Андропов

2 ноября Брежнев — вне всякой юбилейной даты — вручил председателю Совета Министров Тихонову высшую советскую награду. Это не было неожиданностью: новое руководство во главе с Черненко должно было предстать перед народом (а еще важнее перед партократией), как умудренное опытом, заслуженное, облеченное доверием партии.

Обращаясь к награжденным, «видным деятелям государства, выдающимся представителям рабочего класса и науки» /39/ (так они представлены советской прессой), Брежнев сказал: Тихонову вручается Орден Ленина и вторая Золотая медаль Героя Социалистического Труда за «большие заслуги в укреплении экономической мощи» (дается понять: советский премьер — блестящий организатор, проделывающий громадную работу в народном хозяйстве. Значит, ему можно довериться, на него стоит положиться). И далее: «…За укрепление оборонной мощи» (следовательно, ему, а не Устинову, советская армия обязана своими достижениями). И чтобы не оставалось сомнения в деловых качествах Тихонова, Брежнев отметил его «богатый опыт», «редкостную работоспособность», «самоотверженность в труде». И заключил высшей оценкой: «Я хорошо знаю его не один десяток лет» /40/.

7 ноября Брежнев появляется на Красной площади. Три часа выстоял на мавзолее — при морозе, на сильном ветру; вечером в последний раз произнес короткую речь в Кремлевском Дворце. Спустя 2 дня он умер (10 ноября между 8 и 9 часами утра) «от внезапной остановки сердца», как сказано в медицинском заключении. И тут происходит явление, неожиданное даже для СССР. В тот же день — тело еще не привезли в Дом Союзов для последнего прощания, и похороны ожидались спустя несколько дней — созывается экстренное заседание Политбюро. Оно заседает весь день, и только назавтра, когда оно закончилось, и Андропов был назначен Генсеком, ТАСС объявил о кончине Брежнева.

Избрание Андропова произошло с такой быстротой, что есть Основания говорить о «партийном перевороте». Судить в подробностях и деталях о том, что произошло в Политбюро в ночь с 10-го на 11-ое, очень трудно — заседание окутано тайной и ложью. Но стало известно: Черненко выдвинул в Генсеки премьер-министра Тихонова. Тихонов, сославшись на преклонный возраст (77 лет), дал самоотвод и предложил кандидатуру Черненко. Все представлялось и выглядело пристойно и убедительно: второй человек в государстве рекомендует второго человека в партии. Тихонов упомянул Брежнева («Черненко сформировался под впечатляющим воздействием личности Леонида Ильича»), теперь его именем и памятью он пытался провести в Генсеки его наследника. Но «русский блок» не захотел «второго Брежнева». Этот блок еще не оправился от унижений последних месяцев, когда Черненко и Тихонов, доминируя под покровительством Брежнева, почувствовали себя хозяевами в Политбюро. Пережитый страх, открыто проявленная слабость, попранная гордость, оскорбленное самолюбие — все это придало им силу и решимость отчаяния. Они потребовали — Устинов, опираясь на армию, Гришин от имени партийного аппарата столицы, Романов, Громыко, Щербицкий, апеллируя к сложной международной обстановке и тяжелому экономическому положению, — избрания Андропова («Страна нуждается в руководителе с новыми взглядами, с незаурядным опытом»). Мнения разделились, и Андропов был утвержден Генсеком лишь с незначительным перевесом голосов (по одним сведениям 6 против 5, по другим — 6 против 4 при одном воздержавшемся — Горбачеве; Кириленко и Пельше отсутствовали) /41/.

Состоялся второй тур голосования, и в соответствии с «ленинскими нормами партийной жизни» (потерпевшие поражение обязаны поддержать победителя: партийный аппарат заботился о сохранении «единства и монолитности») Андропов был избран «единогласно». А Черненко было поручено на основе тех же «ленинских принципов» от имени Политбюро рекомендовать Пленуму ЦК утвердить избрание его соперника Генеральным секретарем.

В этих условиях Черненко пришлось подчиниться требованию Политбюро. Но с тем большим упорством и настойчивостью он и его сторонники решили дать «бой» на заседании членов ЦК. Однако, и там они потерпели неожиданное поражение. На Пленуме, так же как и на Политбюро, Андропов в первом туре выборов «прошел» с незначительным перевесом голосов, а при повторном голосовании был утвержден единогласно.

Свидетельства развернувшейся в Политбюро и на Пленуме борьбы за власть просмаливаются в формулировках «Информационного сообщения о Пленуме ЦК», в докладах Андропова и Черненко и в разночтениях русского и английского текстов Коммюнике о Пленуме, переданных ТАСС.

В «Информационном сообщении», опубликованном в советской прессе, отмечается, что Андропов выступил на Пленуме дважды: открывая заседание, сделал доклад и, закрывая Пленум, произнес речь /42/.

Это — явное отступление от партийного протокола. В обычных обстоятельствах Пленум открыл бы председательствующий, затем он представил бы слово наиболее почтенному и заслуженному члену Политбюро, — хотя бы тому же Черненко. И лишь затем, после избрания, надлежало выступить новому Генсеку. Но Андропов не мог рисковать: обстановка на Пленуме обещала быть сложной, и исход голосования представлялся проблематичным. И Андропов, опираясь на большинство в Политбюро, решил вести заседание сам: он — председатель, он — и кандидат в Генсеки. В его обращении к членам ЦК: «Пленуму предстоит решить вопрос об избрании Генерального секретаря… Прошу товарищей высказаться по этому вопросу» — угадывается не просьба и даже не предложение, а требование. «Высказаться» в контексте советского языка означает — безоговорочно поддержать, покорно и бездумно следовать за рекомендациями «сверху».

Отзвуки еще не замолкнувшего, непогасшего сражения, горькой обиды и грозного предостережения слышны в речи Черненко, хотя не может быть сомнения, что предложенный для публикации в газетах вариант его выступления был тщательно отредактирован, смягчен, ослаблен и заглушен. Рассказ о Брежневе для него повод для собственного восхваления, и он ставит в заслугу себе, а не Андропову, что имел счастье «быть рядом с Леонидом Ильичем, слушать его, воочию ощущать остроту ума, находчивость, жизнелюбие».

Черненко дает понять: нет достойного преемника Брежнева; если не он, то никто не способен «восполнить урон, который причинила кончина Леонида Ильича». Он напоминает Андропову, что нормами жизни при Брежневе были «уважение к кадрам», требует «беречь и развивать этот стиль руководства» и провозглашает: «Сейчас вдвойне, втройне важно вести дела в партии коллективно». В этой фразе — предостережение Андропову: не пытаться навязать Политбюро свою волю. И тут же совет: если он хочет сотрудничества и спокойствия, необходимы «дружная, совместная работа во всех партийных организациях» /43/. И совсем не случайно, выдвигая Андропова по поручению Политбюро в Генсеки, Черненко заметил, что на Политбюро Андропов был избран «единодушно», но не «единогласно» (как это было сказано в «Информационном сообщении о Пленуме ЦК КПСС») /44/.

Примечательно наконец расхождение в русском и английском варианте выступления Черненко. В тексте, опубликованном в советских газетах, сказано, что ему, Черненко, было «поручено» выдвинуть кандидатуру Андропова на пост Генсека. Такое объяснение мотивов выдвижения Андропова создавало (могло создать) впечатление, что Черненко действовал против своей воли, вопреки желанию. Поэтому в английском варианте появляется выражение «мне доверили», в котором отчетливо и ясно проявляется глубокое согласие и полная поддержка Черненко решения Политбюро /45/. И единственный, кто «посмел» (разумеется, дело здесь не в гражданском мужестве, а в партийном заказе: кому-то в ЦК — не Андропову ли? — необходимо было слегка приподнять тайную завесу закулисных событий) осторожно осветить и прокомментировать противоборство, происходившее на Пленуме, это — главный редактор «Правды», профессор Афанасьев. Он признался: «Черненко имел возможность унаследовать Брежневу» (значит, был весьма близок к этой цели), но «многие исполненные чувства ответственности товарищи избрали Андропова» (следовало понимать — все сторонники Черненко лишены этого чувства. Впрочем, ничего удивительного: тот, кто выступает против Генерального Секретаря, пусть даже потенциального, и проигрывает, подлежит отлучению из партии. Вопрос только, когда и каким будет наказание). Но это полупризнание сделано для Запада — в беседе с японскими журналистами /46/. А для советских людей, для взоров общества борьба в Кремле проходила скрыто и недоступно. Она и в самом деле существенно отличалась от всего, что было в прошлом. Ленин умер, предостерегая против Сталина. Смерть Сталина казалась шоком, грозившим перерасти в национальную истерику. Хрущев пал, осмеянный, в позоре. Переход власти после Брежнева произошел почтенно и эффективно. В Москве научились достойно и спокойно расставаться со своим прошлым. В СССР появился новый лидер — человек, который, как надеялись, сумеет пробудить страну от социального паралича, экономического застоя и духовной окаменелости. Началась эра Андропова.

Глава четвертая

У ВЛАСТИ

Если сделать снимок с 2-х негативов — Политбюро Брежнева и Андропова, наложенных один на другой, изображение окажется слегка смазанным, смещенным, раздвоенным в деталях, но фотография не будет восприниматься как созданная из различных снимков — человеческий «материал» на них окажется общим или очень похожим.

12 ноября 1982 года начался отсчет «эры Андропова» в Кремле. Впоследствии, возможно, будут говорить о первой, третьей, пятой и т. д. годовщине его правления. Но уже в свой первый день у власти Андропов вел себя с большим тактом опытного и искусного государственного деятеля и производил впечатление человека сильного и рассудительного. В Москве была разработана сложная процедура похорон — с грандиозными почестями, с яркой процессией генералов, с солдатами, застывшими у лафета с гробом Брежнева, с батальонами различных родов войск, гусиным шагом проходящими мимо мавзолея. Оркестр играл марш Шопена. Все было респектабельно, солидно, чинно, как… на параде.

Вечером в великолепном Георгиевском зале Андропов принимал гостей — глав государств, премьер-министров, принцев. Он сдержанно, без особой теплоты, приветствовал посланников коммунистических стран Восточной Европы, прохладно обменялся несколькими фразами с Бабраком Кармалем, наспех — с Фиделем Кастро и, задержавшись возле министра иностранных дел Китая Хуанг-Хуо, приветливо пожал ему руку и радушно побеседовал с ним несколько минут. Он сердечно встретил Индиру Ганди, с достоинством приветствовал делегацию США. Обращала на себя внимание самоуверенность нового Генсека и его умение владеть собой. Назавтра и еще спустя несколько дней Андропов принял вице-президента США Д. Буша — разговор шел об Афганистане, о правах человека, о переговорах в Женеве. Андропов внимательно слушал, не снисходя до дискуссий, давая возможность американцам оценить его и сам приценивался к ним. Он встретился с китайским министром — разговор шел о нормализации отношений между двумя странами, пригласил для беседы правителя Пакистана Мухамеда Зиа и выразил осторожный оптимизм в вопросе улучшения отношений между двумя государствами.

Завязка спектакля, поставленного Андроповым с эффектной сменой политических декораций и тонкими психологическими мизансценами, спектакля, первое действие которого было разыграно на Красной площади, а второе — на подмостках Кремля, так заинтриговала западных комментаторов, что они начали поспешно запускать в международное обращение неожиданные и рискованные предположения о личности нового советского лидера. Многие выражали надежду, что с ним можно будет договориться о новом политическом курсе России, что эпоха стагнации заканчивается, что грядут реформы, что в отношениях с Западом Андропов проявит гибкость и стремление к миру. Система рассуждений была приблизительно такова: у советского руководителя хорошие манеры, следовательно — он не догматик; он говорит по-английски, значит — понимает Запад; он интеллигентный человек, стало быть — либерал. Вот краткий список скороспелых надежд, прямо следующих из этой схемы: возможное соглашение о советско-китайской границе (не случайно же Андропов был подчеркнуто внимателен к китайскому министру); быстрое и благополучное разрешение афганского кризиса (как иначе объяснить встречу с президентом Пакистана?); и наконец — долгожданная оттепель в советско-американских отношениях (он же воспитанный человек и не может не оценить добрую волю Рейгана, отрядившего в Москву столь представительную делегацию). Андропов и в самом деле усердствовал, и его игра (в лучших реалистических традициях системы Станиславского) убеждала всех в его доброй воле, в поисках нестандартного подхода к мировым проблемам, создавала впечатление, что с ним можно договориться, что он и только он в советском руководстве открыт для смелых идей и решений. А чтобы не оставалось сомнений, в Москве был параллельно срежиссирован еще один акт спектакля — «Андроповский иллюзион, ноябрь 1982 года». Главный герой был тот же, во второстепенных ролях выступили Корниенко и Арбатов.

На следующий день после «доброжелательной», «искренней» и «откровенной» беседы Андропова с Бушем первый заместитель министра иностранных дел СССР Корниенко неожиданно выступил на обеде в честь американских бизнесменов, приехавших в Москву, с острой критикой политики США. Он иронизировал над вашингтонской администрацией, которая отвергает советские предложения, «не читая их», осуждал санкции в торговле, отвергал отказ от ратификации СОЛТ-2, высмеивал американские социальные порядки: «Что лучше — иметь демократию, где все работают, или такую, где 10 % безработных?» Ему вторил Арбатов, советник, доставшийся новому Генсеку по наследству от Брежнева, — он назвал заботу американского правительства о правах человека «лицемерной», обвинил США в расизме, сославшись на уничтожение индейцев, и заключил угрожающе: «Мы не платим изменением нашего общества за отказ от санкций!» /47/.

Это лицедейство, обращенное ко всему свободному миру, должно было убедительно продемонстрировать, что положение Андропова проблематично, что у него недостаточно сторонников в государственном аппарате. А поэтому Западу надлежит (в своих собственных интересах) проявить максимум терпимости и уступчивости. Сюжет не оригинальный, но обыгрывался в начале 60-х годов Хрущевым, а позже Брежневым: не следует перечить благородному, хоть и несговорчивому сегодняшнему Генсеку — договориться с завтрашним будет еще труднее.

Андропов полагал, что ничем не рискует: в политическом спектакле, как и во всяком другом, правда искусства не обязана соответствовать правде жизни — этот принцип режиссуры Станиславского он прекрасно усвоил. Выигрыш же в случае успеха стоил затраченных усилий. Противники в Политбюро были растеряны и подавлены. И Андропов, еще до Пленума ЦК, то есть до своего юридического утверждения в статусе Генсека, не включает в комиссию по организации похорон (председателем которой он, конечно, был) неугодных ему секретарей ЦК Русакова и Долгих; не дает произнести на похоронах траурные речи ближайшим соратникам Брежнева — заместителю по партии Черненко, заместителю по Президиуму Верховного Совета Кузнецову, главе правительства Тихонову. На похоронах получают слово те, кто символизирует и представляет «новый порядок» в Кремле: Андропов, Устинов — и дежурные статисты: президент Академии Наук, партийный работник с Украины, рабочий.

Но неожиданно для Андропова придуманная им для мистификации Запада легенда о борьбе за власть, которая, якобы, еще не завершена, из спектакля оборачивается реальностью. Андропов был главным действующим лицом в изощренной церемонии похорон Брежнева, он оставался главным в Политбюро, где большинство принадлежало его сторонникам, — однако, сторонники оказывали Андропову лишь ограниченную поддержку, не желая позволить ему сосредоточить всю полноту власти в одних руках.

Характер силы Генсека в СССР прямо пропорционален степени слабости, то есть подчиненности ему, и несамостоятельности членов Политбюро. Устинова, Громыко и К0, несомненно, устраивал тот факт, что именно их ставленник наследовал Брежневу. Но чтобы сохранить свои привилегии и особое положение в Политбюро, им чрезвычайно важно было регулировать и определять партийный авторитет и социальный престиж нового Генсека в соответствии со своими ежеминутными амбициями и интересами. Они видели свою задачу в поддержании деликатного баланса: не позволять Генсеку чрезмерно возвыситься (что грозит потерей влияния на него), но и не допускать полного крушения его авторитета (ибо только опираясь на него, они могли реализовать свои честолюбивые замыслы). Короче, отдавая в руки Андропову штурвал власти, его сторонники стремились сохранить приводные ремни этой власти в своих руках. И здесь возникало противоречие между субъективными стремлениями соратников Андропова ограничить его правление жесткими политическими рамками и объективно заложенной в статусе Генсека тенденцией к универсализации власти.

Источник и основа силы Генсека — Политбюро и Секретариат ЦК, и Андропову необходимо было гарантированное, устойчивое большинство и там, и там. Для этого ему в одинаковой мере следовало избавиться и от тех, кто провел его в Генсеки, и от тех, кто противодействовал его восхождению на вершину партийной пирамиды. От первых зависит он, вторые зависят от него. Эта двойная система зависимости является препятствием для его превращения в «первого среди неравных» в Политбюро. Его зависимость от других ограничивает его свободу действий, зависимость других от него таит в себе потенциальную угрозу его власти. Важно, чтобы членами Политбюро были люди, лично ему всем обязанные, — Андропов стремится к этому, как стремились все его предшественники. Разумеется, и это не гарантирует стабильности и не исключает опасности заговора. Но путь от верности к предательству растянут на годы, необходимые для завершения цикла эволюционных превращений, обычных для партийного работника в СССР: ученик — помощник — последователь — коллега — соратник — соперник — противник. Именно длительность всех этих процессов оказывается теперь главной проблемой Андропова.

Сталину для замещения большинства членов Политбюро понадобилось 15 лет, — но он не торопился, так как стал Генсеком в 43 года. Хрущев возглавил партию на грани пенсионного возраста — в 59 лет — и вынужден был провести этот процесс вдвое быстрей — за 7 лет. Брежнев, который пришел к власти, будучи всего на год моложе Хрущева, правил гораздо дольше и мог позволить себе «очищать» Политбюро дважды, заполнив его сперва «днепропетровским кланом» (1969—72 гг.), а затем — «молдавской мафией» (1977— 80 гг.). Андропов же оказался в совершенном цейтноте: скоро ему исполнится 70 — самое время подумать о наследнике, а ему лишь предстоит растянутое на годы утверждение у власти. Следовательно, ему необходимо еще плотней «спрессовать» период обновления Политбюро — до двух, в крайнем случае, — трех лет. Удастся ли ему это — зависит от фактора, который в прошлом как-то не учитывался при оценках расстановки сил в Кремле — здоровья как самого Андропова, так и его коллег — сторонников и противников.

Исходные данные Андропова кажутся утешительными: на фоне геронтократов Кремля он вовсе не стар, чуть ли не молод. Тихонову — 78, Устинову — 75, Громыко — 74 и даже Черненко — 72. Но физическое увядание или смерть членов Политбюро, как и простых смертных, не полностью определяется возрастом. Если, однако, болезни пощадят Андропова или врачи его окажутся достаточно искусными, он уже через несколько лет, без борьбы, просто в силу естественных причин, получит возможность «нафаршировать» Политбюро своими людьми. Главная его проблема — проблема выбора: какой человеческий материал использовать на «фарш»? Сталин, как известно, не терпел в своем окружении людей выше его ростом, Хрущев — интеллигентных, Брежнев — молодых. Андропов не терпит профессиональных партийных работников. Он утратил к ним уважение и доверие, работая в тайной полиции, где на практике познакомился с их абсолютной профессиональной непригодностью, неполноценностью, дилетантством, духовной нищетой, лицемерием, продажностью и нечистоплотностью.

В поисках соратников Андропову, несомненно, придется обратиться к своему прошлому — к опыту работы в органах госбезопасности. Там он может найти кадры для реконструкции партийного аппарата по своему вкусу — сотрудников менее развращенных и более послушных. Эта перекачка кадров из КГБ в партийные организации (по апробированному в 70-х годах в Азербайджане рецепту Алиева) уже началась: сначала в центральные, затем в периферийные и, наконец, в государственные. Постепенно в СССР в верхней части правительственной пирамиды сложится и оформится «чекистская надстройка». И всевластие партии заменится олигархией государственной безопасности.

В сущности, уже сегодня КГБ стал на деле выполнять роль «боевого отряда партии» /48/. Об этом объявил Федорчук, недавно перемещенный шеф КГБ. Суть этого определения станет ясна, если иметь в виду, что выражение «боевой отряд» (как и его вариация — «авангард») в советском языке традиционно закреплено за коммунистической партией, которая в марксистском толковании является «направляющей, руководящей, организующей, сознательной силой общества», так что, перенеся понятие «боевой отряд» на государственную безопасность, Андропов устами Федорчука, — так удобнее, — провозглашает КГБ «направляющей, руководящей, организующей, сознательной» силой партии.

Полицейское государство получит полицейское же оформление. Андропологизация — или кагебизация — режима является, в сущности, последней исторической попыткой сохранить партократическую диктатуру. Но в этой попытке таится и определенная опасность для коммунистической системы.

Сотрудники тайной полиции будут все больше заполнять различные ячейки общества, а полицейская субстанция режима — и в этом парадокс — не станет больше. Во внутренней структуре государства произойдут передвижения и смещения элитарных сил. КГБ, как институт власти, ослабеет: он окажется под давлением и контролем чекистских групп, переданных им партийному аппарату и интегрированных этим аппаратом в соответствии с его сущностью и потребностями. Предсказать при этом, усилится ли роль тотального террора в обществе или ослабнет, — невозможно.

Рекрутируемые из тайной полиции в партийную систему функционеры, не прошедшие фундаментальной идеологической обработки, более информированные и менее подверженные пропагандистскому прессу, чем их коллеги — ортодоксальные партийные работники, могут начать отходить — сперва в мышлении, а позднее в государственном управлении и регулировании — от омертвевших, а вернее мертворожденных постулатов и догм коммунизма.

Это развитие может быть эволюционным, растянутым на десятилетия, а может, под давлением определенных социальных катаклизмов в СССР, произойти скачком, если заполнившие партократию чекистские кадры взорвут систему изнутри. При этом следует отметить: прогнозируемая деформация советского общества — не единственно возможная, но весьма вероятная, если андропологические тенденции в нем оформятся и сохранятся. А пока что, предполагая изменения режима в перспективе его развития, проектируемая нами модель социальных изменений советского общества сосуществует с реальной действительностью как цель, ждущая своего осуществления в будущем. И вот здесь — в вопросе о реализации советской системы из возможности в действительность — проявляется открытый Марксом закон (должен же хоть в чем-то научный коммунизм проявить себя!) о противоречии между «исторически необходимым требованием и практической невозможностью его осуществления».

В то время, как политическое реконструирование, намечаемое Андроповым, может привести к перерождению советской системы в соответствии с описанной выше схемой, инерция партийной автократии, влияющая на расстановку сил в Политбюро, будет, напротив, способствовать консервированию существующих в Советском Союзе порядков. Андропологизация системы, таким образом, хоть и заложенная в ней потенциально, может при известных условиях осуществиться, а может и не осуществиться, если превращение Андропова из «первого среди равных» в «первого среди неравных» в Политбюро окажется сомнительным или проблематичным.

Если все же есть надежда на существенные и глубокие социально-политические изменения советского общества, наиболее вероятным их катализатором может быть именно андропологизация системы. Классический переворот «сверху» в СССР исключен: государственно-партийный аппарат инфильтрован службой безопасности и находится под ее полным контролем. Военный путч — маловероятен: армия на всех уровнях скована партийно-политической паутиной осведомителей и надзирателей. Но при этом возможности самого КГБ ограничены — как контролируемой им партией, так и запуганной им армией. При попытке сил государственной безопасности высвободиться из партийных сетей, которая была предпринята в 1953 году Берией, на них обрушился сокрушительный удар армии, оставившей на организационной структуре раны, которые только-только зарубцевались стараниями Андропова. И попытка эта никогда не будет забыта ни той, ни другой стороной.

Сила и слабость партии, государственной безопасности и армии, их органическая взаимозависимость и взаимонеобходимость создали в СССР троевластие, на базе которого существует и утверждается тоталитарный режим /49/. Положение изменится при андропологизации системы: под партийной оболочкой окажется чекистская структура, которая сумеет, поначалу без особых усилий, ввиду общности взглядов и интересов, подчинить полицейскую машину, а затем — армию. Всесторонняя и всеобъемлющая кагебизация режима может завершиться ослаблением роли партийного аппарата.

История современного коммунизма была уже однажды вынуждена пойти на радикальный эксперимент — милитаристский переворот в Польше, который был однако, неполным и потому не стал успешным. Образовался социальный симбиоз: армия поднялась над партией, но не оторвалась от нее, оставив партократии возможность реставрации при поддержке Москвы. Сегодняшняя ситуация в СССР обещает другой, еще более рискованный эксперимент: тихую чекистскую революцию в Москве.

Андропов оказался у истоков этого процесса, не предвидя его результатов и не постигая его смысла. Используя КГБ, как рычаг, он, стремясь овладеть Политбюро, начал подрывать устои партократической системы. Его цель — власть. Чекистский потоп, если он и произойдет, будет «после него». Чтобы удержать и сохранить власть, Андропову необходимо заполнить Политбюро своими ставленниками, а затем построить прочный тыл в высших и средних кругах партии.

Со смертью Брежнева верхушка власти в СССР — Политбюро — выглядела как пепелище после жестокого пожара, в ее конструкции не хватало трех важнейших блоков: Секретаря ЦК по промышленности — в связи со смещением Кириленко, Секретаря ЦК по идеологии — после избрания Генсеком Андропова, — и первого заместителя Председателя Совета Министров — о котором не могли сговориться с брежневских времен. Вакантным оказалось и место советского Президента — Председателя Президиума Верховного Совета СССР. В прошлом задачи и функции Президента были декоративными: вручать ордена, принимать верительные грамоты, встречать послов, подписывать указы, приветствовать иностранные легации. В 1977 году, однако, в угоду Брежневу, занявшему этот пост, обязанности советского президента были существенно расширены — ему были переданы важнейшие полномочия и права Председателя Совета Министров. Брежневу это было удобно и выгодно: в качестве Генсека он определял советскую внешнюю политику, в роли Президента он ее реализовал. Это льстило его безмерному честолюбию: он подписывал указы о собственном награждении, сам утверждал их и сам же вручал себе разные правительственные награды, до которых был большой любитель.

И вот теперь, когда Брежнева не стало, Андропову предстояло подобрать на эту должность человека, во-первых. искушенного во внешней политике, во-вторых, опытного во внутренней, в-третьих, достойного занять высокое положение, а в-четвертых (но важнее всего остального), во всем преданного Андропову. Выбор был не велик: первый заместитель Председателя Президиума Верховного Совета Кузнецов, который в Президенты не годился, так как был бесцветный, безликий, а главное — из сторонников Брежнева; да Пельше, который был слишком стар, да к тому еще и нерусский (а в державе великой дружбы народов по неписанным предписаниям, которые регламентируют такие области жизни, куда законы дотянуться не могут, Президенту положено быть из великороссов).

Будь обстановка менее напряженной, Андропов вероятно пошел бы на компромисс: «продвинул» в Президенты Тихонова, а на образовавшуюся вакансию Председателя Совета Министров назначил бы своего подручного Гришина. Такая перегруппировка дала бы возможность вновь поднять политический авторитет Совета Министров — из подчиненной технической организации превратить его в уважаемый орган исполнительной власти, как было в добрежневские времена. Но в премьеры стремился Черненко. А два председателя: Председатель Верховного Совета и Председатель Совета Министров — в стане противников представлялись Андропову, и не без оснований, явным и опасным «перебором».

Оставались Громыко и Устинов. Оба — «свои люди», известные в стране. Первый — умудренный знаток внешней политики, второй — отличный инженер и опытный организатор. Андропову предстояло подыскать им надежную с точки зрения собственных интересов замену, что было относительно несложно, ибо в арсенале тайной полиции и в генштабе кандидатур было предостаточно, а главное, получить их согласие, что представляло значительно более трудную задачу. Ведь при всем блеске и почете Председатель Президиума Верховного Совета как бы устранен от центра власти (если он не является одновременно, как Брежнев, Генсеком и Председателем Совета Министров).

Действовать, однако, следовало незамедлительно: ноябрьский Пленум ЦК партии должен был рекомендовать, а сессия Верховного Совета — тоже ноябрьская — утвердить нового Президента.

Андропов, вопреки широко распространенному на Западе мнению, видимо, поначалу не планировал (в отличие от Брежнева) избрания себя Президентом: необходимости, и что еще существеннее, возможности для этого у него не было. Система построения высших органов власти в СССР такова, что сосредотачивает в руках Генсека всеобъемлющее руководство страной, ее партийным и государственным аппаратом, ее внешней политикой и экономикой. В Президиуме Верховного Совета 39–40 членов. Одним из них по должности обязан быть Генеральный секретарь. И в этом качестве он правомочен представлять страну и подписывать от ее имени международные соглашения — так делали все советские Генсеки до Андропова: Сталин, Хрущев, Брежнев. Но все они стремились украсить мундир главы партии «нашивками» Председателя Совета Министров, как Сталин и Хрущев, или Председателя Президиума Верховного Совета, как Брежнев. Это символизировало апогей власти Генсека (он становился «первым среди неравных») и знаменовало уникальность его положения, незыблемость и священность его авторитета, отсюда начиналось его движение в «гении». К этому «барьеру» признания подходили не сразу: Сталин через семнадцать лет правления, в 1941 году, Хрущев — через пять, в 1958-м, Брежнев — через тринадцать, в 1977-м /50/.

Андропову надлежало для увековечивания своей персоны действовать с чрезвычайной поспешностью, но он понимал, что и ему необходимо хотя бы пару лет отстояться и окрепнуть в «упряжке» Генсека, прежде чем сделать рывок в Президенты или Премьеры, или изобрести для себя нечто совершенно новое, потеснив в пантеоне кремлевской «ярмарки тщеславия» своих предшественников. Поначалу на пути в коммунистические «гении» Андропову необходимо было «взять» другое важное препятствие: стать Председателем Совета Обороны.

Фактическими главнокомандующими вооруженными силами в Советском Союзе всегда были Генсеки, и каждый из них формально утверждал свою власть над армией, становясь, кто раньше, кто позже, Председателем Совета Обороны. Вопрос о замещении этого поста значительно усложнило тщеславие Брежнева: ему вздумалось придать этой должности, а через нее и себе, особый блеск, для чего он привязал ее к «маршальскому жезлу» и «президентскому креслу». Это изобретение оправдало присвоение Брежневу — в мае 1976 года — звания маршала Советского Союза, а спустя год — его назначение Президентом государства. Андропов рассчитывал на назначение на эту должность в качестве Генсека, что повысило бы его влияние в правительстве и в партийном аппарате. Он полагал, что вправе занять эту должность как генерал армии, ведь ему до маршала — один только шаг. Но как быть с записанным черным по белому причудливым изобретением Брежнева, в приложении к конституции, о том, что Председателем Совета Обороны надлежит быть Председателю Президиума Верховного Совета? Приходилось уповать на Пленум ЦК — там должна была проявиться сила Генсека. Но на Пленуме 22 ноября 1982 года стала очевидной его слабость.

Глава пятая

ДИНАМИКА ВЛАСТИ

Андропов может и не решиться на реформы. И тогда окажется, что его будущее уже позади, а прошлое — впереди.

В советской истории до Андропова было четыре лидера и каждый из них стремился выражать тенденции, уже доминирующие или только созревающие в партийном аппарате. Поэтому каждый опирался, прежде всего, на партийный аппарат. Обстоятельства прихода к власти Андропова, который не был креатурой бывшего Генсека, позволили ему отказаться от этой традиции и сделать ставку на новых людей, находившихся вне важнейших «коридоров власти».

Обновление круга партийно-государственных функционеров при Брежневе было замедлено и парализовано. И Андропову предстояло провести основательную «чистку» — заменить более 6000 ответственных работников на всех уровнях правительственной пирамиды. Начинать следовало со средоточия власти — Политбюро. Радикальные изменения в Политбюро были необходимы Андропову, но провести их оказалось непросто: Пленум ЦК КПСС не дал на них согласия. Андропову для консолидации власти необходимо было ввести в Политбюро трех сторонников — на три имевшиеся вакансии. В результате чего назначение его ставленника Председателем Президиума Верховного Совета, а его самого — Председателем Совета Обороны — свелось бы к простой формальности. Таким образом гарантирована была бы поддержка Политбюро в намечаемой им основательной перетряске партийно-государственного аппарата — сверху донизу. Но начинать-то, несомненно, следовало сверху — с Политбюро и Совета Министров. Оттуда нужно было спускаться вниз, в аппарат Центрального Комитета, чтобы постепенно обновить секретарский корпус и незамедлительно вслед за этим сменить всех заведующих отделами. В перспективе предстояла замена партийных и государственных руководителей всех республик, краев, областей — вплоть до важнейших больших городов, что должно было обеспечить Андропову послушный его воле состав Пленума ЦК.

Собственно в этом не было бы никакого новаторства: Андропову предстояло идти по колее, проложенной насилием во времена Ленина, орошенной кровью в эпоху Сталина, утрамбованной произволом Хрущева, испытанной коварством Брежнева. У Андропова по сути и выбора не было: на тернистом пути к власти в Кремле не оставалось места ни для терпимости, ни для сострадания: формулу борьбы за эту власть с гениальной краткостью определил Сталин: «Кто — кого». Но Пленум ЦК КПСС отказал Андропову в том, что должен был, по многолетней традиции, благоговейно и услужливо ему предоставить: он не получил положенного Генсеку покорного единогласия. Всему виной, конечно, были противоречия в Политбюро. Противодействию Черненко, Тихонова и других противников он не удивился, он ожидал его и, понимая их страх и ненависть к нему, даже мог бы оправдать: кто же захочет проголосовать за собственную плаху? Но как быть с соратниками?

Интересы друзей и врагов Андропова на этом Пленуме совпали: они решили, пока возможно, не давать ему в руки всю полноту власти. Для этого они противопоставили его честолюбивым устремлениям хитрое устремление советского режима, которое на партийном жаргоне Политбюро называется «коллективным руководством». Изобретение это заставляет любого советского руководителя перед выходом его на орбиту «диктаторства» некоторое время поплясать в невесомости раздираемого противоречиями Политбюро, где недруги Генсека по любому обсуждаемому вопросу всегда — «против», а сторонники иногда, но не всегда — «за», и где решается роковой вопрос: кому из членов Политбюро — быть, а кому — не быть.

Политбюро, предшествовавшее ноябрьскому Пленуму ЦК, утвердило предложение Андропова о переводе из кандидатов в члены Политбюро генерала Алиева. Это был как раз такой случай, когда соратники Андропова согласились поддержать Генсека, ибо понимали, что без секретаря из Азербайджана, его опыта и знаний, Андропов не сможет приступить к программе социального переустройства, определяемой им как «укрепление социалистической законности», но больше всего известной как «алиевские реформы». Алиеву удалось провести в Баку почти полную кагебизацию управления, а затем его опыт был успешно апробирован в Грузии (целиком) и в республиках Прибалтики (частично). Правитель Азербайджана не пытался, конечно, изменить годами отлаженную государственную систему произвола, да и не мог бы помыслить об этом, даже если бы и хотел, — над ним стояла Москва. Не ломая партийную машину, он стал заполнять все ее звенья, от ЦК до райкома, молодыми образованными сотрудниками КГБ, приученными свято выполнять инструкции. Личный произвол множества мелких местных деспотов он заменил организованным государственным произволом центральной власти. Алиеву удалось приостановить прогрессирующий развал азербайджанской экономики, и в Москву пошли отчеты о выполнении планов развития промышленности и поставок государству сельскохозяйственной продукции.

Андропов надеялся использовать алиевские методы, чтобы придать ускорение забуксовавшей советской экономике. Ожидания Андропова разделялись членами Политбюро, в том числе и его оппонентами из лагеря Черненко, ибо еще Брежнев готовился использовать «опыт» Алиева в столице, но не решился или не успел.

Членов Политбюро, однако, смущал и пугал тандем двух генералов КГБ в партийном аппарате: они дали согласие на избрание Алиева членом Политбюро, но отказались перевести его в Секретариат ЦК на место Кириленко, как, по-видимому, надеялся Андропов. Алиеву предложили пост заместителя Председателя Совета Министров. Это все, что удалось «выжать» Андропову из Политбюро. Он же предназначал Алиева на иную роль, более ответственную и важную: он хотел сделать его главным полицмейстером страны, способным использовать и КГБ, и МВД как инструмент репрессий для опоры нового режима; для этого необходимо было возвести его в ранг второго секретаря ЦК. Конечно, с введением Алиева в правительство позиции Генсека укреплялись и усиливались: премьер Тихонов оказался под наблюдением и контролем человека, на которого Андропов мог полагаться. Но укрепились недостаточно — из-за нерусского происхождения Алиева.

Первый заместитель премьера обладает значительными возможностями в стране: он курирует государственный аппарат; частично промышленность — а иногда и сельское хозяйство. При этом реальная сфера его влияния шире официальных прав, принадлежащих занимаемой им должности. Он — возможный и даже вероятный кандидат в премьеры: из первых заместителей Председателями Совета Министров стали Косыгин и Тихонов.

Но Алиев заведомо не мог рассчитывать на это. Ибо в СССР после Сталина решено было не выдвигать нацменов к руководству страной — ни на пост Генсека, ни на пост премьера: партократия учла печальный — прежде всего, для себя — опыт правления явившегося с Кавказа «отца народов». Поэтому для Алиева новое назначение становилось, в известной мере, «дорогой в никуда»: не обладая ни опытом планирования, ни знанием структуры и организации экономики, Алиев превращался в верховного надзирателя над деятельностью правительственного, но никак не партийного аппарата. Назначение это, к тому же, не снимало с повестки дня вопроса о том, кто в партийном аппарате будет курировать индустрию. Оставлять ее под опекой Черненко, в дополнение к контролю над кадрами, было нельзя; в этом Андропов и его соратники были единодушны. И Политбюро удовлетворяет предложение Андропова об утверждении Николая Рыжкова (53 года). Секретарем по промышленности. В аппарат ЦК вводился, таким образом, по настоянию Генсека, профессиональный технократ (Рыжков с 1979–1982 г. был заместителем Председателя Госплана) без элементарного опыта партийной работы, а следовательно, не имевший связей в партократической среде и тем удобный для Андропова.

Сторонники Андропова, подозрительные, ожесточенные долголетней борьбой за власть, ревниво отнеслись к своим прерогативам: вопреки требованию партийного протокола, они не захотели ввести Рыжкова в Политбюро. Это лишало протеже Андропова возможности руководить оборонной промышленностью, — не исключено, что по настоянию Устинова: он уже удобно расположился в качестве И.О. Председателя Совета Обороны в одном из кресел Генсека, а теперь выбивал из-под контроля военную индустрию. Андропов вынужден был уступить. Эта уступка не означала поражения. Однако власти Генсека присуща собственная динамика развития, отчужденная от воли и устремлений субъекта — она должна была вознести и вознесла Андропова уже весной 1983 года в Председатели Совета Обороны. Эта динамика вела и ведет Андропова к реализации его честолюбивых замыслов — хотя, возможно, не всех и, скорей всего, не всех сразу. Тем не менее, пока что укоренившаяся в Политбюро геронтократия торопилась поставить новому Генсеку как можно больше палок в колеса: на том же заседании Политбюро было наложено фактическое «вето» на его стремление произвести быструю смену партийно-государственной верхушки — были оставлены открытыми для последующих политических пасьянсов вопросы о назначении двух секретарей ЦК, Председателя Президиума Верховного Совета, Председателя Совета Обороны. Под угрозой срыва оказывалась намечаемая Андроповым программа социального переустройства: чистка кадров, реорганизация государственных учреждений, реформы с учетом опыта восточно-европейских стран, предполагаемая система мер по укреплению трудовой морали и дисциплины. И Андропов решает действовать в обход Политбюро. Он апеллирует к Пленуму ЦК, открывшемуся 22 ноября 1982 г. — попытка в чем-то наивная, с известной степенью риска: ведь члены ЦК, связанные системой служебной зависимости от Политбюро, не обладают свободой принятия решений. Постановления Пленума заблаговременно составляются Секретариатом и, как правило, выносятся на пленарное заседание всего лишь для формального одобрения. Тонко разбираясь в механизмах функционирования партийной системы, Андропов тем не менее попытался использовать трибуну Пленума — не столько в целях ревизии решений Политбюро (такое удалось в советской истории лишь однажды: Хрущеву в 1957 г. /51/), сколько для того, чтобы продемонстрировать партийным активистам и технократии в экономическом руководстве, что он решителен, смел и не теряет голову в критических обстоятельствах — это должно было импонировать молодым и стремящимся к переменам.

Возможно, он верил сам и стремился убедить Пленум в том, что он — единственный человек, способный вывести страну из экономического кризиса и спасти ее от грядущих политических катастроф. В своем первом докладе, произнесенном на заседании Пленума 22 ноября, новый советский лидер стремился показать членам ЦК, что он — хозяин, а не просто руководитель. Хотя Андропов время от времени ссылался на мнения других членов Политбюро, весь стиль его выступления подчеркивал независимость и самоуверенность нового Генсека. В отличие от Брежнева и Хрущева, которые любили монотонные, нудные и длинные речи, Андропов говорил сжато, четко, ясно, без избитой напыщенной фразеологии, а порой — и резко. После нескольких вступительных фраз о стремлении ускорить темпы развития экономики и увеличить национальный доход, после двух-трех дежурных замечаний о важности повышения интенсивности народного хозяйства и эффективности труда (что заняло в целом не более 3–4 минут) Генсек перешел к сути: к анализу бюрократических методов руководства и управления, к критике производственных потерь, к осуждению лености и пассивности, которые превратили советскую экономику в застойную и нерентабельную.

Хрущев любил выступать против хозяйственной инерции, Брежнев нередко говорил о нединамичности управления. Но никогда ни один советский руководитель не произносил такого жесткого и ясного приговора советской системе, как это сделал Андропов, хоть опирался он на неверные предпосылки и оставался в плену неправильных выводов. До него советские руководители, чтобы не представлять действительность слишком мрачной, старались больше подчеркивать достижения, а он заявил открыто: «По ряду важнейших показателей плановые задания за первые два года пятилетки оказались невыполненными». И далее еще более категорично: «Производительность труда растет темпами, которые не могут нас удовлетворить».

Вся последующая речь Генсека убедительно рисовала картину полного развала и глубокого кризиса советской промышленности и сельского хозяйства: планы «выполняются» (точнее было бы заметить — вовсе не выполняются) ценой «больших затрат и производственных издержек», руководители (Андропов сказал осторожнее — «кое-кто») «не знают как взяться за дело», не действуют механизмы управления и планирования (в устах Андропова это звучало как «необходимость совершенствования всей сферы руководства экономикой») /52/.

Судьба Хрущева показала опасность неортодоксальности и продиктовала сравнительный иммобилизм эпохи Брежнева. Андропов же не побоялся предстать перед партийной гвардией на Пленуме гибким политиком, склонным и способным к реформам, готовым к переоценке приоритетов, как экономических, так и социальных. «Нельзя двигаться, — решительно сказал он, обращаясь к членам ЦК, — только на лозунгах». Заявление, нетипичное для ответственного советского руководителя и совершенно необычное после продолжавшегося чуть ли не 20 лет мертвого политического сезона. За этими словами угадывалось биение реальной жизни и скрытое недовольство прошлым. И чтобы не оставалось сомнений, на кого нацелена эта унизительная характеристика, Андропов уточнил: «Не мало есть таких руководителей, которые, охотно цитируя крылатые слова Леонида Ильича о том, что экономика должна быть экономной, практически мало что делают для решения этой задачи». Это было недвусмысленное указание на Черненко, считавшегося главным толкователем, интерпретатором и популяризатором «афоризма» Брежнева и являвшегося автором ряда статей и многочисленных выступлений на эту тему. Далее Андропов ясно, без иносказаний и эвфемизмов, сформулировал основные меры и средства преодоления экономической стагнации. Главным лечебным средством он назвал децентрализацию: «Надо расширить самостоятельность объединений и предприятий, колхозов и совхозов», сделав ставку на необходимость усиления «ответственности за соблюдение общегосударственных, общенародных интересов». Он предложил внести изменения в методы государственного управления: «Надо сделать правилом, чтобы каждое новое решение… принималось только тогда, когда выполнены прошлые решения».

В чисто утилитарном духе поставил он вопрос о материальном стимулировании, практически исключив из рассмотрения моральные факторы, которые традиционно принято считать главными побудительными мотивами деятельности советского человека: «Плохая работа, бездеятельность, безответственность должны… сказываться на служебном положении». Создавалось впечатление, что перед Пленумом разворачивается программа нового способа правления. Однако, в действительности, это была не программа, а лишь смутные ее контуры: у Андропова еще не было ни возможности, ни времени ее основательно разработать и убедительно обосновать. Этой незавершенностью объясняется противоречивость программной речи Андропова. Сначала он смело дал понять, что стране недостает не планов — на бумаге все проблемы государства давно рассмотрены и решены — а людей, достаточно настойчивых и волевых, чтобы эти планы осуществить: «Все еще действует сила инерции, привычка к старому, не хватает… инициативы, решительной борьбы с бесхозяйственностью и расточительностью». И тут же автоматически повторил тривиальные партийные призывы: увеличить выпуск продукции, укреплять дисциплину, искоренять разбазаривание ресурсов, ускорить научно-техническую революцию, внедрять в производство достижения передового опыта. И вдруг неожиданно сквозь дежурные лозунги прорвалось признание: «Ныне экономия, рачительное отношение к народному добру — это вопрос реальности наших планов». После таких слов кое-кто невзначай мог подумать, будто Генсек на Пленуме заявил, что государственные планы, случается, бывали и утопичными, невыполнимыми, фиктивными. И в заключение речи — подлинная сенсация: Андропов предложил при модернизации советской экономики «взвесить и учесть опыт братских стран».

65 лет советская пропаганда настойчиво утверждала, что СССР и только СССР открывает и прокладывает новые, неизведанные, «самые эффективные и передовые» дороги к «светлому будущему». Его опыт (и ничей другой) должно изучать, перенимать и проводить в жизнь «все передовое человечество» и в первую очередь — «братские страны». И вдруг в горьком признании Андропова открывается печальная правда: Советский Союз утратил монополию на идеальное социальное устройство. Более того, стало ясно: устройство это никогда не было совершенным и нуждается, срочно и неотложно, в экономических подпорках, которые следует импортировать из стран, следовавших доселе советскому примеру, причем всегда «с ошибками и с отклонениями».

На партийном форуме повеяло тревожным — и опасным для Андропова — духом реформаторства: ведь бюрократическая инерция укрепляет идеологическую нетерпимость.

Идеи социально-экономического переустройства так или иначе всегда возникали в СССР на перекрестках борьбы за власть. Таким был маленковский план (1953 г.) увеличения производства товаров широкого пользования за счет темпов развития тяжелой промышленности, который позднее определялся как отход от коммунистической теории; такими были (в 1957 г.) реорганизации Хрущева, которые преподносились как развитие коммунистической теории в сельском хозяйстве (предоставление автономии колхозам) и промышленности (создание совнархозов); такими были (в 1963 г.) эксперименты Косыгина: внесение в систему планового хозяйства элементов рыночных отношений. В 80-е годы (особенно в год смерти Брежнева) стали распространяться слухи, будто Андропов выступает за введение нового критерия производственной деятельности — не торгового оборота, а прибавочной стоимости, — в результате чего он чуть ли не возвращает аксиомы коммунистической теории к их истокам, т. е. к Марксу и Ленину.

Вот и на сей раз внешний мир с готовностью и удовлетворением усмотрел в намерении Андропова «учесть опыт братских стран» стремление подтолкнуть СССР на путь венгерской модели развития и даже еще дальше — в сторону рыночного социализма Югославии; международные информационные агентства неожиданно «вспомнили», что Андропов, возвратившись в 1957 году в Москву со своего поста в Будапеште, стал, оказывается, союзником Яноша Кадара по внедрению реформ в Венгрии. Пользуясь методом аналогии, при котором новый правитель Кремля сопоставлялся и сравнивался с известными руководителями демократических стран, некоторые советологи пришли к заключению, что Андропов — потенциальный революционер /53/, который будет вынужден — на том основании, что так было на Западе, — разрешить или преодолеть важнейший конфликт современной России: между высоким уровнем вооружений и низким жизненным стандартом.

Но советская Россия не похожа на другие государства. И Андропов поспешил заверить участников Пленума: никакого, во всяком случае поспешного или необдуманного, экономического переворота не будет. Стараясь отогнать призрак Хрущева, он заверил: децентрализацию необходимо проводить поэтапно, осторожно. Андропов оставлял себе пути отхода, заявляя: «У меня, разумеется, нет готовых рецептов» /54/. Его кодовой фразой для оценки развития советской экономики и роста благосостояния был «мировой опыт», т. е. достижения западных образцов — заявление далеко не оригинальное: оно неоднократно делалось и раньше на различных партийных форумах. Но Андропов, видимо, хорошо усвоил уроки великого мастера политики Макиавелли, методами которого он пользовался на долгом пути восхождения к власти: «При переменах необходимо сохранить тень прежних установлений, чтобы народ не подозревал о переменах порядка. Большинство людей больше боится внешности, чем сущности» /55/. Он решил действовать осмотрительно — так, по крайней мере, может быть истолкована его тактика. Он пытается «встроить» новые реформы в существующую в СССР социальную систему и провести их в рамках действующих экономических механизмов, оставляя без изменений (или изменяя лишь незначительно) основы государства. Прививать «братский опыт» (возможно — венгерский, возможно — восточногерманский, а вероятней — элементы того и другого) к советскому политическому стволу его побуждает углубляющийся экономический кризис в стране. Но не только. Главное для Андропова — это власть, а реформы — только средство ее укрепления в меняющихся обстоятельствах.

В порядках советской партийной жизни (как и в советской конституции) не предусмотрено наследование и порядок преемственности, поэтому смена власти в СССР неизменно сопровождалась отказом от политического курса предыдущего лидера с последующим осуждением и разоблачением. Сталин произвел «деленинизацию», уничтожив всех сподвижников и учеников вождя русской революции, Хрущев осуществил «десталинизацию», осудив «культ личности», Брежнев провел «дехрущевизацию» под прикрытием разоблачения политики «волюнтаризма». Все они — Сталин, Хрущев, Брежнев — решительно отвергали линию своих предшественников. В этом отказе от прошлого можно видеть определенную систематичность, продиктованную неизбежностью. Каждый советский правитель действует в замкнутом и строго ограниченном социальном пространстве тоталитарной системы, выйти за рамки которой он, оставаясь коммунистическим деятелем и не посягая на основополагающие принципы режима, не может. Так что любое социальное творчество, будь то политическое конструирование или экономическое новаторство, сводилось в СССР, по существу, к комбинациям с одними и теми же переменными: партийное единовластие, плановое руководство, централизованное управление, монополизированное хозяйство, государственное крепостничество. И каждый новый советский правитель, получивший власть над системой, или вернее — подобранный системой в соответствии с ее потребностями, мог проявить свою индивидуальность и самобытность, если она у него была, только в рамках правил «коммунистической игры».

Возможностей здесь немного: следовать по пути предшественника опасно: приходится брать на себя ответственность за его ошибки и преступления. Значит, остается единственный вариант — отрицание предшествующего исторического развития наряду с отрицанием самого предшественника. Но коммунистическая система к 50-м годам XX столетия уже не поставляла «строительный материал» для реального — а не мифотворческого — социального прогресса: к этому времени она исчерпала всю свою способность к динамизму. В результате, «отрицание» процессов, протекающих в «самом передовом» государстве, грозило подорвать власть того, кто на это отрицание решался, не приняв предварительно мер предосторожности.

У коммунистических руководителей не оставалось другого выхода, как создавать искусственное «утверждение» с помощью двойного отрицания: два социальных минуса как в соответствии с законами алгебры, так и в соответствии с законами диалектики дают «плюс». Осуждение Хрущевым преступлений, правонарушений и злоупотреблений Сталина само по себе ничего не «утверждало». Но Хрущев не только «отрицал» Сталина, он выступил против сталинского «отрицания» Ленина. «Отрицание отрицания» выводило его к позитивным началам коммунистического мифа — к Ленину: к нему он апеллировал в своей борьбе с оппозицией, его именем и авторитетом прикрывал и оправдывал свои авантюрные эксперименты. Брежнев действовал по такому же рецепту: заклеймив Хрущева, он воспротивился огульной критике Сталина. Таким образом, из политической ткани «двойного отрицания» правители России кроили себе костюмы положительных героев, а историческое движение в СССР тем временем превращалось в бег на месте: от Хрущева, минуя Сталина — к Ленину; от Брежнева, через голову Хрущева — к Сталину. Новым провозглашалось более или менее позабытое старое.

Основу амбиций Ленина составляла мировая революция и коммунистический интернационал. Сталин, захватив власть, сосредоточился на внутренних проблемах страны — на экономических вопросах и на борьбе с личными противниками. Его жизнь государственного деятеля оказалась настолько, однако, продолжительной, что позволила ему с конца 30-х годов перенести интерес на проблемы высшей политики: осознав, что с построением социализма в «отдельно взятой стране» ничего не получилось, он стал закладывать основы международного коммунистического лагеря.

Ленин и Сталин исчерпали весь небогатый диапазон социальных и экономических альтернатив советского строя. Далее можно было либо подражать одному из них, либо обоим одновременно, либо создавать политические комбинации из элементов первого и второго.

Впервые это сделал Хрущев. Осознав, что вести вперед «корабль» советского режима некуда, ибо намечаемый переход к коммунизму не состоялся, и опасно, ибо на закваске идей отмирания государства возникали центробежные силы, он попытался создать видимость движения, начав дерзко раскачивать свой корабль по синусоиде — от Ленина к Сталину — до тех пор, пока не израсходовал все горючее, отпущенное ему партийной командой Политбюро. И тогда они сбросили его с капитанского мостика и отправили на пенсию.

Его преемник Брежнев был настолько напуган социальными манипуляциями Хрущева, что чуть ли не полностью отвернулся от внутренних государственных проблем: он скромно похоронил идеи экономических реформ и переключился на реформы внешнеполитические. Восстановилась связь советских времен: Брежнев завершил «дело» Сталина — коммунизм расползся по всем континентам, СССР превратился в мировую имперскую державу, первую по вооружению и одну из самых нищих по уровню жизни.

«Дебрежневизация»,[6] через которую должен пройти путь утверждения нового Генсека у власти, приведет — и уже приводит — к переоценке Андроповым государственных приоритетов: они переместятся с внешней политики, где не так-то просто перекрыть достижения Брежнева, на внутреннюю: экономические вопросы, такие как реорганизация принципов производства и упорядочивание планирования и управления, а также социальные задачи: усиление контроля над личностью и борьба с коррупцией. Именно этим объясняется определенная склонность Андропова к реформам и при этом — только в естественных для системы, т. е. тоталитарных — пределах, налагаемых советским социально-политическим контекстом.

Мы не можем претендовать на знание убеждений Андропова, а тем более с абсолютной достоверностью предсказать его ближайшие планы — мы уверены, что ни на Западе, ни в Советском Союзе никто их не знает и не в состоянии предвидеть полностью. Не следует характеризовать Андропова-реформиста эпитетами «либеральный» или «прогрессивный»: эти представления существуют только в воображении западных политических деятелей и ученых, не способных видеть разницу между принципами коммунистического и демократического общества. Есть определенные основания говорить, да и то с ограничениями, накладываемыми советским режимом, лишь о таких чертах его линии, как гибкость в сочетании с твердостью и относительной недогматичностью.

Андропов, как и те, кто поддерживает его в Политбюро, несомненно желает, чтобы система функционировала эффективно — это определит его — и их — политическое будущее. Что же касается реформ — они всего лишь средство достижения указанной цели.

У Андропова все еще нет точного «чертежа» — проекта реформ. Но, судя по выступлению на Пленуме, он понял, что экономические проблемы СССР настолько обострились, что начали угрожать стабильности режима. Стало очевидным, что продолжать управлять советской экономикой на основе принципов централизма, значит увековечить отсталость и неэффективность. Однако на пути решения этих проблем, перед Андроповым стоят концептуальные и политические препятствия.

На Западе считают, что экономическим реформам в Советском Союзе противятся партийные бюрократы и только. Если бы это было так, Андропов мог бы при желании ударить по консерваторам — тем более, что жесткие идеологи уходят со сцены. Но он знает, что есть более глубокие и серьезные причины, противостоящие политике реформ. Причины эти — во внутренней противоречивости советской экономической системы. Рассмотрим основные противоречия.

Противоречие первое: необходимо предоставить большую самостоятельность предприятиям, но такая самостоятельность грозит подорвать принципы централизированного хозяйства. Противоречие второе: показателем рентабельности является прибыль, но в СССР, где цены устанавливаются произвольно, руководители искусственно завышают стоимость выпускаемых товаров, и нет способа оценить реальную рентабельность. Противоречие третье: главным показателем успеха работы предприятия в СССР является нормативная продукция, состоящая из стратегически важной продукции, а не из необходимых обществу предметов широкого потребления. Тем самым программируются «нехватки и избытки» и производится множество ненужных вещей без всякой связи с общественными потребностями. В результате, сверхдержава, ракеты которой устрашают мир, оказывается неконкурентоспособной даже на рынках развивающихся стран.

Противоречие четвертое: для интенсификации производства и стимулирования производительности труда необходима рыночная ориентация. Но рыночные механизмы несовместимы с отсутствием безработицы. В результате советская промышленность разрывается между противоположными тенденциями: текучестью кадров и невозможностью экономии производственных затрат.

Противоречие пятое — специфичное для сельского хозяйства: невозможность создания условий, при которых успешно и рачительно работающие крестьяне могли бы увеличивать производительность труда, а неспособные или не желающие работать вынуждены были бы оставлять производство.

Даже если Андропову и удастся преодолеть базисные антиномии советской экономики, он неизбежно окажется перед неразрешимыми политическими проблемами. Предпосылки эффективной реформы ясны были советскому руководству уже многие годы, но они неприемлемы для него в силу социальных причин, характерных для тоталитарного режима. Совмещение государственного регулирования с рыночным хозяйством подорвет принципы плановой организации. Розничные цены на основные продукты питания составляют в СССР, как правило, половину их реальной стоимости. Движение в сторону плюралистической экономики приведет к повышению этих цен в 2–3 раза и тогда может возникнуть реальная опасность взрыва массового недовольства.

Дезинтеграция советской экономики, повысив ее качество и конкурентоспособность, увеличила бы доступ западных товаров на советские рынки, расширила бы контакты с внешним миром. В этом кроется опасность для режима: свободные страны стали бы более привлекательны для советского человека, что могло бы привести к смягчению коммунистического ригоризма.

Модификация и реорганизация системы управления требует изменения методов партийного руководства, а это вопрос уже не идеологии, а политики.

Если Андропов когда-нибудь и приступит к осуществлению реформ, ему придется проявить чрезвычайную осмотрительность. Иначе он восстановит против себя партократию. После жестких сталинских репрессий и сумасбродных экспериментов Хрущева, партийные бюрократы 18 лет жили при Брежневе в спокойствии, довольстве и мире, без потрясений и реорганизации. Они обросли жиром; обзавелись солидным капиталом. И они примут изменения системы или изменения в системе только при условии, что эти изменения и далее будут гарантировать руководящую, хотя бы номинально, роль партийного аппарата.

Трудности Андропова отягчаются взаимоотношением с генералитетом, который не спешит одобрить политику реформ. Андропов пришел к власти при сильной поддержке военных, в частности Устинова. Армия, конечно, страдает от развала гражданской экономики, но именно армия больше всех выигрывает от принципа централизации, который обеспечивает ей неограниченный приток средств для развития, обновления и реорганизации. Западная разведка оценивает военные расходы СССР в 14 % совокупного национального продукта — т. е. вдвое больше, чем военный бюджет США /56/. Реформы потребуют денег. Единственным возможным источником этих денег могла бы быть доля министерства обороны в общем бюджете. Но вряд ли Андропов решится посягнуть на жизненные интересы своих сторонников в вооруженных силах. Существует, впрочем, обстоятельство, которое все-таки способно примирить армию с реформами и даже склонить ее к необходимости проведения политики детанта: увеличивающийся разрыв между качеством советского оружия и оружия Запада. Советская оборонная промышленность поставляет армии образцы вооружения, отстающие от мировых стандартов на 5–6 лет, и если бы не советская разведка, выкрадывающая за рубежом экспериментальные модели и технологию изготовления нового оружия, этот разрыв был бы еще большим. Чтобы модифицировать военную промышленность, необходимы коренные изменения, т. е. реформы в системе не только военной, но и всей советской экономики: в ее организации, управлении и планировании.

Становится очевидным: Андропову предстоит нелегкая, а может быть, и непосильная задача скомбинировать устойчивость собственной власти со стабильностью режима. В отличие от восточно-европейских стран над СССР не стоит всесильная коммунистическая супердержава, способная и готовая оказать ему «братскую помощь» в случае, если под влиянием реформ начнется разложение коммунистической системы. Андропов не хочет присутствовать при распаде своего государства. Он поэтому должен проводить свои социальные эксперименты осторожно и постепенно. Возможен некоторый поворот к преобразованию политики цен, но нет никаких перспектив на легализацию «второй» экономики. Допустима большая независимость колхозов, но нет никакой надежды на возрождение единоличных крестьянских хозяйств. Андропов убеждал Пленум: «Действовать тут надо осмотрительно, провести, если нужно, эксперименты, взвесить, учесть» /57/.

Нельзя сказать, что речь Андропова оставила равнодушными участников Пленума. Бросалась в глаза разница между Генсеками: старым, выступавшим бессмысленно, по заранее заготовленному докладу, и новым, свободно оперирующим сложными концепциями, способным к самостоятельной оценке и собственному мнению. Члены ЦК внимательно и вежливо слушали нового лидера и аплодировали согласно регламенту: где следует — просто, а где следует — продолжительно. Но они многое уже пережили на своем веку: унизительное низвержение Сталина, взлет и падение Маленкова, коварное изгнание Хрущева, агонию Брежнева — ведь больше половины членов избранного в 1981 году ЦК старше 60-ти, четверть — старше 70-ти и лишь 6,3 % — моложе 50-ти лет! /58/. И они мудро решили… пойти за Политбюро: прилежно и послушно, без всяких корректив, утвердить его решение. К чему рисковать — а вдруг эпоха Андропова так и не состоится? Не то, чтобы экономическая программа Генсека не нашла «покупателей» на Пленуме; просто (или не совсем просто) никто из членов ЦК публично не рискнул выступить в поддержку реформ. Все благоразумно решили повременить, пока окончательно не прояснится расстановка сил в Кремле.

Итак, не подтвердилось предположение, что Андропову удастся реализовать свою власть сразу же после смерти Брежнева. Верховный Совет СССР — его сессия состоялась на следующий день после Пленума ЦК, 23 ноября, — ввел Андропова в члены Президиума Верховного Совета, что было простой формальностью, предусмотренной номенклатурным регламентом для Генсека, а отнюдь не «важным шагом» к монополизации его власти, как представляла это западная печать. И оставил открытым вопрос об избрании Президента. Случай настолько беспрецедентный в советской истории, что заведующему отделом международной информации ЦК КПСС Леониду Зимянину пришлось созвать специальную пресс-конференцию /59/ иностранных журналистов для разъяснения: «Конституция СССР не требует немедленного замещения Брежнева на посту главы государства»[7].

Единственным диссонансом, нарушившим антиандроповскую гармонию сессии Верховного Совета прозвучало выступление председателя КГБ Федорчука. Федорчук был озабочен расположением Генсека: он был не из его лагеря и не ему был обязан своим восхождением. Совершенно несущественно, что он думал, как в действительности относился к Андропову: он был кадровый офицер, мыслил статично и рассуждал однозначно, — Андропов получил высший чин в партии, стало быть, ему следует служить и угождать. И он поспешил, явно до времени, с верноподданническими заявлениями: «Все мы знаем Юрия Владимировича Андропова как талантливого руководителя и организатора, политического деятеля ленинской школы, обладающего широким кругозором, глубоким видением проблем и мудрой осмотрительностью при принятии решений» /60/.

Поспешил — и проиграл. Андропова не обманула душевная лесть Главного Полицейского — она не была вызвана производственной необходимостью и не внушала ему доверия. Коллег Генсека возмутили велеречивые дифирамбы Федорчука: соратников — из-за их преждевременности, противников — из-за того, что дифирамбы эти свидетельствовали о федорчуковской беспринципности. И те, и другие решили не поддерживать председателя КГБ, когда (и если) Андропов захочет и сумеет сместить его.

А пока что расстановка сил в Кремле не изменилась: Андропов вынужден был продолжать борьбу за расширение и усиление своей власти с тех же исходных позиций, с которых он к этой власти пришел. Ему дали понять, что новое поколение руководителей, инициативное, гибкое, образованное и одновременно послушное его воле, которое он рассчитывал ввести в Политбюро и Секретариат ЦК, сможет придти только тогда, когда состарится и будет хорошо обработано системой. Омоложение и обновление высшего аппарата власти было необходимо, но его пока не удалось осуществить; вместо него Генсеку было навязано коллективное руководство.

Теперь советская жизнь стала «разыгрываться» секстетом: Андропов — Устинов — Громыко — Алиев — Черненко — Тихонов. Андропов в этом секстете — дирижер, но не маэстро: он ограничен в «творческой» свободе. Инструменты в секстете распределялись так: Устинов — армия, Громыко — внешняя политика, Алиев — политическая и уголовная полиция, Черненко — партийный аппарат, Тихонов — экономика. «Коллективное руководство» — одна из любимых тем советской пропаганды. Если, однако, не поддаваться влиянию пропаганды и судить о советском обществе не по его лицемерным декларациям, а по реальной расстановке сил в нем, то можно легко увидеть, что сама идея коллективного руководства как системы и организации власти, находится в глубочайшем противоречии с сущностью коммунистического режима, с его философией «демократического централизма» и со всем его социально-политическим укладом. Коллективное руководство в СССР всегда возникало только как переходная форма правления и лишь для того, чтобы выделить из своей среды диктатора с той или иной мерой единовластия. Периоды «коллективного руководства» никогда не были длительными. Они продолжались несколько лет и на различных этапах советской истории имели свои особенности. В первые годы правления советских Генсеков власть делили так: при Сталине — Рыков (правительство), Зиновьев (Коммунистический Интернационал), Дзержинский (государственная безопасность), Бухарин (идеология); при Хрущеве — Булганин (правительство), Жуков (армия), Сабуров и Первухин (экономика); при Брежневе — Косыгин (правительство и экономика), Суслов (идеология), Кириленко (партийный аппарат), Шелепин (госбезопасность), Подгорный (местные и верховные советы).

«Коллективное руководство» эпохи Андропова утверждает и объясняет себя стремлением обеспечить «преемственность правления» и гарантировать «единство общества»: на Пленумах ЦК 12 и 22 ноября 1982 г. эти «мелодии» звучали отчетливо и звонко (и куда приглушенней — «мотив» предотвращения разброда и паники). И объявляет себя, как это делалось в СССР всякий раз, когда ставился эксперимент коллективной олигархии, наиболее эффективной и плодотворной формой «народовластия». Это руководство имеет, впрочем, одну отличительную особенность — ему все время необходимо громко и публично напоминать о своей «коллективной работе». И вот с конца 1982 года в центральных, республиканских и областных советских газетах еженедельно начинают появляться сообщения: «В Политбюро ЦК КПСС». Впервые после смерти Ленина в СССР снова печатаются отчеты о заседаниях Политбюро — так советским гражданам навязываются желательные идеологические ассоциации. Раньше деятельность Политбюро считалась важной, может быть, даже важнейшей государственной тайной. Теперь же она является свидетельством того, что нет более (пока) в Москве самодержца, но существует и правит «мудрое коллективное руководство». Это руководство, как услужливо сообщали советские газеты в январе, феврале, марте, апреле 1983 года на своих очередных заседаниях «заслушало», «рассмотрело», «утвердило», «одобрило» — далее идет бесконечно длинный перечень «проблем». Здесь и «о беседах с товарищем Раулем Кастро», и о встречах с кандидатом в канцлеры ФРГ от СДПГ И. Фогелем и лидером ООП Я. Арафатом, и об итогах визита А. Громыко в ГДР, и о мерах, «направленных на… продвижение инициативных предложений государств-участников Варшавского договора», и о «сотрудничестве между Советским Союзом и странами Индо-Китая», и т. д., и т. д. /61/. Перед нами разворачивается обычная правительственная рутина, приоткрывающая занавес своей таинственности, и в этом — ее относительная новизна для рядового обывателя.

Советский человек «с улицы» не впервые приобщается к тайнам «московского двора». «Почин» был положен Хрущевым в 50–60 годах, когда на партийных и не партийных собраниях стали зачитываться бесчисленные «открытые» и «закрытые» письма — «о культе личности», «о кубинском кризисе», о «противоречиях с Китаем» и другие. В 1957 году Хрущев решил даже обратиться к «народу» самолично, через голову Политбюро (тогда оно называлось Президиумом). 30 марта 1957 года он опубликовал в прессе «Тезисы доклада товарища Хрущева». Это было неслыханное самоуправство, чуть ли не протокольная бестактность, не имевшая места в «чинной» и «респектабельной» новейшей советской истории многие десятилетия со времен Троцкого. Официальный документ преподносился не как рекомендации ЦК или, в крайнем случае, — Совмина, а подавался как индивидуальное предложение. Позднее — после «разоблачения» и разгрома «антипартийной группы» на Пленуме ЦК 22 июня 1957 года — выяснилось, что «Тезисы Хрущева» и в самом деле выражали личные идеи тогдашнего Генсека, которыми он воспользовался для создания политических и психологических предпосылок экономических и административных реформ, порой вынужденных, порой спланированных им в соответствии с его неумной и буйной фантазией.

Регулярная публикация в 1983 году в советской прессе материалов о работе Политбюро свидетельствует о временном упразднении института единоначалия на вершине партократической пирамиды, но не означает, как могло показаться, какой-либо демократизации системы и к ней не ведет. Советские вожди «советуются» с народом только тогда, когда им не достает стабильности и уверенности, и лишь для того, чтобы укрепить и усилить свою власть, — как правило за счет других вождей.

Человеческая память, однако, недолговечна, а душа советского человека чрезвычайно чувствительна и отзывчива к малейшим проявлениям ослабления и смягчения диктатуры, пусть даже внешним и призрачным. Сообщения «В Политбюро ЦК КПСС» как раз и создают иллюзию сопричастности советских людей к принятию важных государственных решений. И одновременно предоставляют им некоторую — пусть незначительную, но все же реальную — информацию для самостоятельного, а не продиктованного директивно, анализа и робкого, осторожного прогнозирования политических и экономических процессов.

Срабатывает услужливое воображение, и советскому человеку представляется видимость социальных реформ: «Соответствующим органам поручается обеспечить четкую организацию и координацию работы новой системы управления…» /62/. Или же другое уведомление, подтверждающее близость реформ и, как хотелось бы верить советскому гражданину, уточняющее и раскрывающее их суть: «Обращалось внимание на недопустимость администрирования, навязывания… рекомендаций и инструкций по вопросам, входящим в компетенцию руководителей и специальных хозяйств». И вдруг начинает казаться, что удушающие путы партийного давления и контроля чуть-чуть ослабели, в конце темного туннеля забрезжил свет и вот-вот, чуть ли не завтра откроется возможность для инициативной активности и предприимчивости. «Перед Советом Министров союзных республик… поставлена задача обеспечить безусловное выполнение планов жилищного строительства» /63/. И возникает осторожная надежда: может быть, когда-нибудь в России не придется двум, трем поколениям — родителям, детям и внукам — ютиться в убогих подвальных квартирах. Тем более, убеждает себя советский человек, вопрос идет не только и даже не столько о благополучии людей — обещаниям и заверениям партии на этот счет в стране уже давно никто не верит — а о благе и выгоде государства, ведь именно с этой точки зрения рассматривал квартирный кризис Политбюро: «Из-за нехватки жилья плохо обеспечиваются кадрами вновь созданные промышленные мощности…» /64/.

«Предусматривается увеличение заготовок грубых и сочных пастбищных кормов, расширение мелиорации…» /65/. Наконец-то! А вдруг все наладится и совсем скоро, в обозримом (партией) будущем, не придется простаивать ночами, после изнурительного трудового дня, или днем, во время и за счет работы, — в очередях, чтобы «достать» необходимые продукты питания — молоко, масло, мясо…

Новое руководство — на словах, во всяком случае, — старалось проявить некоторую заботу о простом человеке. Оно оповещало: «…Большое количество предприятий сферы обслуживания работают в часы, когда трудящиеся заняты на производстве… Совет Министров СССР в ближайшее время рассмотрит практические меры по наведению должного порядка в этом деле» /66/. Ничего нового в этом заявлении не было, это знали все, но раньше об этом не принято было говорить на Политбюро или тем более заявлять от имени Политбюро. Различные партийные бюро — от районного до союзного — никогда раньше не опускались до обсуждения «презренного» уровня конкретной человеческой судьбы. Партийные бюро обычно «обсуждали, выявляли, постановляли» в строгом соответствии со своим достоинством и значением: районные — в местном масштабе, союзные — в государственном и глобальном.