Андропов

В результате в руки КГБ попал важнейший рычаг управления — определение приоритетов советской внешней политики. В 1969 году в духе этой политической ориентации КГБ по инициативе Андропова собирает исполком новой международной организации — Террористического Интернационала (официально она называется «Международной Ассоциацией революционеров-радикалов»). Против террористического форума возражал Суслов: не имея возражений по существу, он, партаппаратчик сталинской школы, боялся, что если сведения о съезде просочатся на Запад, это подорвет престиж коммунистического мировоззрения. Но Андропова активно поддержали Кириленко и Шелепин. Они убедили Брежнева, и съезд открылся в «Доме дружбы с зарубежными странами», на улице Калинина, 14, в Москве. Были приняты соответствующие меры предосторожности: съезд проходил в середине сентября, когда в Москве мертвый сезон; некоторые делегаты выступали при отключенном электричестве, в полной темноте — председательствующий в таких случаях объявлял: «Слово предоставляется представителю делегации, находящейся на передовом фронте борьбы с империализмом (или „на временно захваченных арабских территориях“). Просим не зажигать папирос и не открывать дверей».

Секретариат ЦК на съезде представлял Пономарев, Политбюро — Андропов (он начинает уже функционировать в двуедином облике — не только шефа политической полиции, но и высокого партийного начальства). От КГБ был десяток высших чинов, в том числе первый заместитель Андропова генерал С. Цвигун. Съезд готовился тщательно и в глубокой тайне. Прибывших из-за рубежа террористов было сравнительно немного — несколько десятков, в основном, с Ближнего Востока, по одному-два из Франции, Германии, Ирландии, а также из Южной Америки, Скандинавии и Японии. Основная масса — около четырех сотен человек — была рекрутирована на месте, среди студентов университета Патриса Лумумбы и Московского университета, да еще около ста представителей — из иностранных студентов периферийных советских университетов. Среди делегатов (формально, по крайней мере, — на этом настоял Суслов) не было коммунистов. Впрочем, КГБ особенно и не добивался этого: со времен Сталина существовало мнение, что иностранных коммунистов лучше, по возможности, к оперативно-агентурной работе не привлекать. По решению форума (и с благословения КГБ) на территории СССР, а также в Болгарии, Чехословакии (под Софией и в Карловых Варах) были созданы законспирированные школы для террористов (сведения об этих школах КГБ были, в частности, оглашены в 1980 году на заседании итальянского парламента социал-демократом Константине Беллучинно). В этих школах из немецких, арабских, ирландских, французских террористов, прошедших курс обучения, сколачивались хорошо засекреченные, отлично организованные группы. Из разрозненных шаек убийц и грабителей террористы превращались тем самым в серьезную оперативную силу КГБ, имеющую конкретные планы и задачи, нацеленную, в основном, на подрыв политической стабильности демократического мира. К их услугам — разработанные КГБ методы использования внутренних социальных сил и процессов свободного общества, — таких, как страх перед атомной войной и безработицей, а также движения, непосредственно субсидируемые КГБ, — радикально-националистические, пацифистские, экологические и т. п.

КГБ разработал и тактику собственно террористических действий — здесь он во многом опирался на практику русских социал-революционеров (эсэров). Особое внимание обращалось при этом на подготовку путей отступления и на создание групп союзников — в первую очередь, из уголовного мира, финансовая поддержка которого окупается с лихвой, а также из постоянно охваченной брожением студенческой среды, которая легко покупается на революционную демагогию.

По сути дела с помощью террористов КГБ ведет против Запада постоянную войну, причем ведет ее всерьез, чуть ли не армейскими средствами. Отряды «городских партизан» имеют свои базы, деньги, собственную агентуру, современное оружие. Их борьба направлена не против «благополучного существования одних и в защиту униженной доли других», как утверждает официальный лозунг международного терроризма, а на подрыв свободы и демократии. Может быть, некоторые террористы и думают, что мстят всему человечеству за свою несложившуюся жизнь, но, по существу, все они служат КГБ.

Во время реализации все той же цели: насильно привести не ведающее своего счастья человечество к коммунизму — в КГБ по указанию Андропова были разработаны и другие планы — установления в странах Запада власти так называемых «прогрессивных сил». «Прогрессивные силы», представляющие собой сложный социальный симбиоз террористов, лево-троцкистских группировок, коммунистов и деклассированных элементов, должны постепенно, при помощи КГБ, проникать в европейские рабочие партии, студенческие организации, профсоюзные движения, чтобы расшатать «буржуазную систему».

Для подрыва государственной структуры свободных стран предполагается также использовать забастовки, саботаж, шантаж. В частности, СССР передал сотни тысяч долларов английским коммунистам для подкупа членов профсоюзов, для разложения вооруженных сил, и около 60 тысяч долларов — Ирландской республиканской армии — на развертывание террористических актов и перенос партизанской войны из Ирландии в Англию.

Прорвавшись к власти на гребне анархии или пробравшись к руководству парламентским путем, через подставных лиц, «прогрессивные силы» должны, по плану Москвы, начать «революционное переустройство» своих стран с убийства государственных лидеров и запрещения других партий. Несколько сотен, а может быть тысяч видных «буржуазных деятелей» — высших офицеров, известных политиков, финансистов — будут скомпрометированы: на них в архивах КГБ уже заготовлены подробные досье. А затем по известной ленинской схеме, с учетом опыта России, Кубы и Камбоджи, начнется построение «счастливого социалистического общества» /15/.

Многие годы назначение государственной безопасности даже при всем ее всесилии при Сталине было чисто функциональным: решать конкретные задачи, поставленные перед ней коммунистическим руководством. При Андропове, в соответствии с новым ее предназначением — быть стартовым механизмом мировой коммунистической революции — КГБ из инструмента для решения политических задач стал их творцом.

В 1967 году советская разведка, пытаясь ввести в заблуждение американцев, сфабриковала ложные агентурные сведения, согласно которым СССР опасно отстал от США в разработке систем противоракетной обороны (в результате Кремль поддался собственному обману и миллиарды рублей были истрачены на возведение вокруг Москвы малоэффективного противоракетного воздушного пояса). В 1970 году органы безопасности запустили в пропагандистское обращение легенду о массированном строительстве в США противоатомных бомбоубежищ, якобы свидетельствующем о подготовке США к ядерной войне. В 1979 году КГБ распространяет во всем мире сведения об устрашающей силе нейтронной бомбы, чтобы вызвать к жизни кампании за ее запрещение (впоследствии стало известно, что организация манифестаций «сторонников мира» против нейтронной бомбы обошлась СССР дороже, чем создание собственного нейтронного оружия. Но цель была достигнута — США были вынуждены отложить на неопределенное время размещение нейтронных бомб в Германии). Точно также в 1982 году КГБ, манипулируя пацифистским движением, повел борьбу против программы НАТО по модернизации ядерного и ракетного потенциала в Европе. Андропов непосредственно курировал создание комитетов по «борьбе за разоружение» в 120 странах с центром в Хельсинки. По инициативе Андропова в Праге, Восточном Берлине, Будапеште и в Сирии были учреждены школы для «журналистов», ведущих в западной печати пропаганду «мира».

По хитроумной системе Андропова ЦК и КГБ оказывают друг другу взаимные услуги для достижения общих целей.

В 1968 году советское правительство прикрывало вторжение в Чехословакию фальшивками КГБ «о концентрации враждебных сил» на ее границах.

Спустя десять лет тот же прием был повторен перед оккупацией Афганистана: в советской печати настойчиво будировались слухи о консолидации «антикоммунистических группировок», якобы готовящих государственный переворот в Кабуле /16/.

Знакомый почерк КГБ постепенно становится стереотипом. Но Запад не желает учиться на собственных ошибках. И вот в европейской и американской печати раздаются голоса: «Андропов сопротивлялся афганской акции». Если бы шеф КГБ действительно был против афганской авантюры, он перестал бы быть шефом КГБ. Решения такого рода принимаются в Политбюро единогласно — в порядке партийной дисциплины. При этом наиболее весомыми, если вообще не определяющими, являются мнения министра обороны и председателя КГБ. Андропов был — не мог не быть — одним из тех, кто ратовал за успех и обосновал необходимость коммунистического переворота и захвата Афганистана. Тем более, что «афганский эксперимент» был первым опытом привода к коммунизму «отдельно взятой страны» с помощью КГБ и при поддержке армии. Затем последовало Никарагуа — и здесь КГБ достиг полного успеха уже без содействия советских вооруженных сил. Теперь в процессе «обработки» КГБ — Сальвадор. На очереди может быть любая страна, которую эксперты советской политической полиции сочтут «слабым звеном» в системе «международного империализма».

Личные амбиции и интересы, а также политическая ситуация в СССР побуждали Андропова изобретать и новые формы деятельности КГБ. Андропов хорошо понимал, что эпоха идеалистов кончилась — никто больше не верит в коммунизм, а значит в секретной работе приходится довольствоваться наемниками, работающими только ради благ и вознаграждения. Иными словами КГБ должно противопоставить что-либо тем искушениям и соблазнам, которые может предложить его агентам противник. А для советского человека самый опасный соблазн — это западный образ жизни. Заграничная «командировка» агента — вечная мучительная проблема для руководства КГБ, вечный проклятый вопрос: не перевербуют ли? Учтено, кажется, все: на родине оставлены родственники-заложники, по возвращении шпиона ждут продвижение по службе и награды. Но никакой уверенности в агенте нет. Для КГБ все советские люди только и ждут возможности переметнуться к противнику. Даже передачи западного радио разрушительны для их «коммунистического сознания». А уж оказавшись заграницей, окунувшись в океан западной жизни, любой советский человек, естественно, тотчас начнет сравнивать, сопоставлять, думать…

И вот для выработки «противозападного» иммунитета подготавливаемому для оперативной работы заграницей агенту еще в СССР «прививают» элементы западного образа жизни. Осторожно и осмотрительно приобщают его к свободной прессе, к западному стилю, приучают к мысли, что и в советской России можно иметь практически все, чем обладает человек в капиталистическом обществе. Агента, предназначенного для заброски на Запад, вводят в круг людей, имеющих виллы с теннисными кортами и бассейнами, сверкающие лимузины и счета в банках. При этом ему разъясняют, иногда намеками, иногда откровенно, что он тоже может все это заработать — для этого необходимо лишь безоговорочно выполнять распоряжения начальства, преданно служить ему. Верного слугу не забудут.

К услугам секретного агента предоставляются первоклассные рестораны, закрытые магазины-распределители, превосходные санатории, женщины и деньги. А в 70-е годы руководство КГБ, по инициативе Андропова, решило усилить дозу антизападной «вакцины» и на деле «обкатывать» агента в тех же условиях, какие ему встречаются на Западе. Естественно, проще всего было бы послать его (под прикрытием дипломатического паспорта) на «стажировку» в Европу или Америку. Но в этом был риск. И тогда в разных районах СССР были созданы специальные, чрезвычайно строго засекреченные и охраняемые поселения.

Шведский журналист Пьер Лингрен сообщил в 1982 году, как сенсацию: «КГБ создал на Украине „малую Америку“ с городом „кока-кола“ /17/. Но еще за 5 лет до Лингрена в статьях, опубликованных в американской и израильской прессе, я уже рассказывал о таких декоративных городах под Москвой (недалеко от Калинина) и на Карельском перешейке. Эти поселки воспроизводят все черты западных городов, только в сильно уменьшенном масштабе. Я позволю себе процитировать некоторые выдержки из этих статей.

„Все в них — варьете, бары, магазины, рестораны, сам характер, стиль и форма жизни и даже находящиеся в обращении деньги — не советские. Тот, что под Москвой, по архитектуре напоминает бюргерское местечко в Германии, а находящийся в Карелии воспроизводит курортный уголок Англии“ /18/. Так рассказывал мне В. К., собственный корреспондент газеты „Известия“, который задумал было написать серию очерков о чудо-городках. (Это ему, конечно, запретили.)

Поразительное сходство этих поселков с Западом — не просто имитация. Все здесь настоящее, западное: фильмы, кабаре и даже чековые книжки временных жителей. По телевидению демонстрируются только записанные на пленку европейские и американские программы, по радио — передачи зарубежных радиостанций, в газетных киосках продаются иностранные газеты. И разумеется, все разговаривают только на английском или на немецком. Иллюзия Запада почти полная. Возможно, во всем этом и чувствуется некоторая искусственность, неестественность, напряженность: ведь все здесь — и актеры, и зрители — работники КГБ. Но каждый в соответствии с правилами игры не просто исполняет свою роль, а пытается вжиться в нее, жить ею: танцовщица кабаре, официант ресторана, портье в гостинице, банковский клерк — кто год, а кто и больше, как повезет. И от качества их игры, от ее совершенства зависит их будущее.

Что же касается „публики“ — не работающих здесь, а наезжающих, кто на месяц, а кто и на полгода, — то их единственная обязанность свыкнуться с „буржуазным“ стилем жизни, приобрести необходимый лоск, навыки, привычки. И в дополнение — усовершенствоваться в языке» /19/.

Но кроме практики, похоже, режиссеры из КГБ поставили себе еще одну задачу, нечто вроде иммунотерапии: постепенно выработать у будущих агентов устойчивость против соблазнов и искушений, которые им встретятся при работе на Западе. В таких городах сотрудники КГБ проходят последний круг своей стажировки.

При этом Андропов не только не отказывается от классических методов разведки, но все более их совершенствует. Со времени прихода Андропова в КГБ на Запад хлынул поток его агентов, вооруженных разносторонними знаниями, снабженных необходимыми документами, связями, деньгами. Агенты КГБ проникают на все уровни свободного мира, роются в сейфах и письменных столах, обшаривают глазами фотообъективов лаборатории заводов и научных институтов. Подсматривают. Выслеживают. Шантажируют. Соблазняют. Покупают. Крадут…

Честь, порядочность, совесть — этими словами советская пропаганда время от времени пользуется в своих фальшивых лозунгах и лицемерных призывах. Но из языка советской разведки эти понятия решительно изгнаны. Там существует только выгода в ущерб совести, за счет честности и порядочности — таковы установки Андропова.

На каждую международную научную или техническую выставку — будь то в России или далеко за границей — КГБ командирует искушенных агентов. Разработана строго целенаправленная система вопросов, при помощи которой эксперты КГБ умудряются заставить собеседников невольно и неосознанно раскрывать технологические секреты производства. Ущерб, причиненный при этом западным фирмам, далеко не только экономический; важные изобретения, которые могли бы обеспечить развитие технологии, а порой привести к созданию дополнительных рабочих мест и избавить ту или иную страну от необходимости импорта дефицитных товаров, попадают в руки СССР.

Одна из целей советской разведки — подорвать престиж западных стран. Поэтому тайные эмиссары КГБ настойчиво собирают информацию, которая таит в себе возможности идеологических спекуляций: сообщения об авариях, человеческих жертвах, забастовках, митингах. Перебои со снабжением, кризисы сбыта — эти материалы, став предметом пропагандистских манипуляций, должны, по мнению КГБ, подтвердить коммунистические концепции о загнивании буржуазной системы. В Москве принято считать, что подобные факты должны побудить народы третьего мира вступить на путь коммунистического строительства, а в тех одураченных странах, которые уже идут по этому гибельному пути, укрепить уверенность в правильности сделанного выбора. Ложь, замешанная на правде, рисует полуфантастические картины массовой безработицы, насилия и несправедливости, свирепствующих в свободном мире. Пропаганда обрушивает на обобранного, обездоленного советского обывателя сообщения одно фантастичнее другого: по всему миру толпы бездомных спят под мостами, живут в полуразрушенных землянках, иссыхают от недоедания /20/.

Пропаганда пропагандой, но для советской тайной полиции главное — ее собственные интересы. Андропов живо интересуется тем, где, в каких областях науки и техники Запада следует ждать новых разработок и открытий. Туда незамедлительно направляют шпионов-специалистов.

Советская наука, скованная централизованным руководством, косностью и догматизмом, теряет свои достижения. В этих условиях любой намек о потенциале и направлениях развития западной науки — важный, а порой и единственный импульс творческого поиска в СССР. Андропов поставил перед КГБ задачу — оперативно добывать подобную информацию.

По рекомендации Андропова Высшая школа КГБ была преобразована в «Академию КГБ» с широким комплексом научно-исследовательских институтов. Чекист-исследователь выуживает цифры и факты из вороха научных журналов, из сообщений о выпуске товаров, из сводок и планов расширения производства. Сами по себе эти данные не секретны и, взятые отдельно, невыразительны, как отдельные буквы алфавита. Но стоит их сопоставить или даже поставить рядом, и они начинают читаться как книга. Это кропотливая работа. Из мельчайшей мозаики составляется цельное полотно о характере, допустим, электронно-вычислительной или химической промышленности. Эти области, так же, как и космические исследования, интересовали Андропов прежде всего. Но подобная работа требует длительного времени, а шеф советской полиции не хочет долго ждать, ему нужны оперативные формы шпионажа. Лучшая из них — вербовка и внедрение агента.

Для вербовки на службу КГБ успешно используется вариант «любовь» — патент принадлежит Андропову. Разыгрывается нехитрая интермедия, к которой весьма чувствителен сентиментальный Запад: он — за железным занавесом, она — в свободном мире, можно и наоборот. Многие месяцы и даже годы возбуждено мировое общественное мнение, мобилизована прогрессивная пресса, шлются петиции, выступают сенаторы и князья церкви: «Дайте, пожалуйста, разрешите, пожалуйста, любящим сердцам соединиться». И справедливость (случается же такое!) торжествует. Аршинные заголовки газет сообщают: «Любовь не знает границ», «Любовь побеждает», «Тоталитаризм капитулирует»…

Порой это действительно глубокое чувство, а порой — расчет КГБ, и трагедия влюбленных — просто легенда, с помощью которой одурачили Запад.

Туристические поездки, научные командировки, симпозиумы и конференции — все это Андропов ставит на службу КГБ. Почти каждую примечательную личность атакуют чекисты. В сети КГБ, разумеется, попадает не каждый, но на каждого заводится персональное дело, каждый становится объектом изучения и наблюдения. И если выясняется, что человек с Запада может быть чем-то полезен, вокруг него начинает плестись чекистская паутина.

Советская экономика уже долгие годы не может выйти из тяжелого кризиса — развал в промышленности сравним только с развалом в сельском хозяйстве. И Андропов решает призвать на помощь… «капиталистическое окружение». Близ Курска по западногерманскому проекту построен металлургический комбинат, рядом с ним выросла «иностранная колония» — тысячи европейских специалистов обучают русских работать. А КГБ учит зарубежных гостей продавать национальные интересы.

Раньше агенты КГБ старались выкрасть уникальные документы; по мнению Андропова, однако, выгоднее выкрасть инженера-специалиста. И эти кражи настолько себя оправдали, что стали использоваться кагебистами повсеместно и часто. Сегодня выкрасть — не означает обязательно затолкать несчастного в мешок и унести темной ночью из теплой постели. Это несовременно, накладно и шумно. Куда проще — и так делает КГБ — вербовать специалистов на службу. Тогда при определенных условиях и нужном нажиме (и, конечно, за соответствующее вознаграждение) советская тайная полиция получает необходимую информацию. Советский агент эпохи Андропова — это респектабельный человек, милая женщина, солидный ученый, бойкий журналист. Их оружие, как правило, — уже не пистолет с глушителем, замаскированный в зонтик или упрятанный в авторучку. Хотя в случае необходимости от пистолета они тоже не отказываются. А в случае крайней необходимости на сцене появляется знакомый по криминальным романам мрачный, готовый на все убийца /21/.

Именно таков знаменитый турецкий террорист Махмет Али Акджи, с именем которого связана самая громкая и самая скандальная акция КГБ — покушение на главу католической церкви Иоанна-Павла II, совершенное 13 мая 1981 года.

Следствие еще ведется, и вслед за именами непосредственных исполнителей: наемного убийцы — Махмета Али Акджи, турецкого торговца Омера Багчи и руководителя римского бюро «Балкантурист» Сергея Антонова — появляются все новые и новые фамилии. Но одно имя с полной достоверностью может быть раскрыто уже сейчас. Это — имя Юрия Андропова. Следует говорить не только об общей причастности КГБ к преступлению, но и о персональной ответственности Андропова — организатора покушения — и коллективной ответственности советского правительства в целом.

В шестидесятых годах, после дезертирства на Запад советского агента Сташинского, убившего Бендеру, и связанного с этим международного скандала, Кремль, не отказываясь от убийств, как орудия внешней политики, значительно сократил «и ограничил» их количество. Отныне — в мирное время — каждое убийство должно было быть санкционировано председателем КГБ и получить согласие Политбюро.

Решение «ликвидировать» папу Иоанна-Павла II принято было, очевидно, советским руководством в 1980 году, после того, как он написал письмо Брежневу, предупреждая, что в случае советского вторжения в Польшу он вернется на родину, чтобы разделить со своим народом его судьбу и борьбу. Это не первый случай физического уничтожения, запланированного и оплаченного КГБ и осуществленного через его филиал — болгарскую разведку «Державна сегурность». В 1978 году в Лондоне был убит уколом отравленного зонтика болгарский писатель Георгий Марков, вскоре произошло покушение на болгарского политического эмигранта Владимира Семенова. В декабре 1978 года советские агенты, действуя через болгарское посольство, планировали убийство египетского президента Садата. КГБ несет ответственность за убийство ливанского президента Башира Жмайеля; организатор покушения на Жмайеля — сирийский агент, который обучался в СССР, и убийство было совершенно в стиле методов «Управления саботажа и диверсии» КГБ, известного как Отдел «В», — путем взрыва 400 кг. взрывчатки, разрушившего штаб фалангистской партии. Несомненно, все эти убийства совершались с ведома и согласия Андропова. Что же касается указания о покушении на папу Иоанна-Павла II, беспрецедентного по своему цинизму и коварству даже для КГБ, то оно могло быть дано только лично и непосредственно шефом КГБ Андроповым: учитывая возможные последствия убийства, он обязан был принять непосредственное участие в обработке оперативных планов покушения.

Идея «убрать» папу римского была принята Политбюро, и не исключено, что помимо «польских» соображений в этом решении играли роль и соображения персональные: кому-то в Кремле важно было скомпрометировать Андропова и исключить его из борьбы за наследство Брежнева. Однако возможны и другие предположения: Андропов стремился убийством папы римского еще раз напомнить своим коллегам — противникам по Политбюро, — что современные проблемы международного коммунизма решаются не в Политбюро, а на «Лубянке» и решаются быстро, решительно и эффективно — одним выстрелом. Успех операции сразу вводил бы Андропова в число самых вероятных претендентов на власть в Кремле.

В 1980 году Андропов из Главного Управления КГБ, расположенного в здании на площади Дзержинского 2, перебирается в строго засекреченный дом в северо-западной части Кремля, в котором хранится «тайная картотека» с данными о каждом человеке, интересующем КГБ, в том числе и о самых ответственных номенклатурных работниках. Намек — осторожный — членам Политбюро: нет ни одного партаппаратчика, которого политическая полиция, захоти она только, не смогла бы дискредитировать; намек — более явный — всему партаппарату: партия не может управлять страной иначе, как в союзе с КГБ.

Но на самом деле уже тогда честолюбивый взор Андропова был прикован к другому зданию, — не в Кремле, а на Старой площади в Москве — к зданию ЦК КПСС. Чтобы оказаться в нем, он готов был расстаться даже с КГБ, которому отдал 15 лучших лет жизни и который давал ему неограниченную власть над 270-ю миллионами граждан его страны, — над всеми, кроме тринадцати членов Политбюро, с кем он вынужден был эту власть делить.

Предвидя скорую смерть Брежнева и предстоящую жестокую борьбу за его наследие, Андропов стал искать возможность сбросить с себя мундир шефа тайной полиции. Такая возможность вскоре ему представилась. Это произошло в январе 1982 года.

Глава третья

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ

В советской политической жизни существует тот же закон, что у дикарей — молодые, подрастая, убивают и съедают взрослых.

Коммунистическая партия никогда не бывает неправой, неправыми оказываются коммунисты по отношению к партии.

Николай Бухарин

Брежнев, старый, немощный, глубоко больной, в сущности, пресытился и тяготился властью; он взял от нее все, что она могла дать в СССР: славу и международное признание — его считали в мире умеренным, искусным правителем, одаренным и сдержанным политиком; неограниченное влияние, ибо Политбюро — высший, и, в сущности, подлинный синклит власти в стране — выдохся, захлебнулся в нескончаемых кознях, одряхлел в бесконечных интригах и стал податлив его капризной воле и необузданным желаниям; величественный официальный статус — ему первому из Генсеков удалось стать Президентом, он возглавил Совет Обороны, удостоился звания маршала, пятикратного Героя Социалистического Труда и Советского Союза — тоже впервые в СССР.

Вот уж поистине, партийный аппарат умнее своих руководителей: он переносит на них, своих Генсеков, заложенные в нем тоталитарной системой силу, опыт и знания.

В 1964 году, после падения Хрущева, Брежнев — безликий партаппаратчик — поднялся в Генсеки, вернее — был поднят на волнах борьбы за власть: на нем — тогда казалось временно — сошлись в компромиссе догматический и угрюмый Суслов, претендовавший на право быть единственным хранителем и выразителем «чистоты» партийного учения, завещанного ему, как он утверждал, Сталиным и Ждановым, и властолюбивый Шелепин, жестокий и циничный партийный функционер нового поколения. Брежнев подождал, пока Суслов и Шелепин истощат друг друга, и, опираясь на власть партийного аппарата, усмирил гордого Суслова и убрал из Секретариата Центрального Комитета опасного Шелепина. Затем, все так же не торопясь, без излишнего драматизма, он выбросил из Политбюро чересчур самостоятельных Шелеста, Полянского, Подгорного, Мазурова, изгнал строптивого Косыгина. И заполнил образовавшиеся вакансии своими людьми, полностью управляемыми и абсолютно благонадежными: Черненко, Русаковым и Горбачевым.

Брежнев не повторил ошибки Хрущева, который назначил его, своего потенциального полуофициального наследника, на важнейшие (после занимаемых им) посты: председателя Президиума Верховного Совета СССР, а затем второго секретаря Центрального Комитета КПСС. Брежнев хорошо запомнил, как умело он воспользовался благоприятной политической обстановкой, чтобы сбросить своего покровителя и занять его место. Брежнев выдвигал на ключевые должности в правительственном аппарате людей более чем преклонного возраста (Тихонов стал премьером в 75 лет) или совершенно случайных, без всяких позиций в партийной олигархии (Архипов, утвержденный первым заместителем премьера, не был избран даже кандидатом в члены Политбюро, хотя по занимаемому положению должен был быть его полным членом), или же настолько политически неопытных и не искушенных по молодости, что они вызывали неприязнь, отчуждение и зависть престарелых коллег, которым понадобились долгие, трудные годы, чтобы взобраться вверх по скользким и крутым лестницам партийной иерархии (Горбачеву не было и 50 лет, когда он был утвержден секретарем ЦК КПСС, и в течение всего двух лет, обойдя других секретарей — Пономарева, Долгих, Капитонова, Зимянина, Русакова, стал членом Политбюро).

Так или иначе, но к началу 1982 года вопрос о наследнике Брежнева все еще оставался открытым, и на должность Генерального секретаря претендовали по меньшей мере четверо: Кириленко, Черненко, Андропов, Гришин (и еще четверо могли претендовать при определенной ситуации: Суслов, Романов, Устинов и Тихонов).

Таким образом, в борьбе за место Генсека доминировало поколение, которое находилось у власти более 30 лет. В 50-х годах Суслов уже был секретарем ЦК, Кириленко — секретарем обкома, Андропов, Черненко, Гришин, Романов — на ответственной партийной работе, Устинов — был министром, Тихонов — заместителем министра. И как люди с похожим социальным опытом и общей партийной судьбой, они рассматривали многообразные и противоречивые экономические и политические проблемы общества в одинаковой перспективе — они старались их не замечать. Исключение составляли Андропов и Черненко — у них был более свободный доступ к информации: у Андропова по причине исполняемых им обязанностей шефа тайной полиции, у Черненко в силу привилегированного положения в Политбюро — доверенного и самого близкого приближенного Брежнева. Они яснее других сознавали, что брежневский режим окаменел и устарел, и осторожно выражали готовность придать ускорение развитию страны (Андропов, возможно, искренне, Черненко — конъюнктурно, стараясь «выскочить из образа» личного секретаря Брежнева).

В 1980 году Андропов был единственным членом Политбюро, публично предупредившим, что детант находится в опасности и настойчиво призывавшим к переговорам с Западом, несмотря на санкции Вашингтона против СССР /22/.

Черненко пошел еще дальше: в своих предвыборных речах и выступлениях в 1980 году он ни словом не обмолвился о своей поддержке советского вторжения в Афганистан, а в 1982 году посмел говорить чуть ли не в духе ревизионизма о необходимости равновесия между идеологической, организационной и хозяйственной работой /23/. Реформизм Черненко был, разумеется, показным, кажущимся, — он не предполагал серьезных изменений в социальной структуре общества. Это была попытка, не раздражая «большого босса», угодить либералам.

К 1982 году, однако, наибольшие шансы наследовать Брежневу были у Кириленко. Он, будучи вторым (после Брежнева) секретарем Центрального Комитета, располагал возможностью создать в партаппарате Москвы собственную политическую машину. У него был богатый опыт ответственной работы в партийных организациях. Кириленко поднялся при Сталине — в период чисток 30-х годов. В 1941 году он, раньше Брежнева, становится вторым секретарем обкома в Запорожье. Спустя десять лет Кириленко сменяет уехавшего в Молдавию Брежнева (возможно — по брежневской рекомендации) на должности первого секретаря Днепропетровского обкома на Украине. Еще семь лет (1955–1962 гг.) он возглавляет партийную организацию Свердловской области — важнейшего экономического центра страны. А с 1962 года он — в Центральном Комитете: член Политбюро, первый заместитель председателя Бюро ЦК КПСС по Российской Федерации, а затем — второй секретарь ЦК КПСС.

Кириленко сосредоточил в своих руках необъятную власть: надзор над партийным аппаратом и кадрами и контроль за правительством; он курировал центральное планирование и экономику. И при этом он был не младшим партнером Брежнева, а почти равным ему соратником: единственный из советских руководителей, он получил привилегию говорить Брежневу «ты» и воспользовался ею, публично поздравляя Брежнева с 70-летием. Но именно это и погубило его.

Брежнев, остерегаясь заговора, постоянно тасовал колоду Политбюро. Не меняя ее так часто, как Хрущев, он время от времени ущемлял членов Политбюро: критиковал Романова за барские замашки, Косыгина и Мазурова — за развал промышленности и неудачи в экономике, Гришина — за нерасторопность и инертность, Щербицкого — за украинский национализм, Полянского — за хронические неурожаи. Так создавалось равновесие сил: комплекс неполноценности и вины распределялся равномерно между всеми членами Политбюро. До 1979 года в долговременных фаворитах не ходил никто из них. Генсек обходил своим праведным гневом лишь Кириленко и Суслова, которых побаивался.

Во второй половине 70-х годов начинается стремительный взлет Черненко: из заведующего Отделом ЦК — в секретари ЦК; оттуда, меньше, чем за два года — в кандидаты и далее — в члены Политбюро. Близость Черненко к высшей власти и услуги, оказываемые им Генсеку, создали Черненко много врагов, но повышение Черненко позволило Брежневу ограничить и сузить влияние и возможности Кириленко. Из-под контроля Кириленко изымаются и передаются Черненко в 1978 году военная промышленность, а в 1979 году — кадры и организационная работа, опираясь на которую он, с благословения Генсека, пытается (но не успевает) завербовать сторонников в различных звеньях партийного аппарата. Означало ли ограничение полномочий Кириленко начало его конца? Ответ двойственный: и да, и нет: Брежнев не желал видеть рядом с собой в Политбюро равноправного законного престолонаследника; но он не возражал против сохранения за Кириленко ограниченного влияния и милостиво оставил за ним экономику и государственное планирование. «Голову» Кириленко годом позже потребует Черненко, когда попытается подхватить «рычаги власти», выпадающие из рук безвольного, деградирующего Брежнева. Но тут решительно воспротивится Суслов, решивший, в соответствии со взятой им на себя ролью «совести партии», защитить право второго секретаря ЦК стать со временем первым. Возможно, Суслов хотел войти в историю «делателем Генсеков» (однажды это ему удалось с Брежневым, так почему бы не попытаться еще раз — после Брежнева?). Черненко, выскочка, правитель милостью хозяина, его не устраивал; Кириленко был понятнее: рос в советской системе постепенно, как истинный бюрократ; шел к власти естественно, поднимаясь с одной партийной ступеньки на другую. Ему, решил Суслов, быть наследником Брежнева.

Так в Политбюро и Секретариате Центрального Комитета к 1979 году складываются противостоящие группы, отражающие расстановку сил в борьбе за наследство Брежнева. Первая группа включала членов Политбюро Кириленко и Суслова, кандидата в члены Политбюро Пономарева, кандидата в члены Политбюро, председателя Совета Министров РСФСР Соломенцева. Первые трое из них были также секретарями ЦК.

Вторая группа была более многочисленной. Она была также сильней своей близостью к Генсеку: ее лидеру Черненко он планировал (во всяком случае, обещал) передать власть когда-нибудь в будущем (тем не менее отодвигая его всякий раз после очередного сердечного приступа). В нее входили члены Политбюро и секретари ЦК Черненко, Горбачев, Пельше (председатель Комитета партийного контроля), первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Кунаев; кандидаты в члены Политбюро — первый заместитель председателя Совета Министров СССР Тихонов, министр культуры Демичев, заместитель Председателя Президиума Верховного Совета Кузнецов, первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Киселев и секретари ЦК Зимянин, Русаков, Долгих.

Был в ЦК и еще один альянс, который сложился в самом конце 70-х годов, по мере развития болезни Брежнева. Он объединял трех членов Политбюро. Лидером альянса был Андропов — председатель Комитета Государственной безопасности, а его соратниками — Гришин — первый секретарь Московского и Романов — первый секретарь Ленинградского обкомов. Эта группировка Политбюро преследовала те же цели, что и две другие: захват всей полноты власти (программа максимум) или, по крайней мере, участие в распределении власти после ухода или смерти Брежнева (программа минимум). Но существовало и различие. Группа Андропова, особенно в период своего становления и оформления, подчеркивала и выпячивала свой русский национальный состав и характер.

250 лет русским государством управляли инородцы. Около двух столетий, после Петра I, это были немцы из российской династии Романовых, а затем, после нескольких месяцев безвластия февральской революции, коммунистические правители: несколько лет Ленин, который, будучи по происхождению русским наполовину, по мировоззрению был космополит; 29 лет — грузин Сталин, еще 29 лет — обрусевшие украинцы Хрущев и Брежнев (по другой версии — обукраинившиеся русские). Великорусский национализм оказался в руках Андропова эффективным инструментом для сколачивания в Политбюро собственного блока.

Вне групп, балансируя между ними, долгое время находился Косыгин. В такой позиции было как известное преимущество — его поддержки добивался в равной степени Кириленко и Черненко, так и недостаток: когда Брежнев, тяготившийся им последние годы, решился наконец отправить Косыгина в отставку, оказалось, что никто в Политбюро не захотел поддержать ставшего неугодным премьера. Председателем Совета Министров и членом Политбюро стал Тихонов.

Громыко и Устинов поначалу склонялись к поддержке Генсека и его протеже Черненко, как и положено верноподданным членам Политбюро. Черненко, однако, никогда не был настоящим политическим деятелем: он ухитрился оттолкнуть от себя министров обороны и иностранных дел показной либеральной декламацией. Перед ними, ярыми консерваторами, замаячила пугающая тень Хрущева в дешевом издании, и они решили отмежеваться от Черненко. Поэтому, когда здоровье Брежнева пошатнулось, они заняли выжидательную позицию.

Щербицкий был обижен на всех: на Брежнева — за бесконечные упреки и выговоры, на Кириленко — за жестокий контроль за кадрами, на Суслова — за идеологическое давление (чуть ли не террор), на Андропова — за назначение на должность шефа тайной полиции на Украине Федорчука, который своими гонениями на диссидентов и националистов представлял его, Щербицкого, душегубом и палачом. Но особенно он терпеть не мог Черненко, его мелочное вмешательство в украинские дела (а, может быть, здесь срабатывала и национальная несовместимость: один украинец, еще с досталинских времен вошедший в номенклатурную элиту /24/, завидовал другому украинцу, нуворишу, попавшему «в случай» по причине всего двух «заслуг» — адъютантского рвения и подхалимства). Опытный партийный делец, Щербицкий был в нерешительности: к какой клике примкнуть, чтобы не продешевить?

Алиев, кандидат в члены Политбюро и первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана, не стоял перед дилеммой выбора. Он был обласкан Брежневым, который ввел его в Политбюро после расстрела Багирова — ставленника Берия, правителя Азербайджана, а по существу — хозяина Закавказья. На словах Алиев неустанно славил Брежнева громче и усерднее всех: каждое его выступление на партийном съезде или сессии Верховного Совета было доведенным до совершенства льстивым, в восточном духе, гимном Брежневу — цветистым, утонченным и ярким /25/. Но на деле он служил другому хозяину — Андропову. Сменив в 1969 году облачение генерала КГБ на цивильный костюм, он по натуре, по характеру мышления и взглядам оставался чекистом, видевшим в грубой, основанной на страхе силе универсальное средство для совершенствования советского общества, прогнившего в коррупции, окаменевшего в ханжестве и лицемерии /26/.

Андропов и Алиев были необходимы друг другу. Шеф тайной полиции с интересом присматривался к социальному конструированию азербайджанского секретаря, примеряя его реформы — пока что в воображении — ко всей стране. Бакинский же диктатор был поражен грандиозностью планов председателя КГБ (он был в них, как генерал госбезопасности, частично посвящен), их размахом, глубиной, очарован воспитанностью, тонкостью, обаянием и умом своего шефа. Андропов помог Алиеву укрепиться в Азербайджане, поддержал его в первые, самые сложные годы его правления, когда тот, перекраивая и перестраивая республиканский партийно-правительственный аппарат на чекистском фундаменте, мог (не окажи ему Андропов помощи) легко попасть в сети своих коварных соратников. Именно Андропов рекомендовал перенести «азербайджанский эксперимент» в другие республики — Грузию, Прибалтику. Выиграли оба: усилились позиции «воинства» Андропова — генералов КГБ в республиканских столицах, а Алиев из провинциального лидера стал фигурой общесоюзного значения. Алиев в благодарность берется (и преуспевает) склонить Рашидова и Шеварднадзе, секретарей ЦК Компартий Узбекистана и Грузии, к поддержке Андропова. Но это происходит позже — в апреле-мае 1982 года.

А пока что, в начале года, Андропов решает заявить претензию на «наследство». Он начинает разведку боем. Направление атаки — Брежнев. История как бы отступила на 30 лет назад — к 1952 году. Тогда, как и в 1982 году, правитель существовал, но не управлял. В 1952 году на XIX съезде КПСС, за полгода до смерти (или убийства), Сталин был отстранен от руководства и снят с поста Генсека: аппарат партии, созданный диктатором, перерос диктатора /27/. Теперь ситуация повторялась: будучи не в силах удержать власть в своих слабеющих руках, Брежнев потерял контроль над событиями.

Политическая обстановка, однако, была иной — история никогда не повторяется полностью. К 1982 году в Политбюро сложилось относительное равновесие сил между группами Кириленко и Черненко. И той, и другой (равно как и «плавающим», то есть еще не определившим свои позиции членам Политбюро) был необходим Брежнев, как номинальный лидер. Группа Андропова, занимавшая промежуточную позицию между враждующими блоками, до 1982 года была, по существу, исключена из активной борьбы. Генсеком «де факто» был Черненко. Это означало, что, метя в Брежнева, Андропов бил по Черненко.

Черненко, не успевший создать опору в партийном и правительственном аппарате, мог рассчитывать только на поддержку личных соратников Брежнева — членов Политбюро, с которыми тот делил власть в ЦК и правительстве. Именно они помогли Черненко столь молниеносно выдвинуться в «наследные принцы». Но чтобы взойти «на престол», а затем укрепиться на нем, Черненко было важно получить власть еще при Брежневе и, следовательно, из его рук. Предполагалось, что Брежнев добровольно уйдет с поста Генерального секретаря, оставив себе церемониальную и почетную должность Председателя Президиума Верховного Совета. Называлась и дата — 21 декабря, когда на совместном заседании ЦК КПСС и Верховного Совета, созванном в честь 60-летия образования СССР, планировалось «отречение» Генсека в пользу Черненко.

И Андропов решил действовать без промедления: скомпрометировать Брежнева, доказать, что он утратил дальновидность, впал в маразм и поэтому нельзя доверять его желанию назначить Черненко своим преемником. Заградительные створки КГБ чуть раздвинулись, и по советской столице поползли слухи: Брежнев смертельно болен, ему постоянно делают уколы в парализованную челюсть, периодически переливают кровь ввиду опасности заболевания лейкемией, он не способен работать, делами государства занимается пару часов два дня в неделю. На Запад потекли фотоснимки операции по внедрению в грудную клетку Брежнева сердечного стимулятора, а по Центральному телевидению как будто невзначай замелькали кадры, из которых явствовало, что Брежнев не может передвигаться без поддержки двух адъютантов.

Болезнь Брежнева была реальной и нарушила относительную политическую стабильность Политбюро, существовавшую в стране в течение семнадцати лет. Зная это, Андропов решился: отказавшись от нейтралитета, он стал на сторону Кириленко и Суслова. Их победа в борьбе за власть, а стало быть, — в случае союза с ними — и его победа, представлялась Андропову наиболее вероятной. В этом его убеждало распределение сфер влияния в Политбюро: Кириленко, Суслов, Пономарев и Капитонов вместе курировали значительную часть партийного аппарата, всю экономику, идеологию и международное коммунистическое движение, Соломенцев — министерства Российской Федерации. А после объединения с группой Андропова в их руках оказывался также контроль над госбезопасностью и важнейшими в стране Московской и Ленинградской партийными организациями. Андропову представлялось возможным договориться и с шефом армии Устиновым о нейтралитете. Так что при будущем распределении «портфелей» у Андропова появлялись неплохие шансы стать премьером; Кириленко в этом случае становился Генсеком, Суслов, по-видимому, — Президентом; а в перспективе, учитывая его, Андропова, относительную «молодость», можно было подумать и о том, как прибрать к рукам также «наследства» Кириленко и Суслова. Почему бы нет?! Мог же Брежнев быть и Генсеком, и Президентом одновременно!

Опираясь на силы госбезопасности и используя (по методу Алиева) коррупцию как предлог, Андропов бросает Брежневу первый вызов: начинает расследование преступлений брежневского дружка, секретаря Краснодарского крайкома Медунова. 24 июня 1982 года Медунов был смещен. «Дело Медунова» было первым очевидным поражением Брежнева: если Генсек не в состоянии защитить своего давнего приятеля, значит влияние его пошатнулось, а тогда возможности группы Черненко — сомнительны. Удар был серьезный, но не решающий. Зато следующий удар Андропова был уже направлен непосредственно против Брежнева. По андроповскому указанию КГБ открывает уголовное дело Галины и Юрия Брежневых. Небывалый случай в новейшей советской истории: обвинение брошено детям самого Генсека, людям, входящим в суперэлиту советского общества: сын Брежнева — первый заместитель министра внешней торговли, муж дочери, Чурбанов — генерал-полковник, первый заместитель министра внутренних дел. Обвинения тяжелые: валютные сделки, краденные бриллианты. Из кулуаров КГБ поползли слухи: дочь и сын Брежнева ездили в Италию и оставили там в каком-то банке миллион долларов. Сразу возникал вопрос: зачем? Ответ напрашивался: под Брежневым зашаталось кресло, Галина и Юрий планируют бегство на Запад, как только начнется разоблачение «ошибок» отца. В том, что разоблачение начнется, сомнений не было — такова советская традиция.

Спасая «честь семьи», Брежнев-младший подал в отставку «по состоянию здоровья». Но КГБ продолжает эскалацию сплетен — Галина Брежнева злоупотребляет наркотиками, она состоит в связи с артистом Бурятским (которого арестовывают 22 января по обвинению во взяточничестве и спекуляции), она причастна к грандиозным махинациям, связанным с кражей черной икры, которую продавали за границу в коробках с этикетками «сельдь атлантическая». Видного профсоюзного босса увольняют и отправляют на периферию, замминистра рыбной промышленности отдают под суд, а Галину приглашают на допросы в КГБ.

Генерал Семен Цвигун, который координировал следствие в качестве первого заместителя председателя КГБ, оказался перед сложной дилеммой: личная преданность Генсеку и святость родственных уз (он был братом жены Брежнева) требовали и побуждали прекратить дознание, служебный долг требовал его продолжать.

Андропов воспользовался сомнениями и нерешительностью Цвигуна. Он кладет на стол Суслова материалы, обвиняющие Цвигуна в попустительстве махинациям «правительственных сынков» /28/. И Суслов решает еще раз (а для себя, как окажется, в последний) спасти «чистоту» партии. Он вызвал Цвигуна для строгого, с угрозой увольнения, разговора. В этой запутанной ситуации Цвигун 18 января неожиданно и мелодраматично покончил с собой (по официальной версии — скоропостижно скончался от инфаркта). И тут перед Андроповым внезапно открылся выход из тревожившего его и казавшегося неразрешимым противоречия: как подготовить свой уход из КГБ (должность шефа тайной полиции — не самый удобный трамплин для прыжка в Генсеки) и в то же время не оставлять этот всемогущий аппарат в руках Цвигуна — человека, всем обязанным Брежневу? Этот выход ему дал Суслов. Но вслед за тем Суслов неожиданно «подвел» Андропова — вернее, «подвела» и застигла всех врасплох его смерть (через неделю после самоубийства Цвигуна), грозившая повлечь за собой лавину совсем нежелательных перемещений и смещений.

Что же произошло между этими двумя смертями, возвестившими о начале решительного сражения за власть в Кремле? Где-то между 18 и 20 января, еще до опубликования в газетах некролога Цвигуна, созывается Политбюро. Просочившиеся о нем сведения позволяют восстановить картину бурно проходившего заседания /29/. Суслов обвинил Брежнева в злоупотреблении служебным положением. Во имя сохранения «чистоты веры» и «политической стабильности» он потребовал, чтобы Брежнев не ставил свою подпись под некрологом Цвигуна. Черненко (или его сторонники), видимо, пытался возложить вину за самоубийство Цвигуна на Суслова. Под появившимся 21 января некрологом Цвигуна подписи Брежнева не было. Это была победа Суслова. Но он ее не пережил: в тот же день, после полудня, у него начался глубокий инсульт и через несколько дней он скончался /30/.

Смерть Суслова внесла смятение и растерянность в лагерь Кириленко, а без Кириленко у Андропова не было большинства в Политбюро. Перед Андроповым встал вопрос: как, с кем и против кого продолжать борьбу за власть? Можно было, конечно, и дальше, опираясь на силы безопасности, использовать обвинения в коррупции для устранения политических противников. Но это было рискованно.

Был и другой выход: поддержать Черненко против Кириленко. В этом был определенный смысл[2]. Черненко нуждался в поддержке шефа тайной полиции, так как и он без Андропова не располагал устойчивым большинством в Политбюро (Устинов, Громыко да и Щербицкий все больше и чаще склонялись к независимости и нейтралитету), которое было необходимо, чтобы сокрушить Кириленко. А не подорвав позиции Кириленко в партийном аппарате, Черненко не мог официально стать вторым секретарем ЦК КПСС. Здесь возникала объективная возможность для взаимного сотрудничества. Андропов запросил за него максимальную цену — место Суслова. Предложение на первый взгляд казалось заманчивым для Черненко. Ненавистный Кириленко выходил из политической игры. Андропов лишался чудовищно разросшейся и чрезвычайно влиятельной машины государственной безопасности, которая в условиях межвластия грозила начать самостоятельно — без контроля Центрального Комитета — вращать репрессивные маховики, захватывая и перемалывая неугодных ей (вернее ее шефу) партийных и государственных деятелей: уже появлялись первые жертвы и определялись будущие. В ЦК КПСС в распоряжении Андропова оказывался более чем скромный штаб референтов, помощников и секретарей. Но в возвращении Андропова в партийный аппарат таилась и опасность для Черненко: должность секретаря по идеологии открывала для Андропова путь к верховной власти в СССР, который всегда шел через Секретариат ЦК при полном членстве в Политбюро. Андропов стал бы членом «Клуба пяти секретарей — членов Политбюро» и при этом едва ли не самым влиятельным и наиболее сильным из них: Горбачев был молод и неопытен, Кириленко — стар и не в фаворе у Брежнева. И как ни велико было желание Черненко избавиться от Кириленко, он решительно стал противодействовать перемещению Андропова из КГБ в Центральный Комитет. Но без Андропова не представлялось возможным сместить Кириленко. И в узком кругу сторонников Брежнева-Черненко (Тихонов, Горбачев, Кунаев, Пельше) было решено повременить со снятием Кириленко до осени и осуществить продвижение Черненко к власти в два этапа: на майском Пленуме ЦК КПСС утвердить его третьим секретарем ЦК, вместо Суслова, а на ноябрьском Пленуме — вторым.

Уже с февраля 1982 г. на официальных приемах и встречах Черненко занимает место Суслова между Брежневым и Тихоновым, что, согласно кремлевскому протоколу «стояния-сидения», свидетельствовало о его фактическом — еще до Пленума ЦК — превращении в И.О. секретаря по идеологии. Партийным работникам в Москве дается указание по всем вопросам пропаганды обращаться к Черненко. Но тут на пути восхождения Черненко к посту преемника Суслова становится Андропов. И на протяжении нескольких первых месяцев 1982 года страна превращается в арену ожесточенной борьбы за власть в исконно русском стиле: с таинственными слухами и мрачными преступлениями, с неожиданными разоблачениями и загадочными смертями.

В феврале настойчиво муссируется ложная молва о смерти Брежнева. В марте просачиваются (официально не подтвержденные) подробности попытки покушения на Брежнева во время посещения им тракторного завода в Ташкенте (где над головой Генсека, якобы, обрушился пешеходный мост). В апреле по советской столице поползли рассказы о тяжелом заболевании Брежнева: одни говорили о кровоизлиянии, другие — о параличе, и все единодушно сходились во мнении, что к активной деятельности Генсек уже не вернется. В мае появились слухи, что Брежнев оправился только физически, но не психически, что он впал в детство и на спектакле пьесы Шатрова «Так мы победим» во МХАТе громко, на весь зал, закричал, в младенческой непосредственности указывая на артистов: «Узнал! Это Ленин, а это — Сталин!» За все эти месяцы Брежнев лишь трижды появлялся на экранах Центрального телевидения и всегда выглядел убогим, духовно и физически сломленным: на траурном митинге по случаю смерти Суслова стоял растерянный и усталый, на похоронах генерала Грушевого горько заливался слезами, на съезде профсоюзов лепетал что-то жалкое и беспомощное.

Не оставалось сомнений: за развенчиванием вождя, чье здоровье, как, впрочем, и частная жизнь в прошлом всегда оставалась тайной, стоит КГБ. Не без благословения тайной полиции (если не по ее указанию) в Ленинградском журнале «Аврора», в номере, посвященном 75-летию Генсека, была опубликована явная сатира на Брежнева — рассказ «Юбилейная речь» о старом «писателе», которому давно пора уйти в иной мир, чтобы воссоединиться со своими великими коллегами «по перу», а он все живет и не торопится к ним. «Трудно поверить, что он умрет, — говорил автор. — Наверное, он и сам в это не верит.»

И еще одно обстоятельство: в течение нескольких месяцев внезапно умирают или погибают по советским понятиям молодые (каждому от 50 до 60 лет) первые секретари ЦК Якутии, Татарии, Таджикистана, председатель Совета Министров Грузии, советники Генсека Зародов, Иноземцев. И все — приближенные Брежнева. Случайность? Возможно. Но Андропов, как известно, не полагается на судьбу.

К концу февраля расстановка сил в Кремле почти полностью проясняется. Для того, чтобы стать секретарем ЦК, Андропову необходимо получить в Политбюро 7 голосов из 13. Твердо полагаться он может только на Романова и Гришина.

Впрочем, Кириленко, одинокий и растерянный, готов был поддержать Андропова без всяких условий: он люто ненавидел Черненко, был оскорблен и обижен Брежневым, отступившимся от него.

Четверке Андропова, таким образом, необходимо было три дополнительных сторонника. Никто из соратников Черненко в счет не шел (во всяком случае, пока); Тихонов, Горбачев, Кунаев, Пельше, не имевшие за своей спиной ничего, кроме благосклонности и расположения Генсека, были ему верны. Значит, рассчитывать Андропов мог только на Устинова и Щербицкого. Они были прагматиками. Под вопросом оставался Громыко.

В то же время в Секретариате ЦК Капитонов, Пономарев и Зимянин (которые, не будучи членами Политбюро, обладали большим влиянием в партийном аппарате) настаивали, что секретарь по идеологии должен быть русским — такова традиция со времен Ленина. К этому мнению склонились Устинов и Щербицкий, тяготившиеся Черненко. Таким образом в вопросе избрания секретаря по идеологии в Политбюро сложилась «нулевая» ситуация: шестеро поддерживали Андропова, шестеро — Черненко.

Обстоятельства неожиданно помогли Андропову: неожиданно тяжело заболел Пельше. И вот 22 апреля 1982 года на торжественном заседании в Москве, посвященном рождению Ленина, все разъяснилось. Все знали: с торжественной речью выступит преемник Суслова. Речь держал Андропов.

Это была речь лидера. В ней сквозь новый, необычный для политических докладов деловой и конкретный стиль (вместо общепринятого сусального обращения «дорогие товарищи» лаконичное и сдержанное «товарищи», славословие Брежневу — с чувством собственного достоинства, умеренное, ровно столько, сколько требует протокол) просматривалась главная мысль будущего Генсека: покончить с коррупцией и круговой порукой. «У советских людей… вызывают законное возмущение факты хищения, взяточничества, бюрократизма и неуважительного отношения к человеку…» /31/.

Андропов был не первым, кто использовал ленинский юбилей для изобличения и критики недостатков советского общества. О недостатках говорилось и раньше на каждом торжественном совещании, но говорилось мягко, деликатно, осторожно. За год до Андропова — 22 апреля 1981 года — в речи Черненко это звучало так: после полуоптимистического выступления («Сейчас в стране продолжается разъяснение решений XXVI съезда. В целом оно ведется неплохо…») шло полуизвинительное, мимоходом и вскользь признание («В жизни соседствует хорошее и дурное, наряду с успехами бывают и неудачи») /32/.

У Андропова: «Не столь важно, перешли ли недостатки в сегодняшний день из прошлого или они заносятся к нам из-за рубежа… Раз такие явления есть… борьба с ними — долг каждого коммуниста, каждого гражданина» /33/. Это заявление прозвучало чуть ли не как будущая социальная программа, явно выходящая за рамки собственно идеологии.

В промежуточный период — с апреля по май, до Пленума ЦК КПСС — Черненко продолжает курировать пропагандистскую работу, хотя все сильнее ощущает на себе давление со стороны КГБ. Политбюро принимает постановление об усилении партийного контроля над литературой и печатью с целью «положить конец нездоровым тенденциям в изображении советской действительности». По глухим отголоскам в советских газетах становится очевидным, что принято решение «перестроить» всю литературную деятельность в СССР[3]. Начинается наступление на музыку, театр, усиливаются нападки на эстраду, подвергаются критике западные фильмы.

Не ясно, была ли эта кампания идейного «подмораживания» отражением взглядов самого Андропова или он просто использовал ее, чтобы проложить себе кратчайший путь в ЦК. Несомненно, Андропов, не желая из-за какого-нибудь неверного шага упустить плывущую ему в руки должность секретаря по идеологии, решил вне зависимости от своих убеждений и будущей политической линии проявить надлежащую суровость: она не могла оказаться чрезмерной, так как устраивала и других членов Политбюро, которые стремились ликвидировать все очаги духовного сопротивления накануне заключительного этапа борьбы за власть. И все же за несколько дней до Пленума Андропов чуть было не утратил шансы прорваться в ЦК: у Кириленко случился тяжелый сердечный приступ. И на состоявшемся 20 мая Политбюро вместо 13 членов присутствовало 11. Андропову необходим был дополнительный сторонник. Совершенно неожиданно для всех (но не для Андропова) на его сторону перешел Громыко. И Андропов стал секретарем ЦК.

24 мая Пленум ЦК формально утвердил избрание Андропова. Но перед этим на Политбюро возникли острые противоречия в связи с назначением нового Председателя Комитета Государственной Безопасности. Брежнев и Черненко хотели видеть на этом посту преданного им Цинева. Андропов настаивал на кандидатуре Чебрикова, своего заместителя, который был лично предан ему, хотя и поднялся из «днепропетровского клана», Устинов, выступив от имени армии и напомнив о необходимости сохранения спокойствия в стране, воспротивился переносу дискуссии на Пленум ЦК. В итоге было достигнуто соглашение: ни один из членов Политбюро не должен контролировать тайную полицию. В кресле Председателя КГБ оказался Федорчук — кадровый чекист, многие годы возглавлявший государственную безопасность Украины. Он, в отличие от Цинева и Чебрикова, не был членом ЦК и не мог вмешаться в борьбу за власть[4] которая в последние месяцы полностью определила политическую жизнь Москвы. Возвращение Андропова в ЦК было серьезным политическим ударом по Брежневу. Становилось очевидным, что Андропов расколол Политбюро и самостоятельно идет к власти; не возражая получить ее в качестве официального преемника, он готовился в случае надобности взять ее силой — вопреки воле Брежнева.

Важным, а, может быть, и решающим, фактором в борьбе за «престолонаследие» становится время. Казалось, оно работает на Андропова: к осени 1982 года он все еще сохраняет большинство в Политбюро. Перелом происходит в октябре. Сторонникам Черненко каким-то образом удается расправиться с Кириленко (возможно, в состоянии здоровья Брежнева произошло улучшение — он вновь начинает показываться на приемах, выступает, дает интервью, — и кое-кто из сторонников Андропова, проявив малодушие, счел за лучшее уступить Генсеку, не вступать с ним в конфронтацию). Кириленко выводят из Политбюро и Секретариата ЦК. Низложение происходит на заседании Политбюро в понедельник 4 октября. Эта дата подтверждается тем, что еще в воскресном номере «Правды» от 3 октября подпись Кириленко стояла под некрологом члену ЦК Ивану Соколову, а под опубликованным в «Правде» во вторник 5 октября соболезнованием первому секретарю Татарии Мусаеву подписались все члены Политбюро, кроме Кириленко. Фотографии и портреты Кириленко изымаются из «портретной галереи» членов Политбюро, на его место выставляется новый второй секретарь ЦК Черненко — он был выбран на эту должность на том же заседании Политбюро, 4 октября. Формально о снятии Кириленко и назначении Черненко решено было объявить на Пленуме ЦК в ноябре. Но партийная пропаганда не ждала. В Москву в те дни, как обычно, съехались многочисленные делегации: Южного Йемена, Вьетнама, Лаоса, Эфиопии — и неизменно на переднем плане всех фотографий мы видим Черненко: он встречает, принимает и сопровождает гостей. Происходили важные государственные переговоры с президентом Кипра, с Генеральным секретарем ООН — и Черненко стоял и сидел по правую руку от Генсека. Брежнев получает орден Республики Йемен — Черненко по-хозяйски расположился в центре торжественной церемонии, между правителем Йемена и Генсеком; Брежнев вручает ордена экипажу очередного космического корабля, и единственный из членов Политбюро, который при этом присутствует — Черненко /34/.

И нигде: ни на торжественных приемах, ни на деловых переговорах, ни на официальных встречах — не появляется Андропов. Так, его не было в свите провожающих Брежнева 24 сентября в Баку, а там собрались все члены Политбюро и секретари ЦК, проживающие в Москве.

В эти месяцы влияние Черненко продолжает расти /35/. Для подготовляемой им смены власти важное значение, видимо, имело неожиданно, необычно и поспешно созванное 27 октября в Москве совещание советской военной верхушки. Для внешнего мира причину совещания Брежнев объяснил «обострением международной обстановки, политическим и идеологическим наступлением США на социализм» /36/, однако истинная причина приглашения в Кремль более пятисот командующих всех родов войск, руководящих политработников и начальников штабов и округов была иной. Брежнев решил вновь, как это уже бывало в прошлом (в 53-м — после смерти Сталина, в 57-м — для расправы с антипартийной группой, в 64-м — для низвержения Хрущева) ввести армию в политическую игру. На этот раз ставка на армию делалась через голову министра обороны, проявившего нелояльность к Генсеку. В свете этого, заявление Брежнева о том, что он с большим удовлетворением принял предложение Устинова «о встрече с руководящим составом вооруженных сил», следовало понимать, как: «Я дал указание собрать вас для встречи со мной — Генеральным секретарем ЦК КПСС и Председателем Совета Обороны».

Брежнев и Черненко хотели вбить клин между кадровыми офицерами и Устиновым — маршалом по воле партии, первым министром обороны, назначенным не из генералитета, а из числа номенклатурных работников партийного аппарата. Отсюда — широкие реверансы армии («Советские вооруженные силы являются главным фактором мира») и обещания генералитету оснастить армию самым совершенным оружием и военной техникой («Центральный Комитет партии примет все меры к тому, чтобы удовлетворить все нужды вооруженных сил»). И в заключение, чтобы ни у кого — ни в зале заседаний, ни вне Кремля — не оставалось сомнений, кто командует парадом, кому должна подчиняться армия, Брежнев сказал: «Устинов постоянно докладывает мне о состоянии наших Вооруженных Сил. Я… по долгу своей работы постоянно занимаюсь вопросами укрепления Армии и Флота» /37/. Брежнев, которому оставалось жить всего 13 дней, несколько часов подряд простоял на трибуне, усталый, измученный болезнью. Но с ролью он справился, хотя говорил с трудом, с тяжелой одышкой, мучительно ворочая языком. То была роль в спектакле, поставленном Черненко. Тот факт, что именно Черненко был автором и режиссером пьесы, а Брежнев — только исполнителем, прояснился на следующий день, 28 октября, когда по указанию Черненко (в этом мог быть заинтересован только он) ТАСС распространил фальсифицированную фотографию, изображавшую членов Политбюро в президиуме совещания военачальников 27 октября в Москве. На этой фотографии, как и положено, Брежнев на трибуне, а на втором плане — небольшая, но многозначительная перемена: на том месте, где должно находиться пустое кресло Брежнева, — Черненко, стоящий в центре между Андроповым и Устиновым. Это был намек в помощь тем, кто пытался предугадать «наследника Брежнева».

Этот фальсифицированный снимок поместили «Правда» и «Известия» — газеты ЦК КПСС и советского правительства. «Красная звезда», издаваемая Министерством обороны, опубликовала подлинную фотографию, которая изображала Брежнева на трибуне, а позади него — ряд президиума с пустым креслом Брежнева; справа от кресла сидит Черненко, слева — Устинов[5].

Историю «двух фотографий» следует, видимо, рассматривать как отражение изменившейся расстановки сил в Кремле. «Акции» Андропова, надо полагать, упали настолько, что он, ответственный за пропаганду и идеологию, то есть, по существу, за все издания и публикации в стране, не в состоянии был противодействовать фальсификации. Но Устинов, сохраняя верность Андропову, посмел бросить вызов Черненко, дав указание опубликовать в «своей» газете подлинное фото.

Между тем Черненко продолжал осуществлять свой политический сценарий. Брежнев сделал то, что от него требовалось: оттеснил Устинова, заручился (как ему хотелось верить) поддержкой армии; теперь Черненко нужно было внести некоторые коррективы в программу, изложенную в брежневской речи: в его планы никак не входила конфронтация с Западом в переходный период межвластия. В речи Брежнева не упоминалось о разрядке, мирном сосуществовании, не говорилось о разоружении — цель у него была иной, да и генералы сочли бы неуместным разговор о таких пропагандистских пустяках. И Черненко решил воспользоваться своей поездкой в Тбилиси, чтобы успокоить мировое общественное мнение. Умеренный характер политических заявлений Черненко в столице Грузии должен был засвидетельствовать его стремление избежать чрезмерной гонки вооружений в случае, если он возглавит советское руководство. Черненко рассчитывал, что его, не столь агрессивный, как у других партийных лидеров, тон расценят на Западе, как личную готовность «смягчить напряженность в советско-американских отношениях», и как готовность вступить в «деловые и детальные переговоры с учетом интересов обеих сторон» /38/.

Черненко выступал 20 октября. До ноябрьского пленума Центрального Комитета оставалось две недели, до торжественного заседания, посвященного 60-летию образования СССР, на котором намечалась смена власти, — 50 дней.