Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, так дело не пойдёт, — взял я инициативу в свои руки. — Вас мы не бросим. Сделаем костыли и доберёмся все втроём до ближайшего населённого пункта. А там уж, даст Бог, попадутся добрые люди, приютят, пока кость не срастётся.
— А что, хорошая идея, — как показалось, с облегчением поддержал меня Медынцев. — Здесь же остались наши, советские люди, временно оказавшиеся в оккупации, неужто не помогут?!
Я не стал озвучивать вслух свои опасения насчёт так называемых советских людей на Западной Украине, многие из которых с удовольствием убивали стариков, женщин и детей, имевших несчастье быть другой, «неправильной» национальности, прежде всего поляков, евреев и русских. Не стал говорить, как в той же Галиции местное население с цветами встречало войска Вермахта, несших им якобы освобождение от коммунистов и жидов, между которыми почему-то проводился знак равенства. Придёт время — сами всё узнают. Либо уже что-то знают, но считают за лучшее делать вид, что в семье не без урода. Только вот таких «уродов» на Украине, особенно Западной, едва ли не через одного.
Хотя в глубине души я, может быть, и понимал того же Бандеру, ратующего за свободную Украину. Родись я хохлом, тоже, быть может, возжелал бы жить в независимом государстве. Вот только дорогу к своей цели Степан Андреевич выбрал слишком уж экстремальную, не гнушаясь террором, убийствами, и даже сотрудничеством с немецкими оккупантами, а это уже не лезло ни в какие ворота. Если доведётся встретиться со Сталиным, обязательно подскажу ему, чтобы выжигал на Украине национализм калёным железом, не цацкался с ними, а отвечал террором на террор. Если, конечно, встретимся, потому как не факт, что генсек найдёт для меня в этот раз время, да ещё и какой-то прямо-таки злой рок каждый раз мешает нашей встрече. Первый раз из Одессы уже почти уехал в Москву — повязали. Второй раз сам из лагеря сбежал, не дожидаясь, пока околею в холодном карцере. Теперь вот самолёт даже до линии фронта не долетел, и ещё не факт, что нам удастся её пересечь в целости и невредимости. Так что наше свидание со Сталиным казалось мне уже каким-то несбыточным мороком, как и встреча с Варей, которую я не видел — страшно подумать — целых пять лет. Девушке уже считай тридцатник, и если до сих пор она хранит мне верность — ей впору ставить при жизни памятник.
На изготовление пары костылей при помощи сухостоя и нашедшихся в ремнаборе инструментов ушло около получаса. Зато теперь Сивцев мог передвигаться пусть и не быстро, но самостоятельно.
— Ну что, куда двигаем? — спросил он, стараясь выглядеть бодрячком.
— Знамо дело, на восток, — откликнулся Медынцев. — Жаль, рации нет, чтобы со своими связаться. Они ж будут думать, что мы все погибли. Так и так придётся до наших добираться, и чем скорее — тем лучше. Так что, Петрович, надо тебя в каком-нибудь селе пристроить, только чтобы люди порядочные попались. Там поправишься — и двинешь следом.
— За меня не переживайте, — хмуро ответил Сивцев, — вы своё задание выполняйте, а я уж как-нибудь перекантуюсь.
— Ну и отлично! — с наигранным оптимизмом воскликнул майор. — Сейчас только припасов захватим, чтобы было чего пожевать по дороге.
— Документы, надеюсь, не потеряли? — спросил я его. — В случае чего можно выдать себя за немцев.
— Можно, вот только это в самом крайнем случае. Помните, как вас по паспорту величать?
— Йохан Майер, предприниматель из Цюриха, 43 лет от роду. Владею небольшим заводом, производящим запасные части для сельскохозяйственной техники.
— А с немецким у вас как?
— Да уж точно не хуже, чем у вас, — усмехнулся я. — Guten Tag! Gutes Wetter, nicht wahr?
— Неплохо, — улыбнулся Медынцев.
— Так что если дойдёт до разговоров — предоставьте это мне, тем более что вы как бы мой секретарь. Haben sie mich verstanden?
— Genau, Herr Dietz! Ещё бы легенду придумать, что мы забыли в этих краях…
— Скажем, будто летели в Харьков, присматривать для себя тракторный завод, чтобы получить заказ от немецкой армии на производство запчастей для бронированной техники, а наш самолёт потерпел катастрофу. Выжили чудом.
— Надеюсь, они не станут делать запрос в Цюрих, — пробормотал мой куратор. — Кстати, у вас ус отклеился.
Я едва не заржал в полный голос. А что, это стало бы хорошей психологической разрядкой. Но сумел сдержаться, ограничившись глуповатой ухмылкой.
— Я что-то не то сказал? — подозрительно покосился в мою сторону Медынцев.
— Да нет, — сказал я, приглаживая половинку отклеившегося уса, — это я просто один фильм вспомнил. Пойдёмте уже, время работает не на нас.
Двигались мы, конечно, не так быстро, как если бы Сивцев был здоров, но уж точно быстрее, чем если бы тащили его на самодельных носилках. Правда, через пару часов наш пилот пожаловался на натёртые до кровавых мозолей подмышки, пришлось делать привал и обматывать верхушки костылей тряпичными полосками, для чего Медынцев пожертвовал своей майкой-алкоголичкой. Заодно и привал сделали, перекусили, чем Бог послал.
— Плохо, что карты этой местности у нас нет, — вздохнул майор, выскребая алюминиевой ложкой дно консервной банки. — Один ориентир, чтобы не сбиться — идти по компасу на восток. Идти, пока хватит сил… Ты как, Петрович?
— Да болит, зараза, — поморщился тот. — Может, глянем, что к чему?
Размотали бинт, сняли самодельные шины. Ого, а нога-то прилично опухла, ещё вдобавок и налившись синевой. Как бы гангрены не случилось или заражения крови… Хотя откуда заражение, перелом-то закрытый. В любом случае, не помешала бы квалицированная медицинская помощь. А пока вколем обезболивающее из аптечки, благо что в ней имеется ещё с десяток ампул.
— Ладно, — сказал я, снова фиксируя Петровичу ногу, — поскольку рассчитывать на то, что встретим партизан, не приходится, нам так и так придётся искать какое-нибудь поселение. Может, удастся найти и врача. Хоть это и лишнее внимание к себе, но рисковать здоровьем нашего коллеги не имеем права. Верно, товарищ Медынцев.
— Так-то оно так…
Он, видно, хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой. Мол, чему быть — того не миновать. Похоже, переложил на меня часть решений некоторых возникающих вопросов. А ведь он у нас как бы главный в группе. Но, видно, чувствует, что я не из тех, кто согласен слепо подчиняться, что при случае могу и взять на себя часть командирских функций.
В восьмом часу вечера по Москве наконец-то добрались до какого-то стоявшего на широкой поляне хутора. Для начала решили из зарослей приглядеться. Одна большая хата, рядом ещё одна, чуть меньше и поновее с виду, плюс надворные постройки. Глиняные крынки на плетёной ограде, бабёнка в расшитом фартуке вешает на верёвку мокрое бельё, что-то кричит подростку лет десяти, который забрался на крышу то ли бани, то ли просто сарая, отсюда не расслышать, что именно. Мужик на крыльце появился лет за пятьдесят, с короткой, наполовину седой бородкой, но ещё крепкий, коренастый. Что-то крикнул женщине, по виду годящейся ей в дочери, она ему что-то ответила, после чего снова зашёл в хату. Мохнатый волкодав разлёгся возле будки, дремлет, наверное.
С задней стороны хутора определённо видна часть пасеки, две коровёнки неподалёку пасутся, слышно поросячье повизгивание и блеяние коз. Зажиточные, судя по всему, хуторяне, для военного времени у них вполне приличное хозяйство. Да и для довоенного, наверное, тоже, после всех этих раскулачиваний и голодоморов… Хотя, если они тут живут в такой глуши, куда не каждая продразвёрстка доберётся, то почему бы и нет? Опять же, какие-то области Западной Украины до войны входили в состав то ли Польши, то вообще считались какой-то там Галицией… В общем, мутная территория, и хрен его знает, чего ожидать от обитателей этого хутора.
А с другой стороны, Сивцев вон уже совсем плох. Температуры вроде нет, но выглядит так, словно в одиночку вагон разгружал. Хочешь не хочешь, а придётся на хутор заглянуть. Только я собрался предложить свою кандидатуру в качестве разведчика, как меня опередил Медынцев.
— Пойду, наверное, гляну, что там к чему, — сказал он, не сводя напряжённого взгляда с хутора. — Неужто раненого не приютят?
— И как же вы им представитесь?
— Скажу, бежали из концлагеря Собибор, сумели найти гражданскую одежду, и теперь пробираемся к линии фронта, чтобы попасть к своим, снова влиться в ряды РККА. Если пойдут на контакт, то вернусь за вами.
— Не лучшая идея, — качнул я головой. — Ещё далеко не факт, что они из сочувствующих.
— Есть другие варианты? А то ведь Петрович долго так не выдюжит.
— Надо подумать…
Но подумать я не успел. Со словами: «И думать нечего, дело надо делать», Медынцев выбрался из кустов и зашагал в направлении хутора. Мне оставалось лишь негромко выругаться. На всякий случай проверил обойму в конфискованном у Сивцева «ТТ», и снова сосредоточил своё внимание на происходящем на хуторе. А майор тем временем уже привлёк внимание сначала собаки, которая тут же разразилась лаем и заняла место в воротах, а затем и мальца с женщиной.
— Вы это, граждане, собачку свою придержите, — расслышал я голос сбавившего шаг майора.
Мальчуган схватил пса за ошейник и посадил на цепь. А тем временем из хаты снова показался бородатый. Они с майором о чём-то переговорили пару минут, после чего Медынцев развернулся и потопал в нашу сторону.
— Вроде всё нормально, — сказал он, вытирая рукавом пиджака пот со лба, — согласились дать нам ночлег и приютить Петровича. Кстати, до ближайшего населённого пункта под названием Лановцы десятка полтора километров на северо-восток. Там врач вроде бы есть, но тащиться туда Петровичу уже будет туго. Да и немцы там стоят, комендатура. Тем более что и телеги у хозяина сейчас нет, сын на ней в райцентр уехал, заночует у родни, а вернётся только завтра. Так что пойдём, товарищ Сивцев, определим тебя на постой.
— Вот и сладилось, вот и хорошо, — оживился наш инвалид, подхватывая свои самодельные костыли.
— Я решил не афишировать наши настоящие имена и фамилии, поэтому назвался Кузьмичёвым Александром Ивановичем, — предупредил нас майор. — А вы, давайте, будете Яков Степанович Петров и Кондратий Фёдорович Васильев. Ничего не имеете против? Ну и отлично.
На самом деле имя Кондратий, которое придумал для меня Медынцев, казалось мне несколько наигранным, но я не стал вставать в позу из-за такой мелочи. В то же время меня по-прежнему не покидало тревожное предчувствие. Как-то подозрительно быстро удалось договориться с хозяином хутора. Но теперь, делать нечего, придётся идти на контакт, вверяя свои жизни незнакомым людям.
Бородач стоял у ограды, ухватившись за верхнюю перекладину и глядя на нас глазами-буравчиками из-под кустистых бровей. Белобрысый мальчуган и вовсе взобрался на плетень, чтобы получше нас разглядеть. Женщины видно не было, похоже, прибиралась в доме к приходу незваных гостей. Волкодав же на цепи недобро скалился в нашу сторону.
— Вот, знакомьтесь, это товарищи Петров Яков Степанович и Васильев Кондратий Фёдорович, — представил нас майор.
— А мене можна кликати просто Опанас, — сказал низким, чуть хрипловатым голосом хуторянин. — Проходьте в хату, там вже невiстка повинна стiл накрити. Заодно i поговоримо.
А хороший такой стол, это вам не тушёнку лопать. Пусть и просто вроде бы, но при виде ломтиков сала с розовыми прожилками, перьев зелёного лука, нарезанного крупными кусками ноздреватого каравая, огурцов с помидорами и венчавшей всё это почти целой четверти достаточно прозрачного то ли самогона, то ли горилки у меня началось обильное слюноотделение.
— Горiлка своя, сам жену, — пояснил Опанас, отвечая на мой невысказанный вопрос. — Сiдайте, пригощайтесь чим Бог послав.
Дважды уговаривать нас не пришлось. Причём вкушали мы чисто мужским коллективом, ни снохи, ни парня, который, как выяснилось, приходился Опанасу внуком, рядом не наблюдалось. На Наталке был женат его старший сын Григорий, в данный момент, как уже сообщал майор, отсутствовавший по причине отъезда в райцентр, куда на подводе повёз продавать домашнее сало. В райцентр Также выяснилось, что у Опанаса была ещё и младшая дочь, которая аккурат перед войной вышла замуж за сына хозяина соседнего хутора, так там и живёт.
— А жинка ваша где? — на немного украинский манер спросил слегка захмелевший Медынцев-Кузьмичёв.
— Померла вона того лiта на ╤ллю, була серцем слаба, — помрачнел Опанас и тут же сменил тему. — Так ви кажете, що втекли з полону?
— Ага, из плена, из концлагеря, — закивал Медынцев.
— Та що там, тяжко?
— Не то слово! Немцы пленных не считают за людей, бьют за малейшую провинность, а то и просто так. Из еды — миска баланды в день, да корка хлеба. А то, случается, в назидание выведут десяток другой из строя и тут же расстреливают. Детей, женщин, стариков — никого не щадят. Нелюди, одним словом.
— Так i ї, нелюди. Так що з вашим товаришем? Кажете, лiкаря тре»?
— Да-да, доктор нужен. Нет у вас на примете такого, который лишнего болтать не станет?
— Чому ж нi, ї. Зараз i пошлю за ним онука, вiн у нас хлопець тямкий.
Опанас грузно поднялся и вышел из горницы.
— Не нравится он мне, — шепнул я товарищам, когда мы остались наедине.
— Почему? — искренне удивился майор. — Хорошо же принял! И стол накрыл, и посочувствовал, теперь вон внука за доктором отправляет.
Я вздохнул. Может быть, и впрямь я слишком уж себя накрутил. Либо так часто жизнь мордой об стол возила, что разучился доверять людям. Что ж, пока будем надеяться на лучшее, не забывая о разумной осторожности. Хорошо бы, конечно, проследить, куда внук побежал, за доктором или в комендатуру. Надо было мне всё-таки в засаде остаться, понаблюдать со стороны, но майор развил такую бурную активность, что выбора уже не оставалось.
Между тем со двора послышалось: «Микола, пiди сюди…» Вернулся хуторянин через минуту, в руках — обычная бутылка с самодельной пробкой, внутри плещется что-то тёмно-красное.
— Обов'язково скуштуйте моїи вишневои наливки, такои бiльше нiхто в усiй окрузi не робить. Якщо не спробуїте — сильно гнiватимусь.
Вытащил из горлышка с характерным звуком пробку и налил нам по стопочке. Правда, про себя почему-то забыл. Ну, не обижать же гостеприимного хозяина! Выпили, вкус и впрямь неплохой, правда, чем-то слегка отдавало, но я не обратил на это внимания. Воздав должное наливке, закусили, майор стал расспрашивать Опанаса, как тут дела обстоят с немцами, сильно ли лютуют. Затем поинтересовался, имеются ли в округе партизаны, оказалось, что пошаливают, но на хутор не заходили.
— А вот… вот скажите…
Медынцев удивлённо замер с полуоткрытым ртом, словно вслушиваясь к происходящему внутри себя, затем глаза его вдруг закатились и, опрокинув на пол тарелку с недоеденной снедью, он кулём свалился под стол. Я попытался вскочить, но понял, что ноги меня просто-напросто не слушаются. Даже опереться о край стола не смог, потому что и руки вдруг отказали, а сознание начало заполняться непонятным туманом. Замерший в оцепенении Петрович что-то просипел и также замертво рухнул с табурета. Я из последних сил всё же приподнялся, глядя мутным взглядом, как ко мне приближается чья-то тёмная фигура, а в следующий миг на мою голову обрушился страшной силы удар и я провалился в небытие.
Глава VII
Пробуждение было тяжёлым. Такое ощущение, что голова превратилась в гудящий колокол. Не успел я разлепить веки, как изнутри моего многострадального организма начались характерные позывы. К счастью, прежде чем меня вырвало, я успел повернуть голову вбок, так что одежда осталась чистой. А земляной пол с накиданным сверху то ли сеном, то ли соломой и без того не блестел. Однако расплата пришла незамедлительно.
— Чортiв москаль, що б тобi в пеклi горiти!
И тут же последовала такая оплеуха, что моя голова дёрнулась, будто соединялась с телом шарнирами, а набат под черепной коробкой перерос в колокольный перезвон.
— Ну ты ж сука бандеровская!
Может, я это даже и не вслух сказал, сам не понял. Снова закрыл глаза, пытаясь привести себя в относительный порядок, только сквозь опущенные веки навязчиво пробивался мутноватый свет стоявшей у двери керосинки. Похоже, «заботливый» хуторянин, воспользовавшись нашей доверчивостью — ох, майор, майор — опоил нас своей настойкой, в которую подмешал что-то вроде снотворного. Затем связал нам троим за спиной руки и оттащил всех в хлев, поскольку запашок стоял соответствующий, да и периодически раздававшиеся блеянье с похрюкиванием свидетельствовали о том, что мы точно не в хате. Глухое рычание пса доказывало, что и он помогает своему хозяину нас охранять. Я снова открыл глаза, фокусируясь на окружающей обстановке. Медынцев и Сивцев, всё ещё без сознания, лежали напротив, и даже немного забавно было смотреть, как коза или козёл — отсюда мне было не видно, что там между ног — пытается сжевать галстук майора. Вот же франт, а я от своего галстука давно избавился, засунув его в карман, этот же до последнего щеголял.
Судя по всему, Опанас, сидевший ближе к выходу с поставленной между ног винтовкой, явно был настроен в отношении нас критически. Не знаю уж, за каким доктором он послал внука, а только сдавалось мне теперь, что сдаст он нас полицаям либо немцам, потому как если бы хотел сам нас кончить — то и не тянул бы. А может, хочет поизгаляться сначала? Ну-ну, это мы ещё посмотрим.
Между тем по полведра холодной воды, вылитые на майора и пилота, привели их в чувство. Осознав, в какое дерьмо мы все вляпались, оба принялись наперебой поливать хозяина грязью. Особенно, неожиданно для меня, старался Петрович, до этого, казалось бы, весьма сдержанный персонаж.
— Гнида ты фашистская, мразь и погань, — выплёскивал тот в адрес невозмутимого хуторянина. — Ну ничего, придут наши товарищи и отомстят за нас. Подвесят тебя, тварь, на первом же суку, будешь там болтаться в назидание всем.
Опанас терпел поток оскорблений минуты три, потом лениво поскрёб бороду и, прикрикнув на глухо рычавшего в нашу сторону волкодава, произнёс:
— Гаразд, послухав я вас, тепер ви послухайте мене. Я понишпорив у ваших кишенях, знайшов ось це, — он показал наши с Медынцевым швейцарские паспорта. — Зробленi спецiально для вас. Тут вашi фотографiи. Та й для втiкачiв ув'язнених виглядаїте ви занадто вгодованими.
Ну да, для сбежавших зеков выглядели мы довольно откормленными, тут майор легенду не особо продумал. Вообще после его необдуманных действий я начал сомневаться в профессиональных качествах моего куратора. Да и я хорош, пошёл у него на поводу. Сколько уже можно учиться на собственных ошибках?!
— А це от з тебе, хлопець, зняв.
Он достал из второго кармана мои очки и накладные усы. Мне оставалось лишь грустно вздохнуть.
— И за что же вы так русских ненавидите? — спросил я его, в общем-то наперёд зная ответ.
— Москалiв? За те, що нам жити спокiйно не дають. Що мiй батько, дiд, прадiд терпiли вiд москалiв. Москалi, жиди i поляки — ось нашi головнi вороги! ╤ ми будемо з ними боротися, доки не очистимо Галичину вiд ворогiв.
— А что же немцы? Им-то служите…
— Нiмцi звiльнили нас вiд полякiв, жидiв i бiльшовикiв. Дiйде i до них черга. Щось я розговорився з вами… Вночi невiстка бачила, як щось, що горить в небi падало. Так я думаю, що це був ваш лiтак. У нас тут, кажуть, в Тарнополi ї партизанське пiдпiлля, так вас, схоже, до них з Москви заслали допомагати. Та тiльки лiтак не долетiв трошки. Або куди ви летiли? Гаразд, це вже неважливо. Микола побiг на сусiднiй хутiр, i скоро сюди приидуть сват Януш у сином Петро. Там будемо вирiшувати, кiнчити вас або здати в комендатуру в Лановцах. Все зрозумiло? Мовчите? Значить, зрозумiли. А тепер якщо хтось ще раз щось скаже бюез мого дозволу — мiцно вдарю.
— Ты рот-то нам не затыкай, Иуда, — сказал я. — Вдарит он… Смотри, как бы тебе самому шею не свернуть.
— А я ж попереджав…
С этими словами Опанас положил винтовку на пол, поднялся и двинулся в мою сторону, явно намереваясь отвесить мне очередную оплеуху. Я только этого и ждал. Ну и что, пусть руки связаны, ноги-то свободны. Если бы Опанас знал, с кем связался, спеленал бы меня, как младенца. Но откуда ему было знать?! А потому удар ребром стопы под коленную чашечку вызвал у оппонента весьма неприятные ощущения. Настолько неприятные, что тот задохнулся от собственного крика и грохнулся на задницу, обхватив пальцами несчастное колено.
Не теряя времени, я принял вертикальное положение, и следующий удар носком ботинка в подбородок на какое-то время отключил Опанаса от действительности. И тут же пришлось отбиваться от пса, с басовитым рычанием пытавшегося добраться до моей шеи. Вот тут была целая проблема! Эта животина весьма ловко уворачивалась от ударов ногами, в то же время пытаясь вцепиться в какую-нибудь часть моего тела. Помог Медынцев. Он умудрился пнуть скакавшую рядом собаку, та на долю секунды отвлеклась, и этого мгновения мне хватило, чтобы провести удар ногой в голову. Что-то хрустнуло, после чего псина свалилась на бок, в агонии дёргая задними лапами. Похоже, удар пришёлся в височную область. Толерантные любители животных в будущем, вероятно, подняли бы вой по поводу убиенной собачки, но в тот момент я никакого сожаления от содеянного не испытывал. Тут выбора особого не было: либо я — либо этот волкодав размером хоть и не с телёнка, но достаточного, чтобы загрызть насмерть взрослого человека.
Теперь нужно было быстро освободиться. С этим проблем не возникло. Правда, запястья были перетянуты сыромятным ремнями на совесть, но против хорошо заточенной штыковой лопаты, весьма удачно стоявшей в углу хлева, и они оказались бессильны. Следом я освободил товарищей по несчастью, которые рвались этой самой лопатой чуть ли не расчленить предателя.
— Рано ещё его кончать, может, и пригодится нам этот Опанас, — сказал я. — Давайте-ка лучше скрутим его как следует, да и кляп в рот засунем, чтобы не создавал шум раньше времени.
Когда спелёнатый и мычащий Опанас лежал на заботливо накиданной подстилке из сена, я велел моим напарникам оставаться его стеречь, а сам отправился по душу невестки хуторянина. Винтовку я оставил товарищам. При Опанасе наших пистолетов и ножа не оказалось, на вопрос, где конфискованное у нас оружие, тот только ругался и сверлили нас ненавидящим взглядом. Устраивать допрос с пытками было некогда, нужно разобраться с его снохой, чтобы не подняла шум раньше времени.
Во дворе было уже темно, разве что на воротах висела всё та же керосиновая лампа, да светились оба занавешенных оконца горницы. Это не считая неверного света луны, пытавшейся протиснуться между облаками. Не вляпаться бы в коровью лепёшку… Тихо прокрался через сени, в полной темноте ориентируясь наощупь, неслышно толкнул дверь в горницу, петли которой, на моё счастье, оказались смазаны так же хорошо, как и двери во двор. Наталка прибиралась и одновременно напевала негромко грустную песню:
Душевно у неё выходило, я аж заслушался. Когда она, наконец, увидела меня, то замерла с тряпкой в руках и уже собралась закричать, так что я быстро шагнул вперёд, зажимая ей рот ладонью. Не исключено, что сват Опанаса с сыном уже к хутору подъезжают, и крик может их насторожить.
— Тише, красавица, не шуми, иначе беда будет. Ты лучше скажи, куда пан Опанас наше оружие дел?
— Що з ним? — спросила она, когда я убрал ладонь.
— Живой он и ещё вполне здоровый… пока.
Оба пистолета и нож лежали за занавеской прямо на подоконнике, видно, Опанас собирался перепрятать их более надёжно уже после разборок с нами. Посоветовав связанной на совесть Наталке не пытаться освободиться, я вернулся в хлев, где меня ожидали товарищи по несчастью. Один «ТТ» я отдал Медынцеву, второй оставил себе, как и нож, с которым обращался всяко лучше майора НКВД.
Поделиться книгой: