот так, раз — и не болит.

— А что, страдаете?

— Да после той наливочки всё ещё шум в голове. В затылке особенно.

— Тогда можно попробовать Су-Джок терапию.

— Су чего?

— Не парьтесь. Давайте сюда левую руку.

Точку на тыльной стороне пальца, выше корня ногтя, я массировал минут пять, после чего Медынцев не без удивления заявил, что боль отпустила.

— Ефим Николаевич, и что так, любой орган можно вылечить?

— Не вылечить, а избавить от болевых ощущений. Честно сказать, не всегда так получается, как в вашем случае. Если у человека, к примеру, рак в последней стадии — тут уже никакая Су-Джок терапия не поможет.

— И всё равно интересно. Нау̀чите меня этой методике?

— Научу как-нибудь, когда время будет.

— А почему вы так же не усыпили Опанаса?

— Да как-то не подумал сразу. Надеюсь, мы связали его надёжно… О, кажется, едут.

Мы сначала услышали, а затем и увидели, как к хутору по порядком заросшей колее приближалась запряжённая гнедой лошадкой повозка. Тут как раз и луна пробилась из-за набежавших тучек, заливая округу ровным серебристым светом. Поводья держал крепкий молодой человек лет тридцати с аккуратной бородкой, на коленях — винтовка, с виду как у Опанаса. Позади него, откинувшись на охапку сена, полулежал мужик примерно возраста Опанаса, только ещё шире и плотнее, и с более седой, окладистой бородой. И тоже в рядом винторез. Микола сидел, свесив с подводы ноги, обутые в маленькие сапожки. Когда подвода подъезжала к ограде, малец спрыгнул и побежал отворять ставни. Скрипя колёсами, транспортное средство вползло во двор.

— Тпруу, — осадил лошадь Петро, спрыгивая на притоптанную траву. — Мыкола, де дiд? Чому так тихо?

— Не знамо, дядьку.

Парнишка побежал в дом, взрослые, забросив винтовки за спину, двинулись следом, тут-то мы и вышли из сумрака.

— Оружие на землю! Медленно. И руки в гору. Кто дёрнется — получит пулю.

Немая сцена, точно по Гоголю, а затем оба положили винтари на траву и подняли руки. В этот момент с криком: «Дядько Януш, там мамка пов'язана лежить!» на крыльцо выскочил Микола. Увидев происходящее во дворе, тоже на несколько секунд онемел, и пока он толком не оправился, я поманил его к себе:

— Иди-ка сюда, малец.

Когда надо, я могу подпускать в свой голос такие повелительные нотки, что первмы порывом человека, не обладающего стальной волей, является желание подчиниться. Вот и Микола медленно, словно сомнамбула, приблизился ко мне, глядя на меня снизу вверх. Я уже знакомым способом отправил его в сон, надавив на сонную артерию.

— Ти що твориш, нехрист?! — прошипел Януш. — Хлопця-то за що?

— Ничего вашему хлопцу не будет, скоро проснётся. Товарищ майор, будьте так добры, обыщите этих хуторян, а я пока подержу их на мушке.

Уловом моего куратора стали охотничий нож в чехле, снятый с Петро вместе с ремнём, и револьвер с полным барабаном патронов. Револьвер он сунул себе в карман, а нож повесил себе на пояс, подпоясавшись как раз экспроприированным ремнём. После чего с моего одобрения скрутил и взрослых, и пацанёнка.

— Ну вот что, граждане-товарищи-баре, — взял я инициативу в свои руки. — Убивать вас мы не станем, хоть вы и собирались пустить нам кровь либо сдать нас немцам, как грозился Опанас. Но учтите, когда советская армия сюда придёт — а она обязательно придёт — то вы так легко не отделаетесь. Там люди будут в курсе, что за гнилой народ здесь живёт, а с немецкими прихвостнями у них разговор короткий. А теперь вперёд, в хату.

Через 15 минут все пятеро, включая Миколу, оказались в погребе, в который спуститься можно было прямо из горницы. Сверху на люк мы сдвинули тяжёлый шкаф с каким-то барахлом, так что пленникам вряд ли удастся выбраться из погреба самостоятельно, даже освободившись от пут. Придётся им ждать, когда вернётся из райцентра сын Опанаса. Шум они, понятно, поднимут знатный, наверняка кинутся к полицаям или немцам жаловаться, а те, чего доброго, устроят на нас облаву. Поэтому логично отсюда свалить побыстрее. Вот только с Петровичем беда, нужна ему квалифицированная медицинская помощь. Надо бы конфисковать повозку, на которой прибыли сюда Януш с Петро, загрузиться по возможности продуктами, оружием и отправиться в сторону села Лановцы. Если Опанас не соврал, там и доктор есть.

Своими соображениями я поделился с товарищами, в итоге решили так и сделать. Правда, добавив ещё один пункт — заимствование одежды, чтобы в своих хоть и грязных, но слишком уж цивильных костюмах — а Сивцев в комбинезоне — не слишком выделяться. Заодно и нижнее бельё поменяли.

Переночевать всё же решили в хате, а мы с Медынцевым устроили поочерёдное дежурство. Оно так было как-то спокойнее, тем более что пленники внизу явно освободились и даже предприняли попытку выбраться наружу. Сдвинуть шкаф им, правда, не удалось, но своим шумом они мешали нам спать, поэтому хватило одного хорошего окрика с угрозой выпустить через пол обойму, чтобы внизу стало тихо. Тронулись на рассвете, предварительно загрузив подводу продуктами. Выгребли едва ли не всё, что попалось под руку. Хуторяне с голоду не помрут, у них ещё в погребе немало всякого съестного. Майор, вспомнив своё крестьянское детство, схватился за вожжи, мы с Петровичем расположились сзади, спрятав винтовки под сено. Глядя на удаляющуюся хату, мне почему-то представилось, как хорошо и ярко она горела бы, подожги мы её напоследок. Однако усилием воли я отогнал от себя эти провокационные мысли. Ладно бы взрослые, но женщина и ребёнок… Не знаю уж, что за фрукт вырастет из этого Миколы, скорее всего, всю оставшуюся жизнь будет питать ненависть к большевикам и москалям, однако убивать детей я был пока не способен. Надеюсь, что никогда до этого и не дойдёт.

Лошадка, видно, и сама знала дорогу до райцентра, так что майор практически отпустил вожжи, предоставив ей самой плестись ленивой рысцой по наезженной колее. Вслушиваясь в пение птах и глядя в голубой прогал августовского неба в обрамлении зелёных крон, мечталось о многом хорошем. Однако от действительности было не убежать даже в мечтах, чему свидетельством стало появление пятёрки немецких самолётов. Судя по тому, как тяжело и медленно шли, это были, скорее всего, бомбардировщики, летевшие на восток бомбить цели. Сивцев, проводив глазами крылатые машины с паучьими крестами на фюзеляжах, грустно вздохнул:

— А я ещё в прошлом году просил начальство перевести меня в боевое подразделение. Так нет, не отпустили. А душа рвалась в бой, отомстить за сестру с племянницей, чей эшелон попал под бомбёжку. Двенадцать лет девчонке было, и спрашивается — за что?!!

— Ничего, Петрович, отомстим, придёт ещё наше время, — глядя перед собой, процедил Медынцев.

Я же молчал, думая о том, что, если ничего не изменится, то война, как и в моей истории, продлится до весны 1945-го. Будут ещё миллионы погибших, тысячи детей останутся сиротами, страну придётся восстанавливать из руин. И чтобы хоть как-то помочь стране, я должен вытащить этот проклятый клад из Индии, а затем вернуться в Штаты и продолжить агитировать американцев о всесторонней помощи Советскому Союзу, не забывая собирать гуманитарные караваны. А после войны попытаться сделать так, чтобы отношения двух стран не дошли до точки кипения, не допустить маккартизма и охоты на ведьм. Я должен обзавестись рычагами влияния на высокопоставленных чиновников.

Через пару часов показалась окраина Лановцов. Адрес врача мы узнали от пацанёнка, который согласился стать нашим проводником, при этом не сильно удивившись, что говорим мы на языке москалей. По его словам, бывший врач местной больницы, а теперь принимающая население за еду Голда Соломоновна Штольц жила на окраине. Как только власть сменилась — врача выгнали из её дома в центре, и она нашла приют в заброшенном доме на краю села, но и сюда люди по-тихому протоптали тропинку. В селе немцы сидели только в комендатуре, а за порядком больше следили полицаи из местных. К счастью, ни те, ни другие, пока мы добирались до врача, нам не встретились.

— Ось тут вона живе, — показал парнишка пальцем на покосившийся, приземистый дом и, получив в награду кусок хлеба с салом, кинулся наутёк.

Не знаю уж, удержит ли он язык за зубами, как мы его просили, оставалось полагаться только на честность паренька. А на наш стук в дверь навстречу нам спустя пару минут вышла высокая, статная женщина лет сорока, которую можно было бы назвать красивой, если бы не небольшой след от ожога на левой щеке. Глядела она на нас уверенно и даже с каким-то вызовом.

— Слушаю вас, — сказала она чётким, поставленным голосом, присущим многим служителям Асклепия.

— Здравствуйте! Вы Голда Соломоновна?

— Я, — после небольшой заминки ответила она. — А что вы хотели?

— С товарищем у нас беда, — кивнул я в сторону подводы, на которой сидел наш страдалец. — Ногу сломал, кое-как шину мы наложили, а нога посинела, как бы совсем плохо не стало.

— Не местные?

— Не местные, — сознался я, решив по своей инициативе пока ничего больше не объяснять.

Штольц на несколько секунд задумалась, кусая нижнюю губу, затем решительно сказала:

— Ладно, заносите его в дом.

Мда, стол, пара табуреток, и дощатая кровать со стоявшей рядом тумбочкой, дверка которой потрескалась от времени — вот и всё убранство. Скрипучие полы с щелями, куда ладонь пролезет, облупившаяся побелка на потолке, стены, обклеенные старыми газетами на мове… Печка, судя по её внешнему виду, находится в нерабочем состоянии. При этом Голда Соломоновна умудряется выглядеть вполне ухоженной и, самое главное, в её глазах не было и намёка на то, что ей требуется чья-то жалость.

— Кладите вашего товарища на стол.

Пока она осматривала ногу, Василий Карпович поинтересовался:

— А вы, извиняюсь, по какой специальности работали?

— Терапевт, — ответила она, не отрываясь от осмотра. — Но, будучи от природы любознательной, я интересовалась и другими аспектами медицины, что мне пригодилось, когда пришли немцы и больницу закрыли. Люди идут ко мне с разными проблемами. Не всегда, конечно, могу всем помочь, но по мере сил.

— Правда, что местное население к евреям, а также русским и полякам относится не лучшим образом? — продолжал допытываться майор.

— Есть такое… Русских, правда, не так много в этих краях жило, а поляки и евреи составляют… составляли едва ли не треть населения. Когда сюда пришли фашисты, то украинцы, которые ещё вчера мило улыбались, мгновенно превратились в зверей. Не все, конечно, но среди оборотней были и те, от кого, казалось бы, такого отношения трудно было ожидать. Как-то семью поляков выволокли из дома и растерзали прямо на моих глазах. Не пощадили даже 5-летнюю девочку.

— Что же это за изверги, их даже людьми назвать язык не поворачивается, — процедил побелевший от ненависти майор. — А вас-то не тронули?

— Были такие попытки, мужа убили за то, что он организовывал здесь колхоз, а меня из дома выгнали. Хорошо ещё, что дочь в Москве учится, а за себя я и не сильно переживаю. Прибилась здесь, в заброшенном доме. В общем, были такие, что предлагали меня тут сжечь заживо, да только люди вскоре поняли, что без врача им не прожить… Что ж, думаю, не всё так плохо. Есть у меня ещё кое-какие препараты, примочки можно поставить, чтобы спала опухоль, но главное — это покой и фиксация. Есть куда определить больного?

— Увы, — вздохнул я. — мы сами в этих краях на птичьих правах, и нам бы лучше не показываться на глаза немцам и полицаям.

Я не без труда выдержал её пристальный взгляд. Она ещё, видимо, порывалась что-то спросить, но удержалась.

— У меня есть запасной матрас, могу постелить вашему товарищу в чулане. В комнате не могу, потому что ко мне приходят люди и ни к чему, чтобы они видели здесь постороннего — могут возникнуть ненужные вопросы.

— Спасибо, Голда Соломоновна, — искренне поблагодарил я женщину.

— Вы извините, но только чем я его кормить буду? Самой едва хватает.

— Вот насчёт этого не волнуйтесь, на неделю-другую вам и нашему товарищу точно хватит. А там он уже вас покинет.

— Покину, — подал голос всё ещё лежавший на столе Сивцев, — следом за вами пойду к линии фронта.

Мы с Медынцевым переглянулись и только покачали головами. В беспамятстве он там что ли бормочет, взял и выдал правду-матку. Ну или её часть. Хоть мы и рассчитывали на порядочность врача, которая сама оказалась изгоем, но всё равно осторожность не была бы излишней.

Увидев, сколько съестных припасов мы принесли, Голда Соломоновна не сумела скрыть своего удивления. Да, обошлось без деликатесов, но то же сало, вяленая рыба, мешок картошки, вязанка лука, расфасованные по полотняным мешочкам крупы, полтора каравая хлеба и ополовиненная четверть самогона — для этого времени и места целое богатство. Мы отдали почти всё, но ради товарища, как говорится, хоть последнюю рубаху. Да и врачу чем-то питаться надо, не говоря уже о том, что она берёт на себя обязанность ухаживать за больным.

Всё это мы выставили на стол, за исключением поставленного в углу мешка картошки, а Сивцева к тому времени передислоцировали на матрас в чулан. Прощание вышло скомканным, у пилота даже глаза увлажнились, когда он жал нам руки, да и мы чувствовали себя не в совей тарелке. Если уж я успел за несколько дней чуть ли не сродниться с лётчиком, что уж говорить о Медынцеве, с которым они были знакомы не в пример дольше. Все понимали, что, скорее всего, вряд ли ещё когда доведётся свидеться, а потому на нас давила тяжесть всей этой ситуации. Да ещё не покидала мысль, что зря мы проболтались о враче Опанасу. Тот, если не будет дураком, сразу сообразит, что нам по-любому надо было заехать в Лановцы, показать больного. Получается, и женщину подставляем под удар, и нашего товарища.

— Вы вот что, — сказал я хозяйке, — картошку куда-нибудь пересыпьте, а мешок сожгите. Остальные продукты тоже спрячьте. Потому как нехорошие люди, у которых мы их экспроприировали, могут сюда заявиться и учинить обыск. К тому же наверняка кто-то видел, как наша подвода подъезжала к вашему дому. В случае чего скажете, что мы вам угрожали, если вы не осмотрите нашего товарища, который после осмотра отправился с нами дальше.

— Всё так серьёзно?

— К сожалению, да. Прошу прощения, если мы вас подставили своим визитом, но у нас была безвыходная ситуация.

— Я понимаю, — не отводя взгляда, сказала врач. — Продукты я спрячу, но тогда предлагаю и вашего товарища перенести в подпол. Вход в него практически незаметен, и там его найдут, если только будут очень настойчиво искать.

Мы так и сделали. Вход в подпол и впрямь был малозаметен, находился в самом углу чулана, а сверху мы накидали какого-то тряпья. Будем надеяться, что если здесь и будет обыск, то он не станет для Штольц и Сивцева роковым.

Уезжали мы с майором в молчании, каждый думая о своём. Лишь минут через тридцать, когда на сельской дороге мы разминулись с очередной встречной подводой, я поинтересовался:

— Василий Карпович, а куда мы, собственно, едем?

— Так ведь знамо куда, на восток. Будем пробираться второстепенными дорогами, немцы или полицаи появятся — спрячемся. Вот бы ещё с Москвой связаться, там же, небось, думают, что мы разбились. А мы — вот они, живы и здоровы.

— Я вот думаю, если всё-таки удастся перейти линию фронта, как бы в руки смершовцев не попасть, а то ведь из документов у нас при себе только швейцарские паспорта.

— В чьи руки? — переспросил майор, от удивления даже оглянувшись на меня.

— Э-э-э… В руки советской контрразведки. Могут и за немецких шпионов нас принять.

Похоже, контора под названием СМЕРШ ещё не создана, а я уже пугаю ею человека. Впредь надо базар фильтровать.

— Эти могут, — согласился Медынцев. — Есть такие деятели, им бы только к стенке поставить. Надеюсь, нас быстро доставят в Москву. Хотя выговор мне как минимум обеспечен.

Майор печально вздохнул, и в этот момент позади нас раздался сигнал клаксона. Я приподнялся, чтобы увидеть, кому мы помешали, и увидел нечто вроде отечественного «козлика». В голове откуда-то всплыло название «Хорьх», давным-давно читал на каком-то сайте о немецкой военной технике. Может быть, я и ошибался, но уж точно это не «Опель-адмирал». За рулём сидел вроде бы ефрейтор, а рядом с ним упитанный, немолодой офицер в круглых очках с тонкой оправой и портфелем в руках, но отсюда я не мог точно определить его звание, да и мои познания в иерархии фашистских чинов оставляли желать лучшего. Ишь ты, разъезжает всего с одним водителем в качества охраны. Видно, расслабились они тут, в глубоком тылу.

Медынцев съехал на обочину, в его глазах, когда он кинул взгляд на меня, читалось дикое напряжение.

— Спокойно, майор, они просто проедут мимо, и мы тронемся дальше, — успокоил я его.

Однако «Хорьх» неожиданно притормозил. Майор, определил я, наконец, звание фрица, глядя на вязаный узор его погон. Получается, я тут между двух майоров, хоть желание загадывай.

— Айн момент! — поднял вверх указательный палец гитлеровец. — Ми есть немного… как это по-вашему… плутать. Ви говорить мне, как есть проехать на Ровно?

— На Ровно? — переспросил я с задумчивым видом. — А у вас есть масштабная карта?

— Масштаблихе карте? О, я, я! Дитрих, гиб мир дие карте.

Водитель достал откуда-то между сидений сложенный вчетверо плотный лист, протянул мне. Я развернул его и почесал затылок:

— Тут у вас почему-то половина населённых пунктов не указана. Подозреваю, что мы сейчас находимся здесь. А Ровно… А, так вот он, ваш Ровно!

Я провёл пальцем линию на северо-восток, фашистский майор внимательно следил за моими телодвижениями, равно как и перегнувшийся в мою сторону водитель. Ему это вообще было нужнее, всё-таки ему рулить в указанном направлении.

— Очень мелким шрифтом написано, — пояснил я.

— О, я, данке шён!

И в этот момент улыбка немца погасла, а взгляд переместился на моего кучера. Я тоже глянул на Медынцева и понял, отчего фашист так напрягся. Лицо майора искажала плохо скрытая гримаса лютой ненависти, казалось, ещё мгновение — и он выхватит из кармана пистолет и откроет стрельбу.

— Он есть на меня так смотреть, будто хотеть убить, — нахмурясь, произнёс немец и расстегнул кобуру на своё выдающемся животике. — Можно я видеть ваш аусвайс? Ви иметь папирен?

Ефрейтор тоже потянулся за лежавшей между передними и задними сиденьями винтовкой. Карабин «Маузер», автоматически определил я модель оружия.

— Аусвайс? Да пожалуйста!

И я с наглым видом протянул майору свой поддельный швейцарский паспорт. Тот открыл документ, и глаза его едва не полезли на лоб. Наверное, в том числе и оттого, что физиономия на фото в паспорте явно не совпадала с физиономией стоявшего перед ним человека, поскольку к этому времени я избавился и от липовых усов, и от не менее липовых очков. А вот выбрасывать паспорт почему-то стало жалко. И пока майор пялился в мой «аусвайс», а вместе с ним туда косился и водитель, я резким движением выхватил свой «ТТ-33», ещё в кармане снятый с предохранительного взвода, и выпустил пулю в лоб ефрейтору. Выбил из руки майора «люгер», после чего излюбленным ударом в гортань на какое-то время лишил фашиста возможности соображать. Этих мгновений мне хватило, чтобы с помощью известного мне метода отправить его в бессознательное состояние.

— Василий Карпович, — спокойно сказал я осоловевшему майору, — вы отгоните в лесок телегу, а я следом машину. А то ненароком кто поедет, увидит это безобразие, а нам лишние свидетели ни к чему.

Обосновавшись на небольшой полянке, я в спокойной обстановке смог приступить к допросу. Для начала обыскал пленного, обнаружив при нём документы на имя майора интендантской службы Вилли Фогеля, а у ефрейтора — на имя Дитриха Вальке. Снял с обоих личные жетоны. Покопался в портфеле, где документов не обнаружил, зато нашёл предметы гигиены и нижнее белье. Приведя фашиста в чувство, на немецком языке спросил ещё толком не соображавшего, что к чему, пленника:

— Майор Фогель, с какой целью вы направлялись в Ровно?

Тот несколько секунд пялился на меня, поигрывающего экспроприированным «люгером», после чего, видно, до него дошла вся паршивость ситуации.