Манускрипт

— Да как вы смеете?!! — аж задохнулась от возмущения Варя.

— Ты, мужик, базар-то фильтруй, — в сердцах перешёл я на феню. — А то ведь поплатишься за свой длинный язык.

— А ну быстро оружие на землю! Ишь ты, угрожать вздумал… Я так думаю, это немец-перебежчик. Поволжский какой-нибудь, его Советский Союз кормил, поил, одевал, учил бесплатно, а он решил переметнуться к фашистам. Ну-ка, руки за спину! Изюмов, вяжи их… Только «парабеллум» у барышни сначала конфискуй. И не вздумайте дёргаться!.. Ну что, Изюмов, надёжно связал?

— Вы же знаете, товарищ Леонов, что лучше меня узлы в отряде никто не вяжет.

— Знать-то знаю… Так, теперь вперёд, и не оборачиваться! И рот не вздумайте открывать, стреляю без предупреждения. Поняли меня? Идти не так уж и далеко. Власов! А ты автомобиль куда-нибудь поглубже в лес загони. Через топь он не пройдёт, но ещё может пригодиться.

«Не так уж и далеко», как выяснилось — это около пяти километров вглубь леса на своих двоих, а потом ещё и пару километров через топь. Чтобы не провалиться, приходилось идти след в след, а сохранять равновесие со связанными за спиной руками было довольно затруднительно. Неудивительно, что в какой-то момент Медынцев оступился, и его, нахлебавшегося ряски, едва вытянули за шкирку, ещё и пригрозив в следующий раз бросить в болоте. Мне, пусть и в уже нормальных сапогах, приходилось вдвойне нелегко. Я буквально чувствовал, как лопаются на ногах мозоли. Однако наши пленители устраивать привалов не собирались, так что пришлось мне терпеть страдания до самого лагеря, куда я ввалился с сапогами, полными болотной жижи.

Нашу группу встретили удивлённо-радостные взгляды, сопровождаемые возгласами плана: «О, молодцы, немцев в плен взяли!» Тут было как минимум человек пятьдесят, каждый занимался своим делом. Один штопал штаны, второй чистил затвор от винтовки, третий брился, приспособив маленькое зеркальце на обрубок сучка на уровне головы. Попались на глаза и две женщины. Одна, коренастая и плотная, варила что-то в большом чане на костре, а другая, невысокая и смуглая, стирала бельё в корыте, используя стиральную доску. При этом крайне редко слышалась украинская речь.

— Вон к той палатке двигайте, — подтолкнул меня прикладом винтовки Изюмов.

Впрочем, в направлении палатки мы успели сделать лишь несколько шагов, так как полог откинулся, и навстречу нам вышли двое, одетых в советскую, перетянутую ремнями офицерскую форму. Впереди шёл высокий, подтянутый полковник, с лицом, выбритым до синевы, на вид мой ровесник. Второй, в звании майора, державшийся позади, выглядел его ровесником.

— Вот, товарищ Медведев, немцев взяли, — кивнул на нашу группу Леонов, которому мне всё ещё хотелось заехать по физиономии за неуважительное отношение к женщине. — По-нашему балякают не хуже, чем мы с вами. И баба с ними.

— Медведев, Дмитрий Николаевич? — воскликнул Медынцев. — Тот самый полковник Медведев! Так я о вас слышал, отряд «Победители»!

— И сколько ваше командование даёт за мою голову? — усмехнулся тот. — Тысяч десять рейхсмарок уже есть?

— Тут вот ещё документики ихние, — не унимался полиглот. — Вот этот — майор интендантской службы Вилли Фогель, а этот — ефрейтор Дитрих Вальке. Только физиономии другие. А вот ещё, вообще швейцарские паспорта, на Йохана Майера и Карла Шульца. Один-то точно похож, а второй тут какой-то усатый в очках. Ну а баба эта вроде как из Луцка, Ляшенко её фамилия.

— Может быть, нас всё-таки развяжут и мы поговорим нормально? — предложил я. — А то всё это начинает напоминать мне дешёвый фарс.

— И в самом деле, — добавил Медынцев, — давайте уже, наконец, разберёмся, что к чему. И вообще нам нужно связаться с Большой землёй, доложиться, что с нами, а то там, наверное, нас уже похоронили.

— Думаю, пока освобождать вас рано. Мало ли какой фортель выкинете. А вот выслушать — выслушаем.

— Тогда, может быть, присядем? А то у меня от прежних сапог кровавые мозоли на ногах.

Расположились впятером в кружок кто на ящиках, кто на деревянном чурбачке.

— Итак, мы вас внимательно слушаем.

В течение следующих двадцати минут я рассказывал нашу историю, начиная от нашего с Медынцевым вылета с Кубы под личиной граждан Швейцарии и заканчивая пленением партизанами. Я старался не задерживаться на деталях, но лишнего не болтал, в частности, про то, ради чего меня ждали в Москве. Поведал о хуторе, где едва не оборвались наши жизни, о враче из Лановцов, согласившейся приютить многострадального пилота, рассказал, как удалось завладеть немецкой формой, как в Изяславле встретил свою старую знакомую, чьи товарищи-подпольщики томятся сейчас в бывшем храме… По ходу моего повествования Медведев пару раз меня прерывал с просьбой уточнить некоторые детали.

— О подпольщиках мы знаем, — хмуро констатировал командир отряда, когда я закончил свой рассказ, — и сейчас думаем, как им помочь. А историю вы нам, Ефим Николаевич или кто вы там на самом деле, рассказали презанятную, хоть книжку пиши. Где, говорите, тела немцев из патруля оставили? Леонов! Представляешь, где это? Давай-ка, бери Изюмова, проверьте эту полянку, только аккуратно.

— Леонов, и нашу гражданскую одежду захватите, — крикнул я вдогонку. — Она там под сиденьями.

Поймав на себе взгляд Медведева, я пояснил:

— Не всё же время нам немцами ходить, правильно?

— Хм, в целом мыслите верно. В общем, у нас тут сеанс связи с Центром через… через тридцать четыре минуты, отправим по вам и по девушке запрос. Пусть они там всё по своим каналам выяснят, и в ответной радиограмме утром скажут, те ли вы, за кого себя выдаёте. Если же нет… Ну, не маленькие, сами всё понимаете. И даже убитые немцы, если таковые найдутся, вам не помогут.

Мы с Медынцевым и Варей переглянулись, и Василий Карпович выразил общее мнение, что выбора у нас всё равно нет, и что там, в Москве, должны разобраться. А пока нам было предложено посидеть под охраной, и рекомендовано не производить необдуманных действий во избежание ответных действий, способных причинить существенный вред нашему здоровью.

— И что же нам, в таком виде до утра предлагаете находиться? — возмутился Медынцев. — Мне вот, например, по маленькой нужде приспичило, под себя, что ли ходить?!

— Товарищ Медведев, — добавил я от себя. — Даю слово, что мы будем вести себя тихо, и ни на кого кидаться не собираемся. А из вашего лагеря и так не убежим. Потому что весь путь через болота, которым нас вели, запомнить просто нереально.

Командир отряда нахмурился, видно было по его лицу, как он решает в уме эту задачу. Прошло около минуты, прежде чем он ответил:

— Есть в ваших словах резон. Я-то вижу, что не похожи вы ни на немцев, ни на предателей. Но давайте всё же дождёмся возвращения Леонова. Пусть он или подтвердит, или опровергнет факт того, что вы отправили на тот свет нескольких фашистов.

— Я не выдержу, — честно предупредил Медынцев.

— Хм, вот ведь… Плучек, — подозвал Медведев носатого бойца. — Развяжи задержанного и отконвоируй его до ближайших кустов. Как дело сделает — снова руки ему захомутай.

Так и сидели мы, пока не вернулся Леонов с докладом и кое-какими вещдоками. Увидев в его руках свёрток с нашей одеждой, я облегчённо выдохнул. А тот кинул взгляд в нашу сторону и нырнул в командирскую палатку, откуда уже вышел в сопровождении Медведева и молчаливого майора.

— Что ж, ваша версия нашла своё подтверждение. Убитые немцы всё ещё там, где вы их бросили. Руки мы вам развяжем, но боец приглядывать за вами будет по-прежнему. Леонов, верни им одежду, пусть переоденутся… А пока будем ждать утренней весточки с Большой земли. А Сергей Трофимович сейчас распорядится, чтобы вас покормили, как раз время к ужину, — повернулся он к своему товарищу. — Кстати, знакомьтесь, Стехов, мой заместитель по разведке и комиссар отряда.

Еда была непритязательной, но питательной. Каждый из нас получил по миске варёной картошки с тушёнкой и по кружке обжигающего кипятку, в который добавили какую-то пахучую траву. Плюс по небольшому куску сахару, чтобы, видно, жизнь показалась слаще.

Так же под конвоем нас каждого сопроводили опять же по нужде, а перед отбоем к нам подошёл Стехов.

— Сейчас вас устроят на ночлег, только, уж не обижайтесь, снова придётся руки связать. Сами понимаете, мы обязаны принять все меры предосторожности.

— Опять, — вздохнула Варя, сводя запястья за спиной.

Нам выделили место у костра, огонь в котором поддерживал наш охранник по имени Петя. Мы лежали, подложил под головы скатанные части немецкой экипировки. Караульщный, глядя в сполохи пламени, что-то тихо напевал себе под нос, я так и не понял, что именно, тогда как мелодия показалась мне смутно знакомой, но не более того. Комары, будто привлечённые светом костра, буквально роились над нами, да ещё мешали путы, отчего приходилось лежать на боку, не говоря уже о том, что и мысли разные лезли в голову. Я лежал лицом к Варе, видел её очертания, и шептал, что всё будет хорошо, а сам откровенно завидовал Медынцеву, похоже, видевшему уже седьмой сон.

Утром мы с нетерпением и тревогой ждали очередного сеанса связи с Москвой. Пока суд да дело, нам развязали руки и снова под конвоем сводили до кустов. После чего разрешили умыть физиономии из тазика и накормили завтраком. На этот раз была гречневая каша с добавлением постного масла. Кашеваром была та самая плотного сложения женщина, откликавшаяся на имя Зинаида. Между делом Петя проболтался, что в отряде несколько женщин, в том числе руководитель разведгруппы Мария Фортус. А та смуглянка — самая настоящая испанка, все зовут её просто Африка, потому что запомнить полное имя и фамилию очень сложно. И, кстати, от неё в том числе зависело, расстреляют нас или примут как своих, потому что эта Африка была заброшена сюда в качестве радистки.

— Твоя коллега, — подмигнул я Варе, пытаясь поднять ей хоть немного настроение.

Связистка сидела под навесом примерно до половины десятого, периодически отстукивая «морзянку», но по большей части что-то записывая карандашом на листе бумаги. Наконец сняла наушники, повернув тумблер, выключила рацию и понесла листок в командирскую палатку, почти тут же выйдя обратно. Спустя пару минут появились Медведев и Стехов. В руках у командира отряда была та самая бумажка, исписанная мелким, убористым почерком. По глазам Дмитрия Николаевича нельзя было догадаться, какой вердикт он готов сейчас озвучить, и я сглотнул застрявший в горле ком. Конечно, глупо было бы получить пулю от своих, но пути Господни, как говорится, неисповедимы.

— Что ж, на ваше счастье всё разрешилось, — улыбнулся Медведев как старым товарищам. — По описанию и вы, и ваш товарищ подходите, паспорта выданные на граждан Швейцарии, также совпадают. Примите обратно ваше оружие, а также наши извинения, хотя, сами поймите, мы обязаны были всё тщательно проверить.

— Всё это хорошо, а что дальше? — спросил Медынцев.

— Похоже, что ваш товарищ весьма важная птица. Москва велела беречь Сорокина как зеницу ока, а через два дня они высылают сюда самолёт. Правда, придётся обустроить полукилометровую взлётно-посадочную полосу, но ничего, справимся. Заодно нам доставят кое-какие продукты и оружие.

Фух ты, аж от сердца отлегло. А то ведь, чего доброго, и меня пустили бы в расход, и Медынцева с Варей. Кстати…

— А Варя? — спросил я.

— А что Варя?

— Ну, ей-то что делать? Оставаться с вами или с нами лететь?

— Насчёт неё инструкций не поступало. Это уж вы сами решайте. Хотя… У нас завтра вечером очередной сеанс связи, заодно и спросим про вашу подругу.

— И кстати, не мешало бы вашему товарищу перед ней извиниться.

— А что такое?

Я вкратце пересказал историю нашего задержания и выражения, которые были озвучены в наш адрес и адрес Вари. Когда прозвучали извинения от Леонова, хоть и высказанные без особого энтузиазма, Медведев вспомнил о нашем пилоте.

— Думаю, что не мешало бы его забрать из Лановцов. Он всё-таки находится там в серьёзной опасности, равно как и врач Штольц. Те, с хутора, знают, что вы искали врача, сами же и посоветовали. Относительно Голды Соломоновны я слышал, хорошая женщина, и врач толковый, думали, привлечь её в отряд, а то у нас Альберт Вениаминович один не справляется, нужен помощник. Да и молодой он, после института нам был придан, на ходу учиться приходится. Сегодня отправим за ними людей, надеюсь, всё у них ещё в порядке. А с этими хуторянами разберёмся. У нас в отряде есть местные, они должны знать семейку этого Опанаса. Пока же отдыхайте, приводите себя в порядок. Или, если хотите, можете помочь на вырубке лесополосы для самолёта. Тут неподалёку есть небольшая просека, мы её только удлиним и хворост по краям для сигнальных костров наложим. Ночью с воздуха будет видно нормально.

— Вроде ноги поджили немного, чем без дела сидеть, пожалуй, помогу. Василий Карпович, вы со мной?

— А что ж, почему бы и не поработать. Вы бы только, товарищ Медведев, разрешили нам нормальную одежду взять, она у нас в «Хорьхе» припрятана. А то надело уже немчурой выглядеть.

— А что, форма серьёзная, видная, — усмехнулся Стехов. — Вон Николай Иванович щеголяет, она на нём как влитая, так и хочется перед ним встать навытяжку.

Он кивнул в сторону подтянутого мужчины средних лет, одетого в форму пехотного обер-лейтенанта. На груди Железный крест 1-го класса и «Золотой знак отличия за ранения», ленточка Железного креста 2-го класса, продёрнутая во вторую петлю ордена, лихо сдвинута набекрень пилотка. На безымянном пальце левой руки поблёскивает золотой перстень. Стоит, и как ни в чём ни бывало живенько так общается с поварихой, показывая на котёл над костром.

— Что за Николай Иванович?

— Кузнецов, вряд ли вы о нём слышали, его всего несколько дней как из Москвы прислали. Будет выполнять спецзадания под видом немецкого офицера. В Москве о нём особо не распространяйтесь, информация вообще-то засекреченная. Сегодня отправляется на своё первое задание в Ровно, разведает, что там со схваченными подпольщиками, есть ли шансы им как-то помочь.

Ого, тот самый Кузнецов! Вот уж не думал, что доведётся когда-нибудь встретить легендарного разведчика. Его биографию я знал, к сожалению, довольно поверхностно, поэтому не мог сразу сопоставить отряд «Победители» и имя Кузнецова. Или, может, после моего вмешательства в ход истории он оказался в составе отряда, а на самом деле его здесь быть не должно? Сейчас уже неважно. Главное, я помнил, что он должен погибнуть где-то на Львовщине весной 1944-го, наткнувшись на отряд УПА. Может и впрямь вектор исторических событий отклонился настолько, что этого не произойдёт, но исключать подобную возможность было нельзя. Хорошо бы как-то предупредить Кузнецова, но как? Не скажешь же ему, что я из будущего… Если только уже в Москве кого-то из тех, кто в курсе моей биографии, попросить приглядывать за разведчиком, пусть его вообще весной 44-го отзовут в столицу или переведут в другой регион.

— Слушайте, может, мы тогда на нашем «Хорьхе» и метнёмся в Ровно? Два офицера и ефрейтор-водитель, компания уже как-то солиднее выглядит. Тем более что у меня неплохая легенда, заявлюсь под видом заблудившегося интенданта.

— Вот не сидится вам спокойно, Ефим Николаевич! Сказано же, беречь вас пуще глаза, а вы всё куда-то рвётесь. Нет на то моего согласия, равно как и согласия товарища Медведева. Идите вон лучше помогайте просеку вырубать, если вам ваши больные ноги это позволят. А ваш товарищ, — он поглядел на Варю, — пока поможет нашим женщинам по хозяйству.

Через полчаса мы с Медынцевым, переодетые в прежнюю одежду и вооружённые топорами, тащились вместе с ещё полутора десятком партизан, углубляясь в лес по едва заметной тропке. Я шёл и думал, что ангел-хранитель за мной всё-таки приглядывает, в очередной раз разрули ситуацию, которая могла сложиться не самым лучшим образом. Что ж, надеюсь, на том свете удастся крылатого отблагодарить лично. Правда, торопиться на эту встречу не резон, всему своё время.

Глава IX

Всё-таки махать топором несколько часов подряд — занятие весьма энергозатратное. С другой стороны, такая механическая работа позволяет отвлечься от посторонних мыслей. Так что под вечер в лагерь потаёнными тропами, снова через болото — мы с Медынцевым оставили трофейные сапоги — возвращались порядком измотанные и голодные как черти. С удовольствием набросились на ужин, состоявший из перловки с всё той же тушёнкой, галет и непременного травяного чая.

Варя сидела со своей миской рядом с нами, по ходу дела рассказывая, как прошёл день. Глядя на её покрасневшие пальцы, я соглашался, что стирать вручную одежду в таком количестве, да ещё и в холодной воде — занятие ничуть не более лёгкое, нежели валить лес. Ручей протекал неподалёку, и после ужина мы с Медынцевым, оголившись по пояс, занялись гигиеническими процедурами.

Скучал ли я по комфорту своего номера в «Grand Palace» и по тем удобствам, которые там имел? Не буду врать, было такое, но в то же время и в этой деревенской простоте имелась своя романтика, как бы это ни банально звучало. Понятно, что всё хорошо в меру, месяц ещё можно пожить в подобных условиях, потом начинаешь тяготиться. Я не представлял, как партизаны могли жить в лесах годами, даже мой чеченский опыт, где мне не раз приходилось ночевать в лесах и горах, не мог склонить чашу весов в сторону такого образа жизни.

В течение дня Варя узнала, что в отряде помимо засланных из Москвы людей уже появляются и местные, которым новая власть поперёк горла. В их числе — несколько поляков и евреев. Просятся и семейные, но таскать с собой стариков и детей партизаны пока не готовы. Выяснила, что помимо Африки в отряде есть и другие испанцы, в частности, техник Ривас, а также бойцы Антонио Бланко и Ортунио Фелиппе.

А уже поздно вечером вернулась группа из трёх человек, под видом местных жителей ездившая в Лановцы на одолженной у знакомых в пригороде Ровно подводе. И вернулась с неутешительными новостями. Голду Штольц и прятавшегося у неё в подполе пилота арестовали и переправили также в Ровно, сейчас они содержатся в той же самой церкви, что и луцкие подпольщики.

— Товарищ командир, — обратился я к проходившему мимо Медведеву.

— Что-то хотели, товарищ Сорокин?

— Это правда, что Штольц и наш пилот были схвачены и сейчас содержатся в той же церкви, что и подпольщики из Луцка?

— Хм, наши уже проболтались? Не умеют, черти, держать язык за зубами… Ну да, есть такое. Я понимаю, о чём вы думаете, и повторяю, что мы сейчас прорабатываем план по освобождению захваченных в плен товарищей. Не могу ничего обещать, но мы приложим все усилия.

— А может, я могу быть чем-то полезным?

— Чем, например?

— Учитывая наличие немецкой формы и знание языка, я мог бы проникнуть…

— Не надо никуда проникать. Москва дала команду охранять вас до прибытия самолёта, я уж даже подумал, что зря вам разрешил в лес сегодня ходить.

— Противно чувствовать себя хрустальным яйцом, — пробормотал я себе под нос.

— Хрустальным яйцом? Хм, забавное сравнение, — хмыкнул Медведев. — Однако приказ есть приказ. Тем более у нас уже есть человек, которому и форма к лицу, и языком владеет не хуже настоящего немца. Он как раз утром должен встретиться на окраине Ровно со связным, доложить обстановку. Как вы, кстати, сильно устали сегодня?

— Ничего страшного, бывало и хуже. Завтра нужно будет ещё немного поработать, чтобы привести полосу в более-менее приличное состояние.

— Да, мне уже доложили, там работы буквально на несколько часов. Тогда отдыхайте и не забивайте голову посторонними мыслями.

Впрочем, укладываться на ночлег в палатке, куда нас с Медынцевым определили, было ещё рано. Варю, кстати, поселили к женщинам, у них там на троих было попросторнее. Мы решили подсесть к одному из костров, вокруг которого собралось десятка полтора партизан. Народ курил ядрёный самосад, благодаря чему назойливые комары облетали этот кружок стороной. Однако при нашем появлении разговоры стихли, хотя место нам всё же освободили. Присутствующие не без интереса поглядывали в нашу сторону. Краем уха кто-то уже наверняка слышал, что я важная птица, хоть и без подробностей, и понятно, что у людей моя персона вызывала живой интерес.

— Ну что, народ, скучать вам тут не приходится? — спросил я, чтобы как-то разрядить обстановку.

— Да разве ж немцы дадут скучать, — откликнулся один из партизан, рябой лицом. — Вернее, сначала мы им не даём, а после уже они нам.

Все засмеялись, чувствовалось, как вызванное нашим появлением напряжение понемногу спадает. Чтобы развеять его совсем, я решил добавить позитива.

— Ладно, слушайте анекдот в тему. Проходит сорок лет после окончания войны. И вот внучок подходит к деду и просит: «Дедушка, расскажи, как ты в войну партизанил?» «Ну, вот помню: сижу как-то в кустах возле железной дороги…» «Вражеского поезда ждешь?!» «Ну… Одно другому не мешает».

Дружный смех заставил подтянуться к нашему костру ещё нескольких человек, среди которых я заметил и Стехова. Вновь прибывшие интересовались, чем вызвано веселье, и просили снова рассказать анекдот. Затем им захотелось ещё анекдотов про партизан, но в загашнике моей памяти завалялся только ещё один, который и я выдал:

«Дневник партизана.

Понедельник: мы выбили немцев из домика лесника.

Вторник: немцы с помощью автоматов выбили нас из домика лесника.

Среда: мы с помощью пушки выбили немцев из домика лесника.

Четверг: немцы с помощью танков выбили нас из домика лесника.

Пятница: мы с помощью тяжелой артиллерии выбили немцев из домика лесника.

Суббота: немцы с помощью самолетов выбили нас из домика лесника.

Воскресенье: пришел лесник и дал нам всем пизды!»

Снова все без исключения покатились со смеху, за исключением Стехова. Тут уже и те, кто не спал, начали подтягиваться к нашему костру, образуя второй круг. Среди них я обнаружил теперь ещё и самого Медведева. Так и пришлось, как прокаженному, эти два анекдота пересказывать. Командир, в отличие от других, умел держать себя в руках, но от улыбки не удержался.

— Жалко, гитары нет, — вдруг сказал Варя. — А то Ефим спел бы нам «Тёмную ночь», как тогда, в Одессе.

— Почему же нет? — откликнулся кто-то. — Имеется инструмент, на днях Вася Попов с очередного рейда захватил. Вась, где гитару-то заныкал? Ну-ка, тащи её сюда.

Через пару минут в моих руках была 6-струнная гитара производства Черниговской фабрики музыкальных инструментов. Относительно неплохая для данного времени, с инкрустацией и твёрдыми бронзовыми ладами, хотя гриф, на мой взгляд, выглядел довольно грубовато. Впрочем, на качестве звука это не сильно сказалось. Минута — и гитара настроена. А для удобства мне под зад подставили полуметровый чурбачок, так как петь и играть на гитаре в полулежачем положении, мягко говоря, не совсем удобно.

Народ принялся мне подпевать чуть ли не с первого куплета. Когда я закончил петь, и спросил, откуда они знают это произведение, выяснилось, что песня считается народной.

— Ты же говорил, что её сочинил твой знакомый, — повернулась ко мне Варя.

— Ну да, похоже, он просто не хотел себя афишировать. Наверное, его устраивает, если песня так и будет считаться народной, — добавил я, лениво перебирая струны. — А «Шаланды» тоже теперь народная?

Получив подтверждение, я только покачал головой. После чего по просьбам собравшихся пришлось её исполнять, с непременным подпеванием, поскольку народ знал слова наизусть.

— Кстати, у моего товарища были ещё кое-какие песни, — добавил я и, откашлявшись, ударил по струнам.

Спел «Эх, дороги…», а затем ещё и розенбаумовскую «Гоп-стоп». Для поднятия, так сказать, настроения. Обе вещи ушли на ура, а хит Александра Яковлевича пришлось даже исполнять на бис. Была мысль заодно спеть и «Он вчера не вернулся из боя», но почему-то не поднялась рука отнимать авторство у Высоцкого и присваивать его неизвестному другу.

Когда, наконец, народ стал разбредаться по палаткам, и я, прежде чем идти в свою, проводил Варю, на обратном пути меня перехватил Стехов.