Манускрипт

— Вы вот что, товарищ Сорокин, — негромко сказал он, беря меня под локоток. — Песни у вас хорошие, за исключением этой… хулиганской… а вот с анекдотами поосторожнее. Они хоть и смешные, но не совсем политически правильные. Некоторые могут неправильно понять.

— А, вон вы о чём! Хорошо, буду осторожнее. Спасибо, что предупредили.

— Вот и ладно! Кстати, состоялся сеанс связи, сделали запрос насчёт вашей Варвары. Утром обещали дать ответ. А теперь идите, поспите, у нас хоть и не как в армии, где отбой и подъём по расписанию, но ночью нужно спать, а днём — бодрствовать. Спокойно ночи, товарищ Сорокин!

Утром, уже после того, как мы с Медынцевым и ещё несколько человек отправились добивать просеку, из Центра пришла радиограмма. Согласно указанию Москвы, Медведеву самому нужно было решать, оставлять Варю в своём отряде или отправлять самолётом в столицу. Уже по возвращении об этом мне рассказала сама Варя.

— И что же решил Дмитрий Николаевич? — с плохо скрываемой дрожью в голосе спросил я.

— А он тоже самоустранился. Говорит, если хочешь — оставайся, радисты нам не помешают, тем более отряд планирует расширяться. И смотрит на меня так, будто хочет разглядеть, что у меня за нутро. Какова я на самом деле.

— А ты что?

— Ну а что я, говорю, хочу остаться в отряде. Или, думаешь, нужно было в Москву лететь?

Эх, Варюха… Я прижал её голову к своей груди, запустив пятерню под косынку, в густой шёлк волос. Она послушно замерла, словно котёнок, только тихо сопела в воротник моей рубашки. И стало вдруг мне так тоскливо, что в горле встал ком, и ничего я не мог сказать, а только стоял вот так, с закрытыми глазами, и ловил запах её волос, её тела, пахнувшего почему-то топлёным молоком, не обращая внимания на поглядывавших в нашу сторону с удивлением партизан.

Наконец я нашёл в себе силы оторвать Варю от себя и посмотреть ей в глаза. Она глядела на меня снизу вверх, и в её взгляде можно было прочитать целую гамму невысказанных чувств.

— Ты уже взрослая девушка, и сама должна решать за себя. Я могу лишь принять твой выбор, либо не принять, но влиять на него не имею права. Что ж, ты приняла такое решение, и я его принимаю. Хотя мне было бы спокойнее, находись ты в Москве или даже в этой… в Пензе.

— То есть ты… Я тебе небезразлична?

— А ты это только сейчас поняла?

По её щеке поползла слеза, и вот тут я не сдержался — наклонился и поцеловал Варю в губы. Поцелуй получился долгим и сочным, потому что был обоюдным. Секунды спрессовались в минуты, часы и дни, мы целовались, казалось, целую вечность, даже не думая, какой переполох вызываем в лагере своим поведением.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мы, раскрасневшиеся, будто старшеклассники на первом свидании, наконец-то отлипли друг от друга. И тяжело дышавшая Варя, грудь которой под блузкой так возбуждающе поднималась, тут же отвела глаза в сторону, кусая опухшие губы.

— Ефим, ты извини меня, что я тебе тогда в лицо плюнула и подонком назвала…

— Брось, наоборот, ты держалась молодцом, я тобой горжусь, — улыбнулся я и вдруг даже неожиданно для самого себя выпалил. — Варя, ты выйдешь за меня?

— Что?!

Она чуть отстранилась, глядя на меня взглядом, в котором смешались удивление и радость.

— Выходи за меня, — повторил я.

— Ефим, сейчас такое время, идёт война…

— Я всё понимаю, любимая, поэтому и не требую сегодня же бежать в ЗАГС, тем более что здесь его нет. Просто обещай, что как только война закончится — мы поженимся.

Прошла секунда, другая, и Варя тихо выдохнула:

— Хорошо, я согласна!

Ну а дальше я подхватил Варю на руки и закружил, заставив её обвить руками мою шею, а зевак, которые вряд ли слышали содержание нашего разговора, прокомментировать сие действо смешками и одобрительными возгласами.

— Что это у вас тут за повод выглядеть такими счастливыми?

Медведев стоял от нас в нескольких шагах и не без удивления взирал на происходящее безобразие.

— Да, вот товарищ полковник, сделал Варе предложение руки и сердца, — ставя любимую на землю и глупо улыбаясь, ответил я.

— Предложение? Хм… А она что?

— А я согласна, — сказала сама за себя Варя, также не в силах скрыть свои эмоции, и ещё сильнее прижалась ко мне, словно боялась, что я испарюсь.

— Ну что ж, поздравляю! Неожиданно… Это у вас что же, случился скоротечный роман?

— Почему скоротечный? Мы с Варей знакомы уже пять лет, просто лишний раз об этом не говорили. Мне пришлось долго жить в Америке, а тут встретились благодаря счастливому случаю.

— Пять лет? Ого! Хотел бы я послушать вашу историю, да не буду навязываться. Вот только когда вы жениться собираетесь? Вам, Ефим Николаевич, и вашему товарищу завтра ночью предстоит вылет в Москву, а ваша суженая вроде бы изъявила желание остаться в отряде.

— А как только война закончится — так и распишемся, — сказал я. — Заодно и проверим свои чувства. Хотя… Думаю, прошедшие годы уже сами по себе стали серьёзной проверкой.

— Так, может, вам и палатку на сегодня отдельную выделить? Так сказать, брачная ночь, всё такое…

— Да вы что! — округлила глаза Варя. — Представляете, что люди подумают?!

Честно говоря, я бы не отказался провести эту ночь рядом со своей невестой, но, видно, в это время у настоящих комсомолок не было принято до свадьбы спать с женихом в одной палатке. Она вон и после поцелуя всё никак в себя не придёт, румянец так и не сходит с её очаровательных, украшенных ямочками щёчек.

— Ну, как знаете, — ухмыльнулся командир отряда. — Товарищ Сорокин, мне тут бойцы рассказывали, что вы на вырубке в свободное время продемонстрировали умение бросать топоры и ножи.

— Было такое.

— Может, и нам покажете?

— М-м-м… Почему бы и нет?

Мастерство, как говорится, не пропьёшь. Демонстрация возможностей российского спецназовца на толстом стволе старого дуба, на коре которого по-быстрому мелом изобразили человеческий контур, произвела на партизан неизгладимое впечатление. Некоторые попробовали повторить мои трюки, но до меня им было далеко.

— А в рукопашной вы как? — спросил Медведев, когда улеглись восторги по поводу увиденного.

— Думаю, неплохо. Владею несколькими стилями борьбы.

— Не против показать кое-что?

— Да легко! Кто будет соперником?

— А вон, Коля Королёв, известный боксёр, между прочим. Я ему жизнью обязан, он меня по брянским лесам зимой раненого волок на себе несколько километров.

Ого, да тут что ни партизан — то легенда! Про Королёва я читал когда-то, что знаменитый боксёр партизанил, а вот что был в составе отряда «Победители» — как-то упустил.

— Из уважения к герою сильно бить его не буду, — улыбнувшись, заявил я, вызвав тем самым хохот зрителей, среди которых оказался и сам Королёв.

— Ну-ну, — ухмыляясь, встал в стойку обладатель небольшой русой бородки, — посмотрим, на что ты годен.

Боксировать с Королёвым я не собирался, а потому просто его нейтрализовал, используя резкие удары пальцами в нервные узлы. Когда соперник с удивлением понял, что руки его почему-то не слушаются, полковник остановил поединок.

— Минут через тридцать всё придёт в норму, — утешил я удивлённого боксёра.

— Эх, жаль, что вас забирают, — вздохнул Медведев. — А задержись подольше — могли бы научить моих ребят и железки кидать, и такой экзотической борьбе, им бы пригодилось.

— Ну, до завтрашней ночи ещё есть время, мог бы и поучить кое-чему. Хотя, конечно, таким вещам учатся годами.

— К сожалению, сейчас нам не до этого. Большая часть отряда этой ночью идёт в Ровно, попытаемся освободить схваченных подпольщиков, да и вашего пилота заодно. Так что бойцы сейчас должны отдохнуть, набраться сил перед ночным рейдом.

— Штурмом будете брать эту церковь? — спросил я, чувствуя внутреннюю дрожь.

— Придётся, другого выхода нет. Будет отвлекающий маневр с взрывом железнодорожного моста через речку Устье. Когда на тот участок оттянется часть гарнизона — будем штурмовать церковь.

— Чёрт…

— Что такое?

— Я бы вам очень пригодился этой ночью. Только понимаю, что вы меня всё равно не возьмёте с собой.

— Ни вас, ни товарища Медынцева, таков приказ вышестоящего руководства, и я не имею права его нарушать. Хотя, уверен, от вас была бы несомненная польза.

После отбоя мы с Медынцевым так и не могли уснуть, прислушиваясь, как бойцы собираются в ночной рейд к Ровно. В палатке мы остались втроём, считая травмировавшегося на вырубке лесополосы Тимофея Жаботы. Парень сильно переживал, что из-за одного неловкого движения повредил руку и лишился возможности поучаствовать в рейде. Но тут уж понятно, считай, лезвием топора до кости пропорол, пришлось даже швы накладывать. Поневоле вспомнилась история о зеке из Ухтпечлага, оттяпавшего себе на лесоповале полладони. Хотя, там-то это было сделано специально, а здесь — нелепая случайность.

— Пойдёмте, что ли, ребят проводим, — предложил Василий Карпович. — Похоже, всё уже, уходят.

Мы выбрались из палатки. Ярко горели костры, пронзительно звенели комары, а в лагере происходило броуновское движение. «Стройся!» — вдруг раздались чьи-то крики. Хаос тут же упорядочился, бойцы деловито принялись занимать свои места в шеренге.

Я почувствовал прикосновение — подошла Варя. Она прижалась к моему плечу, глядя на ожидавших дальнейшей команды партизан.

— Товарищи! — услышали мы голос Медведева. — Сегодня нам предстоит выполнить очень серьёзное задание, и я сразу предупреждаю, что не все вернутся обратно. Но знайте, что мы рискуем своими жизнями ради спасения наших товарищей из подполья, которых фашисты собираются прилюдно казнить на потеху гауляйтеру Украины. Уже готовы виселицы и костры. Наш святой долг — не допустить этой средневековой расправы. Если среди вас имеются такие, кто чувствует себя не готовым, кто сомневается в своих силах — сделать шаг вперёд… Что ж, вижу, таких нет. Спасибо, братцы, вам от имени всех советских людей. А теперь нале-е-е-во! Ша-а-агом марш!

Цепочка из примерно семидесяти человек молча потянулась в темноту, которую бессильно пыталось разорвать пламя нескольких факелов, распределённых по всей длине отряда. Оставшиеся — в основном женщины и несколько человек из охранения лагеря — провожали их взглядами, как и мы с Медынцевым и Варей.

— А ведь и правда кто-то не вернётся обратно, — прошептала она, ещё сильнее стискивая пальцами моё предплечье.

Я молчал, стиснув зубы. А спустя минуту мягко оторвал Варю от себя, и сказал, глядя ей прямо в глаза:

— Любимая, я никогда себе не прощу, если буду сидеть здесь, оберегая собственную шкуру, в то время как там гибнут наши товарищи.

После чего простился с ней крепким поцелуем в губы и нырнул в палатку, где хранилось наше с Медынцевым оружие, сначала конфискованное при нашем пленении партизанами, а затем возвращённое по приказу Медведева. Сам не знаю, что подтолкнуло меня быстро натянуть на себя немецкую форму. Взял приглянувшийся мне «люгер» и «шмайссер» с запасным рожком, на пояс повесил нож. На выходе из палатки путь мне преградил Медынцев.

— Товарищ Сорокин, это что такое? Вам же… нам с вами приказано никуда отсюда не отлучаться до прибытия самолёта. И почему вы переоделись в гитлеровца?

— Василий Карпович, я думаю, вы меня уже успели изучить и понимаете, что не в моих правилах жаться в сторонке, когда товарищи идут на боевое задание. А форма… Подумалось, что может пригодиться.

— Да что вы один-то там сделаете?! Ваше появление ничего решит, а шальную пулю схлопотать — легче лёгкого!

— Товарищ Медынцев, все мы ходим под Богом. А если не пойду — как буду своей невесте в глаза смотреть?

Стоявшая рядом Варя после этих слов кинулась мне на шею, а я прижимал её к себе и думал, что как-то пафосно получилось. Но время такое, героические свершения зачастую подкреплены лишь голым энтузиазмом, как тот же Павка Корчагин надрывался на строительстве узкоколейки. Или вон бойцы в атаку шли с именем Сталина на устах, и ведь правда готовы были отдать за него свою жизнь. Так что не я первый, не я последний.

Нагнать отряд получилось, к счастью, до того момента, как арьергард скрылся в болотах. Замыкающим с жердью в одной руке и факелом в другой шёл тот самый Леонов, которому пришлось извиняться перед Варей за «немецкую подстилку». Заслышав, что его догоняют, бросил жердь и направил ствол ППШ в мою сторону.

— Свои это, Леонов, — негромко крикнул я. — А то ещё пальнёшь сдуру.

— Вы!.. Вы что тут делаете, да ещё в немецкой форме? Вы должны находиться в лагере и ждать отправки на Большую землю.

— Чем вам моя форма не нравится? А на Большую землю я ещё успею, а пока решил вот помочь товарищам разворошить это осиное гнездо. И не старайтесь, товарищ Леонов, вернуть меня не получится.

— Я вынужден доложить командиру отряда.

— Докладывайте, но и он меня не остановит.

— Да вот хрена лысого получится доложить, тут можно идти только цепью. Вот выберемся на сушу — тогда доложу. А пока держитесь за мной.

Только мы двинулись догонять отряд, как сзади посылалось шлёпанье по воде. Обернулся — Медынцев. В отличие от меня переодеваться он не стал, либо просто боялся потерять драгоценные секунды.

— Чёрт, чуть снова не свалился в омут, — сказал тот недовольным голосом. — Хорошо что недалеко ушли, по факелам ориентировался… Ну что вы так на меня смотрите, Леонов?! Не мог же я оставить своего подопечного без присмотра. Буду следить, чтобы без нужды не лез на рожон.

Леонов выругался сквозь зубы, а я только вздохнул. Что ж, Василия Карпович можно понять, случись что со мной — ему в Москве голову оторвут.

На сушу мы выбрались примерно через час, и Леонов сразу двинулся вперёд, докладывать руководству. Спустя несколько минут вернулся уже в сопровождении Медведева.

— Что это ещё за самоуправство?! — с ходу начал полковник на повышенных тонах. — Кто вам разрешил покидать лагерь?

— Совесть разрешила, — упрямо ответил я. — Как советский человек, не имею права трястись за свою шкуру, когда товарищи подставляют себя под пули. Или вы на моём месте поступили бы по-другому?

— Ну знаете, если каждый из нас будет плевать на приказы вышестоящего руководства… Надеюсь, что вы останетесь живы, и в Москве вам зададут хорошую трёпку. Ещё, чего доброго, и я из-за вас пойду под трибунал. А уж если с вами что-то случится…

— Обещаю, что буду себя беречь… по мере возможностей. Но уж пострелять во врага из кустов — дело святое. А может и как немец сгожусь.

— Я прослежу, чтобы он не лез в самое пекло, — подал голос Медынцев. — Мне тоже не хочется идти под трибунал.

— Чёрт с вами, — после паузы выдавил из себя Медведев. — Вижу, что вы упёртые. Раз уж втемяшили себе в голову — придётся вас тащить с собой. Назад уже не отправишь, дорогу через болото вы сами не найдёте. А выделять вам бойца, когда каждый человек на счету — слишком большая роскошь. Надеюсь, что у вас хватит ума и впрямь не лезть вперёд батьки в пекло. Пострелять — постреляйте, но под вражеский огонь не суйтесь… Леонов, давай гаси факел, дальше идти с огнём опасно, город не так уж и далеко.

И ушёл вперёд, догонять авангард отряда, который постепенно погружался в сумрак. Дальше часа полтора мы шли в слабом отблеске изредка появлявшегося в промоинах туч полумесяца, чуть ли не ежесекундно рискуя получить веткой в глаз, так что я на всякий случай брёл, опустив голову и прищурившись. Наконец спереди по цепочке послышалось: «Приготовиться». К чему готовиться — я понял через несколько минут, когда хвост отряда подтянулся к окраине Ровно. Как-то так получилось, что я оказался уже впереди, рядом с Медведевым.

Залегли в придорожных кустах, выясняя обстановку. Было тихо, лишь где-то вдалеке брехала собака, а под уличным фонарём метрах в семидесяти от нас на завалинке, негромко переговариваясь, мирно попыхивали цигарками двое полицаев.

— Николай, Королёв, — негромко окликнул полковник моего недавнего противника по спаррингу, который так же негромко откликнулся. — Видишь вон тех двоих? Похоже, местные, полицаи. Сможешь тихо снять?

— Попробуем.

— Подождите, — шепнул я.

— Что ещё, — недовольно покосился ан меня Медведев.

— Давайте я возьму их на себя. В немецкой форме подобраться к ним будет куда легче.