На безымянной высоте

Высокий холм, далеко с него видно. Но не всем, кто на него взбирался, посчастливилось любоваться широкой панорамой освобожденной нами земли.

Около зияющих вечной темнотой могил лежат те, кто не может, как мы, живые, окинуть глазом широкое приволье.

А вокруг стоят суровые, прокопченные пороховым дымом танкисты, автоматчики, пэтээровцы, разведчики, артиллеристы. Вижу своих минометчиков. Старший лейтенант Суница почернел, в серых глазах — тяжелая грусть.

Среди танкистов нахожу глазами старшину Марченко. Его красивое волевое лицо кажется окаменелым в своей суровости.

Девушки — их теперь в нашей бригаде осталось восемь — настороженно притаились — горечь потерь действует угнетающе… Лида Петушкова кусает ногти, нелегко ей, бедняжке. Дуся выплакала глаза над Капой, они теперь сухие и воспаленно-красные. Марии здесь нет, она готовит раненых к эвакуации.

Разговоры вполголоса, будто каждый боится нарушить покой павших товарищей…

Возле братской могилы в стороне выкопали отдельную. Для славной пулеметчицы Капитолины Шмелевой…

Стоит возле покрытой плащ-палаткой Капы ее командир Петр Чопик. Вместо пояса у него — пулеметная лента с патронами. Стоит с потемневшими, будто застланными хмарью, глазами, с опущенной головой, стоит как воплощение скорби: он потерял не только верного боевого товарища, он потерял любимую.

Начальник политотдела бригады подполковник Богомолов произносит краткую прощальную речь. Перечислив имена павших, говорит, что в будущих сражениях мы отомстим врагу за смерть наших товарищей, за горе их матерей, жен, сирот, любимых…

Склоняется знамя бригады над погибшими, а потом, взмахнув огненным крылом, взлетает вверх. Раздается троекратный залп из всех видов оружия…

Забелели на холме деревянные обелиски с именами похороненных. Пока что деревянные…

VII

Санитары под командованием Марии Батрак укладывают раненых в кузов машины. Среди раненых и Гриша Грищенко. Я смотрю на его обескровленное лицо с потрескавшимися от жара губами; мне тяжело расставаться с ним. Ведь нас накрепко связала сама судьба.

…Тогда, в начале войны, нас было трое. Нет, нас было несколько тысяч юношей, еще не обмундированных, не вооруженных, не обученных военному делу, но уже сведенных вместе.

С Кировоградщины, из западных районов Николаевщины, из шахтерских поселков Криворожья по пыльному знойному бездорожью стекались в Днепропетровск пешие и конные, мобилизованные и добровольцы.

В Днепропетровске полевые военкоматы наскоро формировали из прибывших маршевые команды и отправляли их эшелонами на восток.

Но нашей команде не суждено было далеко уехать: вблизи станции Синельниково немецкие «юнкерсы» догнали и разбомбили эшелон. С тех пор мы продвигались пешком. Днем отдыхали, скрываясь от вражеской авиации в подсолнечнике, в кукурузе или садах. А только начинало смеркаться — отправлялись в путь. Колонна наша каждый день увеличивалась: присоединялись к нам днепропетровцы и запорожцы. Уже остались позади Чаплино, Покровское, Гуляй-Поле, Пологи, Андреевка. Каждую ночь отмеряли километров сорок.

В начале этого необычного похода мы объединялись по принципу землячеств. Ребята из одного колхоза или сельсовета держались отдельными стаями.

У Гриши Грищенко, с которым я как-то сразу сошелся, — ведь мы же земляки, — был старший брат Александр. Человек недоверчивый, мнительный. Как-то устраиваясь на отдых, Грищенко-старший расположился в стороне от товарищей.

— Здесь будет безопаснее, — сказал он, подкладывая свой сидор под голову.

Он имел над нами власть командира, хотя никто его на такую должность не назначал. Только его младший брат позволял себе подтрунивать над ним. Только он один не признавал над собой власти старшего брата.

Однажды остановились на берегу степной речки возле Бердянска. Объявляется «хозяйственный день». Стираем пропотелые, пропитанные серой пылью рубашки, штаны, носки и портянки. Купаемся. Прошел слух, что из нашего пополнения будут формировать воинские подразделения и части. Ребята договариваются держаться вместе, чтобы попасть в одну роту или в один взвод.

А после обеда команда: «Смирно!»

Перед нашей шеренгой прохаживается незнакомый лейтенант в новеньком обмундировании, в начищенных до блеска сапогах. Выжидает, видно, пока командир наведет порядок. Командир нашей маршевой группы, как и мы, в гражданском — наверное, недавно призван из запаса. Внешне он ничем не отличается от нас, и команда его звучит, кажется, не совсем авторитетно. В строю переговариваются, покашливают… В конце концов командиру это надоедает, и он, не дождавшись полной тишины, выкрикивает:

— Шеренга, слушай мою команду! Кто имеет высшее или незаконченное высшее образование — два шага вперед!

Тех, кто вышел, — было их человек пятнадцать, — незнакомый лейтенант стал записывать в свою тетрадь.

— Это их отобрали, чтобы учить на лейтенантов, — с нескрываемой завистью шепчет сосед слева. — За месяц-два все командирами станут, все с кубиками будут ходить.

Лейтенант, закончив записывать, подошел к нашему командиру и что-то тихо сказал. Тот, гордо подняв голову, снова приказал:

— Все, кто имеет среднее образование — общее или специальное, — а также незаконченное среднее… Два шага вперед!

Я поглядываю на Александра, поглядываю — и подаюсь грудью вперед.

…Через несколько дней узнаем, что тех, у кого высшее и незаконченное высшее образование, посылают в артиллерийское училище. А мы, вчерашние десятиклассники, еще должны пройти медкомиссию, а тогда уже скажут, кого куда.

— Нудная штука эти училища, — говорит Александр. — Сейчас воевать надо, а не отсиживаться по углам.

— Без учения не повоюешь, — ответил брату Григорий.

И мне показалось, что этот разговор — продолжение давнего спора между ними.

— Лучшее учение на поле боя, — не сдается Грищенко-старший.

— Оставь глупую болтовню! — сердится Гриша. — Ты лучше скажи, как командир нашего отделения, когда же нам выдадут обувь и одежду? — Он посматривает на свои разбитые парусиновые туфли, которые совсем не идут к военным бриджам. — Вдруг начнутся дожди, не в чем будет на кухню сбегать.

…За полтора месяца беспрерывного марша мы совсем обносились. А октябрьские зори даже здесь, в Приазовье, частенько серебрят пожухлую траву и солому густым инеем. Ходят наши ребята будто гусаки с красными лапами. С обмундированием тоже беда приключилась. Завезли гимнастерки первого и второго роста, а штаны — четвертого и пятого.

— Попадете в училище — там обмундируют с ног до головы. Будете ходить в новеньком, как с иголочки… Только не знаю, кто же немца будет бить, когда пойдем все в училище…

Мы с Гришей молча переглянулись.

Наш учебный батальон расположился на южной окраине села. До кухни далековато, она в центре, возле пруда. За едой бегаем по очереди. Вот уже почти неделю я хожу на кухню вместе с Александром. Навстречу — беженцы. Случаются и военные обозы с различной поклажей, с ранеными.

— Выходит, фронт уже совсем близко, — тихо говорит Александр, показывая глазами на свежие бинты раненых бойцов. Будто в подтверждение его слов, где-то за горизонтом на юго-западе вспыхивают далекие зарницы. — Нас могут сцапать здесь, как мышей. Обойдут с севера и с юга, возьмут в огненные клещи, а через море не убежишь… Тогда и будь здоров! Да еще обороняться нечем, кроме учебных винтовок с дырками — никакого оружия. — Саша глубоко вздыхает. — Эх, неохота вот так сразу… Неохота…

— Командование, — говорю, — знает обстановку не хуже нас. Нужно будет, так отведут нашу дивизию подальше в тыл.

— Знает, знает! — передразнивает меня Александр. — Черта лысого оно знает… Говорили, что последним рубежом для немца станет Днепр. А на самом деле? Киев сдали? Сдали! Днепропетровск, Полтаву. Теперь уже к Харькову подбираются… И мы можем не сегодня завтра в мешке оказаться.

— Ну, так пойди в штаб, пусть дают оружие.

Грищенко оглядывается вокруг, нет ли кого поблизости, и переходит на глухой шепот:

— Нужно потихоньку махнуть отсюда, пока не поздно. Понял?

— Куда же ты махнешь? Думаешь, в маршевую легко попасть? Так тебя на первом же повороте схватят, и будет судить военный трибунал как дезертира…

Заслышав чьи-то шаги, замолкаем. Навстречу идет комендантский патруль. Их пятеро, у одного на боку висит кобура.

— Чего шляетесь так поздно?! — грозно спрашивает тот, что при оружии. Но, заметив в наших руках котелки, примирительно советует: — Нужно раньше ходить за ужином.

Мы ничего не отвечаем. Стоим, пока их шаги не затихают вдалеке.

На юго-западе, над самым горизонтом, все мигают и мигают зарницы. И от тех немых вспышек становится тревожно и жутко. Неизвестность пугает. Идем молча. Уже сворачивая во двор, где в сарае расположился наш взвод, Александр толкнул меня локтем и остановился:

— Нужно к фронтовикам пристать. Понимаешь? В действующей части — ты с оружием! Тогда и чувствуешь себя уверенней даже перед лицом врага… А тут черт знает что! Детсадик какой-то устроили…

— Так подай рапорт на имя командира, просись на фронт.

— Будто на рапорт кто-то обратит внимание… Не та, брат, ситуация…

Молчу. Куда бы ни махнул из воинской части, все равно здесь тебя будут считать дезертиром.

— Ну, так как, согласен? — настаивал Александр.

— Нет. Не пойду я никуда. Это дурное дело… И тебе не советую. Хватит об этом думать, пока не поздно.

— Эх, ты… — подчеркнуто пренебрежительно бросил он и первый побрел неслышными шагами в темноту.

А если бы и в самом деле сбежали мы на фронт? Как сложилась бы моя жизнь? Где бы я оказался?

Мог ли я предвидеть в те дни, что дорога моя на фронт будет такой причудливой, что она проляжет через уральский город Челябинск?.. Конечно, нет. Вот что значит судьба! Очнулся от воспоминаний — вижу бригада растягивается в длинную колонну. Но что это? Первый батальон идет без остановки, а другие понемногу отстают, совсем пропадают за белыми сугробами…

— Выходит, что и на этот раз нас послали к черту на рога, — бурчит Губа, вернувшийся недавно из госпиталя вместе с Гришей Грищенко.

Побурчит, побурчит и перестанет. А главное, делает все как надо.

Конечно, нелегкая служба у солдат, немало испытаний на нашем пути, но мы знаем: на нас, рядовых тружениках войны, держатся все победы. Недаром так уважал, так любил солдата сам Суворов.

— Терпите, казачки, — говорю хлопцам, — атаманами будем.

…С какой радостью ступили мы на землю родной Украины, как замерло мое сердце, когда увидел я побеленные мелом, крытые камышом хатки села, чем-то похожего на мое.

Не буду рассказывать, как наш танковый корпус громил вражеские тылы под Ямполем, как встречали нас на Тернопольщине в марте 1944 года…

…На окраине Гримайлова, откуда только что выбили немцев, возле нашего танка собралась толпа народу. О чем-то шептались, говорили. Потом подошел ближе дед в выцветшей шляпе с пером, в латаном сером кожухе.

— Значит, вы — советские? — в голосе больше сомнения, нежели интереса. — Но ведь все говорят, что фронт еще где-то возле Винницы, а вы тут…

— Советские, советские! — усмехаемся, показывая звездочки на своих ушанках. — Разве не видите?

— Вижу, детки, вижу. — Он дрожащей рукой касается танкового крыла. — Ой, мощное! Слава Ису, слава Ису, что уже здесь…

В такие минуты сердце наполняется особенной радостью: и ты вместе с другими товарищами по оружию несешь людям избавление от фашистского ига…

«Интересно, о чем хочет говорить со мной Быков? Если приглашает, наверное, неспроста…» Становится холоднее. Поднимаю воротник шинели, глубже втягиваю в него голову. Вечереет. Ребята дремлют. Чтобы не свалиться с танка, привязываем себя к скобе тренчиком. Тренчиком или крепкой веревкой — что у кого есть под рукой. Заснешь, пусть как угодно трясет и подбрасывает, не страшно.

Ребята облепили танк со всех сторон. Сидят и впереди, и на крыльях, и возле башни — где только можно примоститься. Я, Николай Губа и Грищенко Гриша — на жалюзи. Здесь от нагретого мотора тепло, будто на печи. Не помню, как и задремал. Проснулся от взрывов. Снаряды рвутся левее и немного сзади. Вздыбливается земля. Взлетают вверх кусты.

— Засек, гад. Вот он. — Грищенко кивает на синеватые холмы, что виднеются впереди.

Останавливаемся на берегу небольшой красивой речушки Гнилки.

Между танками — силуэты в белых полушубках.

Кто-то хрипловато кричит:

— Правее! Правее, говорю! — И разбавляет свой крик крутым матом. Пошла беготня! Передний танк, видно, хотел перебраться на другой берег через деревянный мост. Теперь из-под обвалившегося моста виднеется лишь башня. Двое копаются возле машины, наверное, прилаживают тросы, чтобы вытянуть «тридцатьчетверку».

Вот и наш черед. Молоденький лейтенант — командир танка, высунувшись чуть ли не до пояса из башни, осматривает сквозь сумерки берег замерзшей реки.

— Чего торчишь! — кричит ему командир танковой роты. — Ты что, асфальт ищешь? Некогда! Давай вперед!

— Хочу туда, где шире плес. Когда широкий разлив, значит, там мелко. Лед прогнется ко дну, и мы по нему перелетим.

— Жми! — Комроты сердито сплюнул и побежал к своей машине, придерживая планшет.

Снаряды рвутся ближе.

Наш танк сдает назад, потом берет разгон. Легкое покачивание снова убаюкивает… Но уже через несколько минут холодные брызги в лицо — и я просыпаюсь.

— Вот так газует! — кричу Грищенко. И в то же мгновение чувствую, как вместе с танком проваливаюсь куда-то вниз. Трещит лед — и жгучая купель обдает меня всего, с ног до головы. Что-то яростно зашипело, зашкворчало, забулькало и стихло. Отталкиваюсь от брони, бросаюсь в шуршащее месиво…

Экипаж и несколько автоматчиков по колено в воде столпились возле башни на затопленном танке. Какой-то шутник кричит нам:

— Ребята, подогните штанины, а то забрызгаетесь!

Ледяная вода колет тысячами иголок, обжигает тело. Иногда она доходит до подбородка. Дно вязкое, еле вытаскиваешь ноги.

Вокруг полыньи виднеются черные фигуры.

— Давай сюда, сюда ближе! — наклоняются к воде.

Наконец добрался до кромки льда, хватаюсь за нее одеревеневшими пальцами. Чьи-то крепкие руки хватают меня за воротник. И вот я уже на льду.

Гришу тоже вытащили с большим трудом.

Десантники, которые ютились возле башни, будто на островке, перебрались по перекинутым доскам на лед. Чтобы просушить обувь, уселись на теплые жалюзи машины, которая еще не ушла на переправу.

— Вот тебе и Марафонов. Устроил нам купель, а сам сухой выскочил, — сопит Губа, натягивая мокрые сапоги.

— Где там сухой! Всему экипажу досталось, — бросил Байрачный. — Хорошо, что под лед не шуганули. Кормили бы раков…

Меня бьет дрожь, хотя, кажется, я уже не чувствую холода.

Танки прогромыхали вверх по течению — наверное, там нашли брод. Остался еще один, невдалеке. Он сердито рычит, дергается, готовый рвануть вдогонку за остальными. От него легким шагом ступил к нам на лед командир МБА[1] капитан Походько.

— Лейтенант Байрачный, оставайтесь со своими здесь. Взять на танки вас не можем — застынете. Вот там, на горе, — он показал рукой на темную полосу леса, — есть изба. Обсушитесь. Догоните нас с основными силами бригады.

— Есть, догнать с основными силами! — устало отвечает Байрачный и протягивает мне флягу: — На, глотни, согреешься.