Всеобщая история чувств

Болевая точка

Причины, по которым люди чувствуют боль, долгие века являлись предметом теологических дебатов, философских споров, рассуждений психоаналитиков и суеверий. Боль считалась наказанием человечества за грехопадение, случившееся в Эдеме, и ценой личного морального несовершенства человека. Боль называли самоистязанием вследствие подавления сексуального влечения. Ее рассматривали как поступок мстительных богов или следствие отхода от первозданной природы. И даже английское слово «holy» (святой) происходит от древнеанглийского «haelan» (исцелять) и индоевропейского «kailo», что означает «цельный» или «невредимый». Боль предупреждает организм о возможной травме. Миллионы свободных нервных окончаний поднимают тревогу; ударьте их – и почувствуете боль. Стоит стукнуться локтем о книжный шкаф, и, как писал Расселл Мартин,

…множество химических веществ – простагландины, гистамин, брадикинин и другие, – накапливающихся в области травмы в нервных окончаниях или вокруг них, внезапно высвобождаются. Простагландины быстро усиливают кровоснабжение поврежденного участка, содействуя противоинфекционным и лечебным функциям белых кровяных телец, антител и кислорода. Наряду с брадикинином и другими веществами, существующими лишь в ничтожных количествах, простагландины также стимулируют нервные окончания, заставляя их передавать электрические импульсы через затронутые сенсорные нервы до их сочленения со спинным рогом спинного мозга (одним из выступов серого вещества, проходящего по всей длине спинного мозга), где сенсорные сигналы от всех частей тела концентрируются перед тем, как поступить в головной мозг – сначала в таламус, где боль впервые «ощущается», потом – в сенсорную зону коры головного мозга, где боль подвергается анализу сознанием и определяются ее место и интенсивность.

Согласно физиологической теории паттернов, определенные сочетания нервных импульсов формируют сообщение о боли, имеющее некоторое сходство с кодом азбуки Морзе. Случается, что боль врывается в спинной мозг, так что человек дергается – допустим, прикоснувшись к раскаленной плите. Мы называем это рефлексом, который позволяет человеку – по общему мнению – действовать без раздумий, что и случается сплошь и рядом. Острая боль – порванная связка; ожог – боль такая, что необходимо бывает иммобилизировать часть тела вплоть до выздоровления. Укол кожи может не причинить большого вреда, но его действие сказывается быстрее всего – сигнал доходит до мозга со скоростью тридцать метров в секунду. Информация об ожоге или боли внутреннего происхождения проходит медленнее (около двух метров в секунду). Боли в ногах порой сообщают о себе со скоростью до 130 метров в секунду. Мы замечаем свое внутреннее состояние лишь тогда, когда что-нибудь идет не так, как надо, – скажем, просыпается чувство голода, или хочется пить, или болит голова. И все же ученые пока не сошлись во мнениях о том, что же такое боль. Одни утверждают, что это реакция особых рецепторов на конкретную опасность – ядовитые химические вещества, ожог, ушиб, порез, замерзание, – а другие считают, что за ней скрыто больше, что это крайняя форма сенсорной стимуляции любого рода, связанная с действием чего угодно, нарушающего равновесие в хрупкой экосистеме организма. С этой точки зрения, боль – действительно сигнал о нарушении гармонии с Природой. Болит обычно какое-то определенное место, но отзывается на боль весь организм. Человек покрывается по́том, у него расширяются зрачки, поднимается кровяное давление. Как ни странно, то же самое происходит при испуге или приступе гнева. Боль имеет глубинную эмоциональную компоненту. Если человеку очень больно, ему, как правило, одновременно становится и страшно. А что делать с садомазохистами, которым боль может доставлять удовольствие?

В одном из своих знаменитых экспериментов Иван Петрович Павлов подвергал собак сильным, болезненным электрическим ударам, и сразу после этого кормил, в результате чего болевое воздействие сочеталось с положительным. Даже при усилении электрического удара собаки махали хвостами и пускали слюни в ожидании еды. В других экспериментах он предоставлял кошкам возможность самим нажимать выключатель, который одновременно и наносил электрический удар, и выдавал пищу. Выяснилось, что животные с готовностью причиняют себе болевое ощущение ради следующей за ним еды.

У Кафки есть рассказы (например, «Голодарь»), в которых герои профессионально терпят мучения, в том числе и боль, а публика платит деньги за сомнительное удовольствие наблюдать за их страданиями. История знает и реальных «мучеников-профессионалов», артистов самоистязания, для которых боль означала не то, что для всех нас. Эдвард Гибсон, комик начала XX века, был известен как «ходячая подушка для булавок» – он позволял желающим втыкать в свое тело булавки, а однажды с его участием на сцене изобразили распятие, пробив ему гвоздями ладони и ступни. Но зрители начали падать в обморок, и власти остановили представление. В Германии был свой знаменитый самоистязатель Рудольф Шварцкоглер, чьи «представления», заключавшиеся в том, что он полосовал себя бритвами и ножами, вселяли ужас даже в публику, восторгавшуюся сценами садизма. Могут ли такие люди вовсе не чувствовать боли? Не перепутаны ли у них «провода», ведущие к центрам боли и удовольствия? Или же они, как и Т. Э. Лоуренс, испытывают боль во всей ее ужасной силе, но умеют не замечать ее?

Поцелуи

Секс – это крайнее проявление близости, наивысший из всех возможных вид соприкосновения, когда два человека, как инфузории-туфельки, сливаются воедино. Мы играем в пожирание, поглощение друг друга, мы ласкаем друг друга, мы пьем выделения друг друга. Целуясь, мы делимся дыханием, открывая врата крепости своего тела любимому человеку. Мы словно укрываемся под теплой сетью поцелуев. Мы пьем изо ртов друг друга, как из колодцев. Покрывая поцелуями другое тело, мы губами и пальцами составляем карту новой местности, останавливаясь в оазисах сосков, на холмах бедер, изгибах реки позвоночника. Это нечто вроде тактильного паломничества, ведущего нас в храм вожделения.

Часто мы сначала трогаем гениталии любимого человека и лишь потом видим их. Остатки давнего пуританизма, как правило, не позволяют нам показывать друг другу свою наготу, прежде чем мы не настроимся на это поцелуями и ласками. Даже в импульсивном, самозабвенном сексе имеется свой этикет, протокол. Но поцелуй может иметь место и вне сексуального контакта; при определенном доброжелательном отношении людей друг к другу поцелуй – это не столько прелюдия к половому акту, сколько знак глубокого расположения. Поцелуи бывают жадные, дикие, бывают бесшабашные, бывают мимолетные и легкие как перышко. Как будто в сложном языке любви есть слово, которое можно произнести лишь тогда, когда губы соприкасаются с другими губами, как будто это безмолвное соглашение, скрепленное поцелуем как печатью. Стиль секса может быть деловитым и неромантичным, но поцелуй – это вершина сладострастия, это то, на что не жаль никакого времени, это сладкий любовный труд, от которого дрожь волнения пробирает до самых костей, когда предвкушение нарастает, но наслаждение сознательно сдерживается; это радостная пытка, порождающая яркое крещендо эмоций и страсти.

Когда я в начале шестидесятых училась в старших классах, благовоспитанные девочки еще не позволяли себе полноценного секса – мало кто из нас знал тогда, что это такое на самом деле. Но как же мы любили целоваться! Мы целыми часами целовались на разболтанном переднем сиденье позаимствованного у кого-то «шеви», который во время езды громыхал, как сломанный сервировочный столик; мы целовались изобретательно, обнимали наших мальчиков сзади, будто мчались на мотоциклах, от вибрации которых бедра у нас размягчались, как желе; мы вызывающе целовались за террариумом с черепахами в парке, или в местном розарии, или в зоопарке; мы целовались изысканно, чередуя мелкие вдохи с мелкими движениями губ; мы целовались пылко, когда язык становится как раскаленная кочерга; мы целовались, не замечая времени, и любовники всех времен должны понимать наше вожделение; мы целовались яростно, порой до боли, застывая в напряженном оцепенении, от которого щемило душу; мы целовались вычурно, как будто впервые изобрели сам поцелуй; мы целовались украдкой, когда встречались в коридорах между уроками; мы целовались от всей души, в укромных уголках на концертах, как, по нашему убеждению, должны были вести себя рыцари музыки и страсти, наподобие The Righteous Brothers[39], и их дамы; мы целовали предметы одежды или вещи, принадлежавшие нашим парням; мы целовали собственные руки, посылая нашим парням воздушные поцелуи через улицу; мы целовали свои подушки по ночам, как будто это были любовники; мы целовались бесстыдно, со всей буйной жизненной силой юности; мы целовались так, будто поцелуи могли спасти нас от самих себя.

Перед моим отъездом в летний лагерь, что считалось подходящим времяпрепровождением для четырнадцатилетней девочки из пригорода в Пенсильвании, мой ухажер – моим родителям он не нравился (не та религия), и они запрещали нам встречаться – взял за обыкновение каждый вечер проходить восемь километров и забираться в окно моей спальни, чтобы всего лишь поцеловать меня. Это был не «французский» поцелуй с открытыми губами, которого мы еще не знали, и рук мы при этом не распускали. Это были всего лишь те искренние и сентиментальные полудетские поцелуи, от которых голова кружится, когда твои губы плотно сжаты, и ты испытываешь такое томление, что земля уходит из-под ног. Потом, летом, мы переписывались, но осенью, после возвращения в школу, наш роман прекратился сам собой. Я все еще помню те летние ночи, помню, как этот мальчик прятался в моем шкафу, если в комнату вдруг заходили родители или брат, а потом он, наверно, с час целовал меня и уходил, чтобы вернуться домой, пока не совсем стемнело, и как я восхищалась его преданностью и могуществом поцелуя.

Вроде бы поцелуй – это всего лишь небольшое движение губ; тем не менее он способен вызвать настоящий взрыв эмоций, или символизировать нерушимость договора, или привнести в жизнь оттенок тайны. В ряде культур поцелуи не играют заметной роли. Доктор Кристофер Найроп в книге «Поцелуй и его история» (The Kiss and Its History) упоминает о финских племенах, «которые моются вместе в полностью обнаженном виде», зато поцелуи считают «чем-то совершенно неприличным». И некоторые африканские племена, в которых губы растягивают, уродуют, прикрепляя к ним разные украшения, не знают поцелуев. Но это исключение. Большинство обитателей планеты практикуют соприкосновение лицами; самые распространенные формы – это поцелуи, поцелуи в нос и соприкосновения носами. О происхождении поцелуев существует немало теорий. Некоторые авторитеты считают, что они возникли из взаимного обнюхивания лиц, вдыхания запаха в знак дружбы или любви и для того, чтобы оценить настроение и состояние здоровья того, с кем человек имел дело. И в наши дни существуют культуры, представители которых приветствуют друг друга, соприкасаясь головами и вдыхая запах друг друга. Некоторые обнюхивают ладони друг друга. Слизистые оболочки губ очень чувствительны, и мы нередко используем рот для того, чтобы определить текстуру предмета, в то время как нос определяет запах. Животные часто с удовольствием облизывают своих хозяев или своих детенышей, наслаждаясь вкусом любимого существа[40]. Поэтому вполне возможно, что поцелуи у людей восходят к контакту ради определения вкуса и запаха партнера. Согласно библейскому преданию, Исаак, постарев и лишившись зрения, призвал к себе сына Исава, чтобы поцеловать и благословить его, но одежды Исава надел Иаков, которому слепой отец и дал благословение, поскольку от него пахло как от брата. В Монголии отец не целует сына, а нюхает его голову. В некоторых культурах предпочитают тереться носами (у эскимосов, маори, полинезийцев и многих других), а некоторые малайские племена слово «запах» употребляют в значении «приветствие». Чарльз Дарвин так описал малайский поцелуй потиранием носа: «Женщины присели на корточки, запрокинув лица, мои сопровождающие остановились, склонились над ними и потерлись носами. Это продолжалось лишь немногим дольше, чем потребовалось бы нам для сердечного рукопожатия. Во время этого процесса они урчали от удовольствия».

В одних культурах целуются скромно, в других – экстравагантно, а в некоторых – яростно, сосут и кусают губы друг другу. В книге «Традиции народа суахили» (The Customs of the Swahili People), изданной Дж. У. Т. Алленом, сообщается, что у суахили муж и жена целуются в губы, если находятся в доме, и могут свободно целовать маленьких детей. А вот мальчика старше семи лет не полагается целовать ни матери, ни тете, ни сестре, ни невестке. Отец может поцеловать сына, но ни отец, ни брат не должен целовать девочку. Далее, «если приходит бабушка, или тетя, или другая женщина, мальчику одного-двух лет от роду предлагают показать, как он любит тетю, и он подходит к ней. Ему говорят, что тетю нужно поцеловать; он так и поступает. Потом мать велит ему показать тете свой табачок, и он, подняв одежду, показывает пенис. Она треплет пенис пальцами, нюхает, чихает и говорит: “О, какой крепкий табак”. И добавляет: “А теперь убери табак”. Если рядом с малышом находятся четыре или пять женщин, они все проделывают то же самое и заливаются смехом».

Как появился обычай целоваться рот в рот? Примитивные народы могли считать теплый воздух изо рта магической эманацией души, а поцелуй – способом объединить две души. Десмонд Моррис, некоторое время наблюдавший за людьми опытным глазом зоолога, относится к числу авторитетов, придерживающихся очаровательной и, на мой взгляд, правдоподобной теории возникновения французского поцелуя:

На ранних этапах образования человеческого общества, до изобретения коммерческих детских продуктов, матери прикармливали детей, разжевывая пищу и переливая ее в рот младенца из губ в губы, для чего, естественно, требуется и действие языка, и обоюдное прижатие губ. Эта, сходная с птичьей, система родительской заботы сегодня кажется нам странной и чуждой, но наши сородичи, вероятно, практиковали ее на протяжении доброго миллиона лет, и эротический взрослый поцелуй наших дней почти наверняка является атавизмом именно такого поведения. <…> Трудно сказать, передавался ли этот прием из поколения в поколение… или у нас имеется врожденная предрасположенность к нему. Но, как бы там ни было, складывается впечатление, что в ходе глубокого поцелуя с активной работой языка современные любовники возвращаются в состояние ребенка древней эпохи, которого кормят пережеванной тюрей изо рта. <…> Если юные любовники, исследуя языками рты друг друга, чувствуют тот же покой, что и младенец, живший на заре человечества, это поможет им достичь обоюдного доверия и, следовательно, повысит вероятность крепкого семейного союза.

Губы человека обворожительно мягки и очень отзывчивы. Их тактильные ощущения воспринимаются значительной частью мозга – и как же это прекрасно для поцелуев! Ведь поцелуи это не только любовная игра: мы целуем игральные кости перед тем, как бросить их; целуем ушибленный палец – у себя или у любимого человека; целуем религиозный символ или статую; мы целуем флаг родной страны или даже ее землю; целуем талисман на удачу; целуем фотографию; целуем перстень короля или епископа; целуем собственные пальцы, желая кому-нибудь счастливого пути. У древних римлян существовал обычай «последнего поцелуя», который должен был удержать душу умирающего[41]. В Америке «проводами с поцелуем» называют грубое увольнение с работы, а уволенный кричит в ярости: «Поцелуйте меня в задницу!» Девушки прижимают к накрашенным ртам запечатанный конверт, чтобы бумага донесла до возлюбленного отпечаток поцелуя. Даже об искусном бильярдном ударе, когда шар, чуть заметно скользнув по другому, меняет направление движения, мы говорим: «поцеловал». Компания Hershey’s торгует завернутыми в фольгу шоколадными конфетками Kisses (поцелуи), так что можно с каждым укусом подарить любовь себе или кому-то другому. В христианские обряды входят «поцелуй мира» между священниками и прихожанами (заменяемый в некоторых общинах и конфессиях более светским рукопожатием) и целование священных реликвий. Уильям С. Уолш в опубликованной в 1897 году книге «Курьезные народные обычаи» (Curiosities of Popular Customs) цитирует фразу из «Христианских установлений» (Christian Institutions) декана Стенли, говорящую о путешественниках, «чьи лица гладил и целовал коптский священник в Каирском соборе, тогда как все прочие, находившиеся в церкви, целовались друг с другом». В древних Египте, Греции, Риме и на Востоке этикет требовал целовать полу одежды, или ступню, или руку знатного человека. Мария Магдалина целовала ноги Христа. Султаны частенько требовали, чтобы приближенные целовали различные части царственного тела: высшие сановники имели право приложиться к туфле, а те, что помельче, лобызали бахрому кушака. Самые ничтожные просто кланялись до земли. Ставить в конце письма ряд косых крестиков, символизировавших поцелуи, начали в Средние века, когда неграмотных было столько, что значок креста признавали даже в качестве официальной подписи под документом. Со временем косой крестик – «Х» – стал прочно ассоциироваться с поцелуем[42].

Пожалуй, самый известный поцелуй – это скульптура Родена с таким же названием, изображающая двоих любовников, сидящих на выступе скалы, сплетясь в нежном и страстном объятии и навек слившись в поцелуе. Левая рука девушки обнимает шею юноши, девушка чуть ли не в обмороке, а может быть, поет прямо в рот возлюбленному. Он же положил раскрытую ладонь правой руки ей на бедро – на бедро, которое он отлично знает и обожает, и кажется, что он готов играть на ноге своей любимой, как на музыкальном инструменте. Прижавшись друг к другу плечами, ладонями, бедрами, лодыжками и грудью, они подписали свою судьбу и скрепили ее печатями губ. Его голени и колени прекрасны, ее лодыжки сильны и чрезвычайно женственны, изгибы ее полных бедер, талии и груди невероятно изящны. Каждая клеточка их тел исполнена экстаза. В действительности они соприкасаются лишь в нескольких точках, но кажется, будто все клетки их организмов слиты между собой. И, помимо всего прочего, они не замечают нас, не замечают скульптора, не замечают ничего на свете, кроме самих себя. Они будто обрушились друг в друга, как в колодец, они не погружены в себя – они поглощены друг другом. Роден, который часто зарисовывал исподтишка неожиданные и необычные позы и движения своих натурщиков, придал изваянию любовников жизненную силу и возбуждение, какие редко удается передать в бронзе с ее изначальным спокойствием. Рильке написал о Родене: «Не в одних примечательных, прославленных творениях была эта жизненность: незаметное, мелкое, безымянное, случайное было не менее преисполнено этой глубокой внутренней взволнованностью, этим богатым, ошеломляющим беспокойством жизненного. И покой, там, где имелся покой, состоял из моментов движения, из сотен и сотен таких моментов, удерживающих равновесие… Тут было непомерное желание, жажда, столь жгучая, что вся влага мира одной каплей высыхала в ней»[43].

Антропологи считают, что губы рта напоминают о половых губах; те краснеют и набухают при возбуждении, и потому-то женщины, не сознавая причины, всегда еще сильнее усиливают красный цвет губ при помощи помады. В наши дни особую популярность приобрели пухлые губы; чтобы они казались еще больше и притягательнее, модели красят их, добавляя оттенки розового и красного, а потом наносят блеск, чтобы губы казались влажными. Так что, по крайней мере с антропологических позиций, поцелуй рот в рот, особенно с введением туда языков и обменом слюной, – это одна из форм полового контакта, и неудивительно, что при этом разум и тело захлестывают волны головокружительных впечатлений.

Ладонь

1988 год, север штата Нью-Йорк пребывает в неторопливых, влажных объятиях лета. Главное событие этой недели – съезд парапсихологов, которые собираются в Ramada Inn, чтобы похвастаться успехами и обсудить случаи из практики. Лекции и обсуждения проводятся в отдельных кабинетах, а широкая публика может за умеренную плату попасть в большой бальный зал и подойти к одному из киосков, расположившихся подковой вдоль стен, или полистать книги по парапсихологии, разложенные на столах для бриджа, стоящих посредине. Здесь собрались хироманты, нумерологи, телекинетики, уфологи, а также провидцы, использующие в своей работе хрустальные шары или карты Таро. Высокая сухопарая женщина в платье-муму кустарной узелковой покраски с броскими разводами рисует пастелью, стоя за большим мольбертом. Она занимается не только «регрессией прошлой жизни», но и изображает инкарнации, дополненные «проводниками по прошлой жизни», как она называет их в разговоре. Понаблюдав за ней с почтительного расстояния некоторое время, я заметила, что у значительной части местных жителей проводники – индейцы, чьи имена состоят в основном из согласных звуков.

В конце концов я выбрала хиромантку с серьезным лицом и пышной прической в стиле «Дикий Запад»; литература, разложенная рядом с нею, говорила о множестве раскрытых преступлений и своевременных пророчеств. Вручив ее мужу-менеджеру двадцать пять долларов за короткое гадание, я села напротив нее за стоявший у стены маленький столик, позаимствованный из бистро. Гадалка, женщина средних лет, была одета в жилет из кроличьего меха и юбку-полусолнце. При этом я не могла отвязаться от мысли: зачем нужно было печатать афиши и рассылать приглашения? Ведь здесь присутствуют парапсихологи, и значит, все они должны были сами знать, где и когда им следует собраться.

Взяв меня за руку, она легонько погладила ладонь кончиками пальцев, а потом поднесла мою руку к самому своему лицу, как будто пыталась разглядеть занозу.

– Вы ездите на красной машине, – торжественно заявила она.

– Нет, на синей… – возразила я, чувствуя страшную неловкость из-за того, что разочаровываю ее.

– Значит, вам предстоит ездить на красной машине, и тогда придется соблюдать крайнюю осторожность, – предупредила она. – Я вижу, что в декабре вы можете получить много денег, но кто-то из тех, с кем вы сотрудничаете, предаст вас, и следует помнить о бдительности… Есть среди ваших близких какая-нибудь Мэри?

Я покачала головой: нет.

– Маргарет? Мелисса? Моника?

– Мою мать зовут Марсия, – сообщила я.

– А-а, именно так. И вы очень беспокоитесь о ней, но не тревожьтесь, с ней все будет в порядке. – Она надавила на подушечку моей ладони, согнула большой палец, раздвинула остальные и пристально уставилась на них. Ладонь – это «зримая часть мозга», сказал однажды Иммануил Кант. Гадалка внимательно изучила линии сгибов (складки, образующиеся при движениях), линии напряжения (морщинки, углубляющиеся с возрастом, как и на лице) и папиллярные узоры (отпечатки пальцев), проследила линию головы, линию сердца, линию жизни и линию судьбы. У наших соседей, человекообразных обезьян, линии сердца и головы точно такие же, но указательные пальцы у нас настолько сильны и подвижны, что у большинства людей они разделяют эти линии. Мои ладони прохладны и сухи. Потеть ладони начинают, если мы волнуемся, и это рудимент давних времен, когда стресс означал настоящую опасность, и тело само настраивалось на схватку или бегство. Увидев маленькое обесцвеченное пятнышко у основания среднего пальца, гадалка кивнула с явным интересом. Это всего лишь шрам, оставленный розовым шипом, не имеющий ничего общего со стигматами – отметками, воспроизводящими раны Христа при распятии, которые, по убеждению католиков, могут сами по себе возникать на ладонях и ступнях и кровоточить.

– Кто-нибудь из ваших знакомых делал аборт? – спросила гадалка.

Еще в глубинах истории человечества хироманты выбрали руку как символическую связь с душой и духом, как плот, плывущий сквозь время. Ведь рука – это действие, она прокладывает дороги и возводит города, бросает копья и пеленает младенцев. Даже самые малозаметные ее жесты – набор телефонного номера, нажатие кнопки – могут изменить историю страны или сбросить атомную бомбу. Когда нам плохо, мы позволяем рукам самим успокаивать себя, потирать, гладить, теребить одна другую, как будто они существуют порознь. Ухаживания обычно начинаются с того, что кто-то берет другого за руку, тогда как пары с солидным стажем в своем обыденном миропорядке часто держатся за руки, ласково подбадривая и помогая друг другу. Держа руку больного или старого человека, мы помогаем ему и даем дополнительную эмоциональную опору. Эксперименты показали, что всего лишь прикосновение к руке старика или старушки помогает понизить их кровяное давление. Представители многих культур увлеченно перебирают пальцами четки, или бусы, или полированные камешки, или что-то еще; этот процесс моделирует рисунок мозговых волн, и в результате многократной осязательной стимуляции человек успокаивается.

В наши дни, в эпоху массового производства, мы особо ценим то, что сделано вручную. Мы считаем, что мастер-кустарь тратит больше старания и сил, чем рабочий за станком и тем более клерк, хотя и это не всегда самое главное. Иногда ручная работа требует такого искусства и такой тонкости ощущений, какие просто не поддаются описанию. Совершенно слепая Лоррен Миллер работала мастером-парикмахером в салоне красоты. Миссис Миллер, мать пятерых детей, всю жизнь мечтала стать косметологом, но вечные заботы матери семейства не оставляли ей времени на это. И все же позднее, ослепнув после болезни, она решила претворить в жизнь свою мечту. В парикмахерском салоне города Ланкастер (Пенсильвания) ее научили стричь на ощупь, чувствовать форму головы и свойства подстригаемых волос. Со временем она так хорошо овладела этим искусством, что ее взяли на постоянную работу.

Рисунок крохотных бороздок на кончиках пальцев, благодаря шершавости которых нам легче удерживать предметы, формируется случайным образом, и получается неповторимый петельчатый узор, который мы называем «отпечатками пальцев». У этих рисунков есть несколько основных элементов – «петли», «дуги», «спирали», – которые сочетаются между собой в бесконечном количестве вариантов. Даже у неразличимых на вид близнецов отпечатки пальцев всегда разные, благодаря чему при необходимости можно неопровержимо доказать чью-то вину. Идея об идентификации человека с помощью отпечатков пальцев не нова. Еще несколько тысяч лет назад китайцы использовали отпечатки пальцев вместо подписи под документом. Криминалисты ФБР, осматривая места преступлений, считывают отпечатки пальцев с помощью лазера. Жировые следы поглощают излучение лазера и испускают свет уже с большей длиной волны. Криминалисты носят «янтарные» очки, отфильтровывающие свет лазера и позволяющие видеть отпечатки пальцев.

Рука с поразительной точностью совершает сложные движения и обладает невероятной осязательной чувствительностью, в чем постоянно убеждаются конструкторы механических устройств. Мы пользуемся руками непрерывно, самыми разнообразными способами – сгибаем, сжимаем, вытягиваем, указываем, и так миллионы раз, – и инженеры Исследовательского института Университета Юты изобрели перчатку для руки, утратившей осязание: при помощи электроники и звуковых волн она дает своему обладателю ощущение нажима, необходимое для того, чтобы что-то держать. Перчатка соединена проводом с крохотным поршнем, закрепленным там, где осязание сохранилось (например, на предплечье). Человек ощущает в этом месте то, что должна чувствовать ладонь, и учится, руководствуясь этими ощущениями, заставлять ладонь правильно реагировать.

Чувствительность кончиков пальцев позволяет использовать азбуку Брайля для слепых, которую в наши дни можно встретить везде – от панелей лифтов до итальянских монет, – и поиск новых сфер применения для нее идет постоянно. Согласно недавней публикации в журнале Education of the Visually Handicapped, восприятие брайлевских текстов, вероятно, может быть точнее и быстрее, если держать пальцы вертикально по отношению к строчкам, а не горизонтально, поскольку в этом положении осязательные рецепторы на кончиках пальцев гораздо чувствительнее.

Рукопожатия испокон веков служили доказательством добрых намерений и отсутствия оружия, хотя распространенной формой приветствия они стали только в эпоху промышленной революции в Англии, когда бизнесмены заключали так много сделок, обязательно сопровождавшихся рукопожатиями, что жест утратил свое первоначальное значение и перешел в обыденную жизнь. Рукопожатие – это своего рода форма договора, гласящего: «давайте сделаем вид, что мы честны друг с другом». В английском языке слово «рука» могло даже символизировать человека как такового – например, «hired hand», наемный рабочий, буквально переводится как «нанятая рука».

А взять все те способы, которыми мы трогаем сами себя (я не имею в виду мастурбацию – от латинского «manus stuprare» – осквернять руку). То, как мы обхватываем руками собственные плечи и раскачиваемся, как мать, баюкающая младенца, как мы прикрываем лицо раскрытыми ладонями, чтобы создать подобие одиночества для молитвы или спрятать слезы, как мы потираем предплечья, задумчиво расхаживая взад-вперед, как, широко раскрыв глаза от изумления, прижимаем ладонь к щеке. Прикосновения настолько важны в эмоциональных ситуациях, что человеку хочется прикоснуться к самому себе, как сделал бы другой, пытаясь успокоить его. Руки – проводники эмоций. И Роден, как никто другой, понимал эту их сложную роль. Вот что писал по этому поводу Рильке:

Среди произведений Родена есть руки – обособленные, маленькие руки, не принадлежащие никакому телу и все-таки живые. Руки, вскидывающиеся в злобном раздражении, руки, ощетинившиеся пятью пальцами, которые, кажется, лают, как пять зевов адского пса. Идущие руки, спящие руки, пробуждающиеся руки, предательские руки, руки, обремененные наследственным пороком, и усталые, ничего больше не желающие, лежащие где-нибудь в уголке, как больные животные, которые знают, что им никто не поможет. Но ведь руки – сложный организм, дельта, куда издалека стекается много жизни, впадающей в великий поток деяния. У рук есть история, фактически у них есть и своя собственная культура, своя, особенная красота; им даровано право на собственное развитие, на собственные желания, чувства, прихоти, пристрастия[44].

Профессиональные прикосновения

В море так называемых хилеров, целителей, к которым, как к последней надежде, обращаются отчаявшиеся больные, водятся и специалисты «бесконтактной биотерапии», утверждающие, что способны излечивать физические заболевания через энергетическое поле пациента, даже не прикасаясь к телу, всего лишь проводя руками на определенном расстоянии. По телевизору в США чуть ли не каждую неделю можно увидеть старинный обряд «наложения рук». Проповедник выбирает в аудитории больного или одолеваемого тревогой человека, причем, по видимости, отыскивает кандидатуру интуитивно, не получая явной информации (Рэнди, известный борец с шарлатанами, раскрыл несложные трюки, которыми для этого пользуются), а потом нажимает на лоб избранника с такой силой, что тот падает с ног. Человек рушится на пол в религиозном экстазе, а поднявшись, утверждает, что исцелился. И шаманы, и лекари, проводящие по всему миру подобные ритуалы, клянутся, что изгоняют демонов из тел несчастных и врачуют их заклинанием и прикосновением.

Прикосновение обладает настолько могучим целебным потенциалом, что мы посещаем профессиональных «дотрагивателей» (врачей, парикмахеров, массажистов, косметологов, брадобреев, гинекологов, мастеров маникюра и педикюра, портных, хиропрактиков и проституток) и распространенные повсеместно «центры прикосновений» – дискотеки, будки чистильщиков обуви, грязевые ванны. К докторам обычно заставляет идти болезнь, но нередко мы обращаемся к ним лишь для того, чтобы нас потрогали и выслушали с сочувственным видом. Доктор мало чем может помочь в случае легкой аллергии, гриппа или каких-нибудь еще мелких хворей, но все же мы идем к нему, чтобы нас осмотрели, погладили, помяли, потыкали пальцами, выслушали жалобы, – в общем, занялись нами. Обезьяны и другие животные обожают, когда за ними ухаживают и особенно ласкают голову. Древние римляне, греки и египтяне носили вычурные прически, требовавшие постоянной заботы парикмахеров, но эта практика впоследствии вышла из моды и возродилась лишь после Средних веков, а профессиональные салоны красоты стали появляться лишь в Викторианскую эпоху.

Гинекологи осуществляют наиболее интимные профессиональные прикосновения; трудно найти более неловкую ситуацию для женщины, чем посещение мужчины-гинеколога; ей бывает трудно даже найти силы, чтобы поздороваться с тем, кто входит в смотровую и, подняв простыню, приступает к осмотру. Такая простота взаимодействий далеко не всегда была возможна в этой профессии. Десмонд Моррис пишет: «Лет триста назад ему, даже при крайней необходимости, приходилось вползать в комнату беременной на четвереньках, чтобы та не увидела даже краем глаза того, чьи пальцы прикасаются к самой сокровенной части ее тела. В более поздние времена он должен был работать в темноте или извлекать ребенка на ощупь, запустив руки под одеяло. На гравюре XVII в. акушер изображен сидящим в ногах постели роженицы; край простыни подоткнут под воротник, закрывая руки акушера и все, что они делают, – устройство для защиты женской скромности, благодаря которому перерезание пуповины превращается в весьма опасную операцию».

Самый распространенный вид профессиональных прикосновений – это массаж, служащий для стимулирования кровообращения, расширения кровеносных сосудов, расслабления напряженных мускулов и удаления из организма токсинов через лимфатическую систему. Популярный «шведский» массаж основан на длинных размашистых движениях в направлении сердца. Японское шиацу сродни акупунктуре, но без иголок; в этой методике пальцами (shi) осуществляется нажим (atsu) на нужные точки. Существует карта тела с меридианами, вдоль которых проходят потоки жизненных сил, и массаж расчищает для них пути. В неорейкианском массаже, который часто практикуется в сочетании с психотерапией, движения медика направлены от сердца, чтобы рассеять нервную энергию. Рефлексология сосредоточена на ступнях, но, как и в шиацу, в этой методике учитываются точки на поверхности тела, связанные с разными органами. Считается, что массирование этих точек должно улучшить функционирование соответствующих органов. «Рольфинг» представляет собой силовые, подчас болезненные манипуляции. Существует много очень разных техник массажа, есть и формальные школы, вокруг предмета развита обширная философия, но исследования доказали, что помочь здоровью могут и просто ласковые прикосновения.

В Медицинском институте Университета Огайо один исследователь провел эксперимент: он держал кроликов на высокохолестериновой диете, при этом с одной группой животных обходились очень заботливо и ласково. В этой группе доля заболевших атеросклерозом оказалась на 50 % меньше, чем в другой, где кроликов не баловали.

В Филадельфии изучали шансы на выживание пациентов, перенесших сердечный приступ. В ходе исследования, рассматривавшего широкий круг факторов и их воздействие на перспективу выздоровления, установили, что самым благотворным является наличие дома любимых животных. Не важно, состояли пациенты в браке или вели холостую жизнь, но владельцы животных жили дольше. Бездумное поглаживание любимца успокаивает и оказывает целительное воздействие. Причем заниматься этим можно когда угодно – например, делая какую-то работу или беседуя с друзьями. Один из исследователей заметил: «Мы растим своих детей в обществе без тактильных традиций и должны компенсировать это с помощью предметов или существ, не относящихся к роду человеческому. Сначала это одеяла и плюшевые мишки, а потом животные. Настоящая разобщенность наступает при отсутствии тактильных контактов». Твои прикосновения к кому-то так же полезны для здоровья, как и чьи-то прикосновения к тебе; целитель, дарующий прикосновения, одновременно исцеляется сам.

Запреты

Невзирая на склонность к тактильному контакту и даже его необходимость, многие части тела в различных культурах считаются запретными для прикосновений. В Соединенных Штатах мужчинам нельзя прикасаться к груди, ляжкам или гениталиям женщины, если она не выразила желания, чтобы он это сделал. Поскольку женщины, как правило, ниже ростом, чем мужчины, то, когда мужчина обнимает женщину за плечи, ее рука естественно ложится ему на талию. В результате женщины часто прикасаются к талии и тазу мужчин, но за этим не усматривается никакого сексуального подтекста. Зато когда мужчина прикасается к женскому тазу, это обязательно рассматривается как сексуальное домогательство. Женщины прикасаются к лицам и волосам других женщин намного чаще, чем это бывает среди мужчин. Женские волосы вообще гораздо чаще подвергаются прикосновениям самых разных людей – матерей, отцов, ухажеров, подруг, – чем мужские. В Японии недопустимо прикасаться к затылку девушки. В Таиланде – к темени. На Фиджи прикосновение к чьим-то волосам так же недопустимо, как, скажем, в Айове прикосновение к гениталиям незнакомого человека. Даже в примитивных племенах, где мужчины и женщины ходят обнаженными, существуют табу на прикосновение к тем или иным частям тела. Обычно такие запреты не действуют лишь в двух ситуациях: полный доступ к телам друг друга имеют любовники, а мать не ограничена в прикосновениях к младенцу. Многие группы свободного секса, распространенные в 1960-х годах, на самом деле представляли собой компании взаимного «лапания»; их участники, зачастую не без помощи наркотиков, пытались преодолеть социальные ограничения и запреты, из-за которых чувствовали себя закрепощенными, отчужденными и подавленными.

Существуют также гендерные и статусные запреты. Каждый день на протяжении всей жизни мы смотрим на самых разных людей, говорим с ними, слушаем их, но прикосновение – это нечто другое. Прикоснуться к человеку – все равно что назвать его по имени. Представьте себе двух людей, ведущих деловой разговор. Один легко дотрагивается до тыльной стороны ладони собеседника или кладет ему руку на плечо. Кто из них начальник? Тот, кто инициирует прикосновение, почти наверняка окажется выше статусом. Исследователи, наблюдавшие за поведением нескольких сотен людей в маленьком городке Индианы и большом городе Восточного побережья в ситуациях публичного взаимодействия, обнаружили, что мужчины первыми прикасаются к женщинам, что женщины охотнее прикасаются к другим женщинам, чем к мужчинам, и что люди, обладающие более высоким статусом, обычно первыми прикасаются к нижестоящим. Нижестоящие дожидаются одобрения и лишь потом идут на риск сокращения дистанции – даже подсознательно – с теми, кто, предположительно, занимает более высокое положение.

Незаметные прикосновения

В библиотеке Университета Пердью можно было наблюдать женщину-библиотекаря, которая занималась своим делом – проверяла сдаваемые книги. Она участвовала в эксперименте, связанном с прикосновениями, проходящими мимо сознания. Половину времени вела себя как обычно, а половину – как бы невзначай, едва заметно дотрагивалась до людей, с которыми общалась. Возвращая читательский билет студенту, она легонько гладила его по ладони. Потом студента провожали к выходу и там просили заполнить опросный лист по поводу сегодняшней работы библиотеки. Его спрашивали, в частности, о том, улыбалась ли библиотекарь и прикасалась ли она к нему. Эксперимент продолжался весь день, и вскоре выявилась закономерность: студенты, к которым незаметно прикоснулись, выказывали большее удовлетворение работой библиотеки и жизнью вообще.

В похожем эксперименте, проведенном в двух ресторанах Оксфорда (Миссисипи), официантки легко и непринужденно прикасались к кисти руки или плечу обедающих. Посетители, до которых дотронулись, не обязательно давали высокую оценку пище или заведению, но все они оставляли больше чаевых. В Бостоне одна исследовательница оставляла деньги в телефонной будке, возвращалась, когда видела, что следующий звонящий убрал их в карман, и небрежно спрашивала, не находили ли тут ее потерю. Если исследовательница, задавая свой вопрос, одновременно дотрагивалась до собеседника – как бы невзначай, так, чтобы тот не запомнил этого факта, – вероятность возврата денег возрастала с 63 до 96 %. Невзирая на то что мы территориальные создания, движущиеся по миру как микроскопические независимые государства, телесные контакты смягчают нас, даже если мы их не замечаем. Возможно, они напоминают нам о том времени, когда мы не знали ни сроков сдачи задания, ни отношений с банками, когда матери баюкали нас, а мы были полностью погружены в это состояние покоя и чувствовали, что нас любят. И пусть прикосновение настолько слабо, что мы его не замечаем, – все равно оно не проходит мимо подсознания.

Вкус

Те, кому природа отказала в способности к наслаждениям вкуса, имеют вытянутое лицо, длинный нос и глаза без блеска; что касается их телосложения, то они почти всегда сложены как-то угловато. У них черные гладкие волосы, они всегда тучны; именно они изобрели длинные штаны.

Жан Антельм Брийя-Саварен. Физиология вкуса

Чувство общественного значения

Если всеми остальными чувствами можно наслаждаться наедине с собой, то вкус – явление намного более общественное. Люди не очень-то любят обедать в одиночку, и пища является важным социализирующим компонентом. У народа банту считается, что обмен едой – это своего рода договор, и люди, совершившие такой обмен, становятся «братьями по каше». Как правило, мы едим в обществе родных, и «преломление хлеба» может символически ввести постороннего в семейную группу. По всему миру стратегии бизнеса обсуждают за едой, свадьбы завершаются пиром, друзья встречаются за праздничным обедом, дети отмечают дни рождения тортом и мороженым, на религиозных церемониях адепты благоговейно вкушают ритуальную трапезу, путников привечают угощением. «За одним столом собираются все модификации, которые произведены у нас общежитием: любовь, дружба, дело, спекуляция, могущество, честолюбие, интрига…» – писал Брийя-Саварен. В любом событии эмоционального, символического или мистического свойства предполагается его подтверждение – освящение с помощью еды. Во всех культурах еду используют в качестве поощрения, а некоторым блюдам даже придают сверхъестественные свойства; есть блюда, которые вкушают лишь символически, бывают – употребляемые только в ходе ритуалов, например поминовения; распространено убеждение, что несоблюдение рецепта хотя бы в части ингредиентов, или нарушение порядка приготовления, или неверие в действенность трапезы будут караться проклятием. Евреи во время седера[45] едят хрен, чтобы слезы, вызываемые этим острым блюдом, напоминали о страданиях, которые их предки терпели во время египетского рабства. Малайцы во время праздников едят рис, который является материальной и духовной основой их жизни. Христиане причащаются вином и пресным хлебом. Древние египтяне считали лук символом многослойной Вселенной и клялись на луковице, как мы – на Библии. Во многих культурах еду сервируют в красивой посуде, сочетают трапезу с общением, сопровождают музыкой, представлениями; еда сопутствует времяпрепровождению на свежем воздухе (с соответствующими блюдами – шашлыками, барбекю и т. п.) и другим развлечениям. Трапеза требует непосредственного участия – вкус невозможно почувствовать издалека. А вкусовая оценка съедобного, наряду с точным составом слюны, так же индивидуальна, как и отпечатки пальцев.

У многих народов боги еды управляли душами и жизнью в целом. Индейцы племени хопи, почитающие кукурузу, едят синюю кукурузу, чтобы обрести силы, но поклоняться кукурузе могли бы все американцы, так много это растение значило и значит в их повседневной жизни. Маргарет Виссер в книге «Самое главное – обед» (Much Depends on Dinner) излагает замечательную историю кукурузы и ее использования: ее едят домашние скот и птица; из нее делают соус для консервированных продуктов; ее широко используют для изготовления бумаги, пластика и клеев, а также конфет, мороженого и других лакомств, содержащих кукурузный сироп; кукурузный крахмал входит в состав сублимированных и быстрорастворимых продуктов; из различных частей этого растения делают множество всем известных предметов – например, веники и чаши для курительных трубок. У хопи само поедание кукурузы – это уже форма поклонения. Я держу в руке очаровательную резную статуэтку-качина из тополя, работы хопи, представляющую кукурузу, одну из многих духовных сущностей их мира. На туловище, выполненном в форме початка и раскрашенном охрой, желтым, черным и белым, нарисованы клеточки, изображающие зерна, и абстрактные зеленые листья, направленные снизу вверх. На лице – длинный, черный, похожий на корень нос, квадратные черные глаза, черный воротник из клочка кроличьего меха, белые уши, похожие на кукурузные метелки, коричневая челка из птичьих перьев и два рога, покрытые охряными, зелеными и желтыми полосами, увенчанные кисточками из сыромятной кожи. На меня смотрит изящный, сделанный с большим вкусом и душой качина древний бог маиса.

На всем протяжении человеческой истории, во многих культурах, на многих языках слово «вкус» имело двоякое значение. В английском языке слово «taste» происходит от среднеанглийского «tasten» (исследовать на ощупь, пробовать), связанного, в свою очередь, с латинским «taxare» – «оценивать, осматривать», и, значит, всегда имело значение «исследовать», «испытывать»[46]. Люди, обладающие вкусом, оценивают жизнь с собственных позиций, и одни вещи находят высококачественными, а другие – никуда не годными. Что-то из области дурного вкуса называют вульгарным или непристойным. Необходимо упомянуть профессиональных критиков вина, еды, искусства и т. д., мнению которых мы часто доверяем больше, чем нашему собственному, поскольку считаем их более искушенными в предмете. Старофранцузское слово «компаньон» (compaignon) означает «тот, кто разделяет хлеб с другим», от латинского «com» – «вместе» и «panis» – «хлеб», и подразумевает людей, совершающих совместную трапезу в знак мира и дружелюбия.

Появляясь на свет, мы прежде всего пробуем на вкус материнское молоко[47], сопровождаемое любовью, лаской, теплом, чувствами защищенности и благополучия. Это наше первое явное ощущение удовольствия. Позже мать будет кормить нас твердой пищей из своих рук или даже разжевывать ее и вливать в рот младенцу из собственных губ, уже частично переваренной в слюне. Столь глубокие ассоциации медленно выветриваются из памяти, а может быть, и остаются навсегда. Мы говорим «еда» так, как будто это столь же простая, существующая независимо от всего остального вещь, как скала или дождь. Но для большинства живущих это источник большого удовольствия, сложный мир удовлетворения, сочетающего в себе и физиологическую, и эмоциональную стороны и в значительной степени связанного с воспоминаниями детства. Еда должна быть вкусной, должна вознаграждать нас, иначе мы не сможем по-настоящему насытить каждую клеточку организма. Пища необходима для жизни, как и дыхание. Но дыхание происходит само собой, а пропитание приходится искать сознательно; эти поиски требуют планирования и затрат энергии, и потому необходимо выйти из естественной апатии. Эта задача выгоняет нас утром из постели, заставляет одеваться в стесняющую движения одежду, отправляться на работу и заниматься там восемь часов подряд чем-то, что может совсем не нравиться, – всего лишь для того, чтобы «обрести хлеб насущный». В английском языке заработная плата называется словом «salary» – «заработать себе на соль», от латинского «salarium» – «деньги на соль, положенные легионеру». Мы всеядны, поэтому нас привлекают очень многие и разные вкусы, и поэтому мы пробуем все новые и новые блюда. Дети растут, и регулярно, по нескольку раз в день – за едой – встречаются со взрослыми, слушают их разговоры, усваивают родительские привычки и родной язык, постигают мир. Пусть лингвистические навыки не зарождаются во время еды, но они развиваются и укрепляются, как это происходило когда-то во время коллективной охоты.

Мы склонны рассматривать отдаленное прошлое словно бы в перевернутый телескоп, который сжимает изображение: короткий период отводится для охотников-собирателей и длинный – для «цивилизованных» людей. Но цивилизация – это лишь последняя эпоха из пройденных человечеством на своем пути, и еще неизвестно, насколько велико это достижение. Очень может быть, что это не последняя стадия. Мы обитаем на этой планете именно в человеческом облике уже около двух миллионов лет, на всем протяжении которых, за исключением двух-трех последних тысяч лет, были охотниками и собирателями. И, хотя мы умеем петь хором и изливать вдохновение на бумагу, сидя за письменным столом, – тем не менее в своем движении по миру мы руководствуемся множеством соображений, мотивов и навыков наших далеких предков. Но это не относится к числу известных истин. Случись когда-нибудь жителям иных миров посетить нас, наилучшим подарком от них стал бы набор любительских кинофильмов, повествующих о жизни рода человеческого на каждом этапе эволюции. Сознание, эта великая поэма одушевленной материи, кажется совершенно невероятным, невозможным явлением, но все же мы, со своим одиночеством и великими мечтами, существуем. Говоря в дырочки телефонной трубки, будто сквозь шторку исповедальни, мы порой делимся своими эмоциями с кем-нибудь из друзей, но обычно такое общение кажется недостаточно близким – все равно что кричать на ветер. Мы предпочитаем разговоры лицом к лицу, как будто таким образом можно ненадолго окунуться в чувства собеседника. Гостям же мы прежде всего предлагаем еду и питье. Это символический жест, говорящий: эта пища насытит твое тело, как я постараюсь насытить твою душу. В трудные времена или где-нибудь в путешествии это означает также: я поделюсь с тобою тем, что мог бы сохранить, обеспечивая свое собственное выживание, пусть даже из-за этого подвергну свою жизнь опасности. Пусть страшные времена остались в прошлом, но и сегодня какая-то частица нашей души, закаленная в подобных испытаниях, с благодарностью принимает эти символические напиток и кусок сыра.

Еда и секс

Каким был бы трепетный ритуал ухаживания, не будь в нем совместных трапез? В романе о Томе Джонсе Филдинг в очаровательно двусмысленной и чувственной сцене в таверне показывает, что трапеза может быть превосходной прелюдией к последующей близости. Почему же еда так сексуальна? Почему женщина глядит на симпатичного мужчину как на лакомое блюдо? Почему юная француженка называет возлюбленного «mon petit chou» (моя капустка)? А американец свою подружку – «cookie» (булочка)? А англичанин, говоря о знойной женщине, употребит слово «crumpet» (румяная, поджаристая оладья, хорошо сдобренная маслом)? Или «tart» (фруктовое пирожное)? Сексуальное желание и аппетит всегда были союзниками. И то и другое – это неутолимый голод, который с ранних лет заставляет нас терпеть неурожаи и воевать, проливать кровь и блаженствовать в покое.

При определенном подходе за афродизиак может сойти любая еда. Продукты фаллической формы – такие как морковь, лук-порей, свежие и соленые или маринованные огурцы, морские огурцы (они распухают, полежав в воде), угри, бананы и спаржа – все это в то или иное время считалось афродизиаками. Ну и заодно устрицы и инжир, поскольку у них находят сходство с женскими гениталиями, икра – потому что это яйца самок. А также рог носорога, глаза гиены, рыло гиппопотама, хвост аллигатора, горб верблюда, лебединые гениталии, мозги голубя и гусиные языки – благодаря убеждению, что все столь редкое и экзотическое должно иметь магические свойства. Чернослив, которым угощали даром в публичных домах Елизаветинской эпохи; персики (из-за сходства с ягодицами?) и томаты (которые даже называли яблоками любви и считали, что ими-то Ева и соблазнилась в райском саду); лук и картофель, немного напоминающие тестикулы, равно как и «устрицы прерий» – бычьи яички, прошедшие ту или иную кулинарную обработку; корень мандрагоры, сходный с мужскими бедрами и пенисом. Любимый афродизиак маркиза де Сада – шпанские мушки (он начинял ими конфеты, которыми угощал проституток и друзей), Lytta vesicatoria, жучки особой породы, водящиеся в Южной и Восточной Европе. В них содержатся вещества, стимулирующие работу желудочно-кишечного тракта и усиливающие кровообращение (что в сочетании приводит к сильной эрекции пениса или клитора), но очень плохо действующие на почки и даже способные привести к летальному исходу. Афродизиаками считаются также молоко, шоколад и трюфели, и это вполне может быть правдой. Но, как давно отметили мудрецы, самая сексуальная часть тела и лучший афродизиак – это воображение.

Примитивные народы рассматривают творение как процесс одновременно и вселенский, и личный: земля создает пищу и людей (во многих версиях они были слеплены из глины или пыли), а люди – потомство. С неба падали дожди, оплодотворявшие землю, а та рождала из своей обильной утробы злаки и фрукты – недаром горы на земле похожи на лежащих женщин, а бьющие ключи – на здоровых мужчин. Обряды плодородия, как правило сложные и проводимые в состоянии всеобщего исступления, должны были стимулировать производительные силы земли. Непременными атрибутами оргиастических празднеств, во время которых пары публично соединялись в священном совокуплении, были мясные блюда, специальный хлеб в форме гениталий (преимущественно пенисов) и изваяния мужчин и женщин с непропорционально большими репродуктивными органами. У богини Реи, матери Зевса, брызнуло из соска молоко, из которого образовались галактики (др. – греч. γάλα, γάλακτος – молоко). «Венеры» каменного века – матери урожая и рода людского, с огромными грудями, выпяченными животами и мощными бедрами, символизировали женскую жизненную силу. Сама земля была богиней – с большим и крепким телом с плавными изгибами, исполненным плодородия и дарующим богатства. Принято считать, что фигурки этих «венер» сильно утрированы, но ведь женщины того времени такими и были – выпяченные зады, груди и животы; особенно на поздних сроках беременности.

Плоды, идущие нам в пищу, появляются в результате половой жизни растений или животных, и мы ощущаем эту еду сексуальной. Когда мы грызем яблоко или жуем персик, мы едим плаценту плода. Но даже будь это не так, и пища подсознательно не ассоциировалась бы у нас с сексом, мы все равно находили бы в ней элемент сексуальности. У человеческого рта множество предназначений – говорить, целоваться, а также есть. Губы, язык и гениталии имеют одинаковые нервные рецепторы – чувствительные нервные окончания, или терминальные колбы Краузе, придающие этим частям тела сверхчувствительность и высокую реактивность. И реакции у них сходные.

Мужчина и женщина сидят друг напротив друга за столиком в полумраке ресторана. Букетик красных и белых ликорисов наполняет воздух ароматом, напоминающим коричный. Мимо проходит официант с тарелкой колбасок из кролика под соусом моле. За соседним столиком пахнет совсем иначе – черничным суфле. На блюде поверх слоя дробленого льда разложены устрицы на половинках ракушек; одна за другой они попадают на язык женщины и проскальзывают в горло, оставляя нежный солоноватый привкус. Пар, поднимающийся над крабовым тортом на тарелке мужчины, благоухает фенхелем. Аппетитно пахнут тонкие ломтики свежего хлеба. Обедающие одновременно тянутся за хлебом, и их руки встречаются. Он глядит ей в глаза так, будто вливает туда расплавленный свинец. Оба отлично знают, что последует за этой вкуснейшей прелюдией. «Я так голодна…» – шепчет она.

Пикник всеядных

Представьте себе, что инопланетяне пригласили вас на обед и попросили взять с собой друзей. Они чрезвычайно гостеприимны и прежде всего заботливо выясняют, есть ли у вас какие-нибудь пищевые аллергии, считаете ли вы употребление каких-то продуктов недопустимым, а какие, напротив, предпочитаете. «Что едят люди?» – спрашивают они. В вашем сознании – лавина образов, рог изобилия, из которого сыплются растения, животные, минералы, твердые и жидкие вещества, обработанные по самым разнообразным рецептам. Масаи очень любят пить коровью кровь. На Востоке едят зажаренных заживо щенят. Любимое блюдо немцев – квашеная капуста, американцы едят наполовину ферментированные огурцы, итальянцы – певчих птиц, зажаренных целиком во фритюре, вьетнамцы – полуразложившуюся рыбу с перцем чили, японцы и многие другие охотно едят грибы. Аристократия ацтеков употребляла в пищу жареных собак (порода ксолоитцкуинтли до сих пор существует в Мексике). Китайцы в эпоху династии Чжоу с удовольствием ели крыс, которых называли «домашними оленями»[48]; многие и до сих пор едят грызунов, кузнечиков, змей, нелетающих птиц, кенгуру, омаров, улиток и летучих мышей. В отличие от большинства других животных, занимающих свою небольшую пищевую нишу в огромном пространстве жизни на планете, люди всеядны. Одних только съедобных растений на Земле около 20 тысяч видов. Если что-то случится с эвкалиптами – вся популяция коал полностью вымрет, потому что они питаются только листьями этих растений. Зато люди по природе своей – великие импровизаторы и испытатели. Мы обладаем замечательной гастрономической разносторонностью. В засуху у нас есть выбор: либо переселиться в другое место, либо добывать воду из кактусов, либо выкопать колодец. Если наши посевы уничтожит саранча, мы можем прокормиться дикорастущими растениями и кореньями. Если падет скот, можно найти белки в насекомых, бобах и орехах. Не сказать чтобы всеядность давалась так легко: коала, например, может не опасаться, что следующий лист окажется ядовитым. Вообще-то эвкалипты очень ядовиты, но внутренности коалы устроены так хитро, что она преспокойно поедает листья эвкалиптов, как и ее далекие предки. Коровы, тоже ничего не опасаясь, едят траву и злаки. А вот всеядные не удовлетворяются однообразным меню. Они постоянно пробуют новую еду, проверяют ее на вкус и питательность, частенько рискуя отравиться. Им приходится знакомиться с новыми запахами. У них часто возникает пристрастие к чему-то необычному на вкус, что, даже будучи питательным, вряд ли должно нравиться – например, перец чили (с которым познакомил Европу Колумб), табак, алкоголь, кофе, артишоки или горчица. Когда мы были охотниками-собирателями, мы ели чрезвычайно разнообразную пищу. Некоторые и сейчас так поступают, но чаще всего мы добавляем специи к знакомой еде или смешиваем наугад различные ингредиенты и говорим, что это для разнообразия. Однообразие – не наш стиль. Казалось бы, оно безопаснее, но в нем все же есть риск, хотя совсем иного рода. Большинство из нас предпочитает пищу, прошедшую термическую обработку, сырому мясу свежепойманной добычи. У нас нет больших острых зубов, как у хищников, но они и не нужны нам: мы заменяем их острыми орудиями. У нас есть резцы для того, чтобы кусать фрукты, и коренные зубы, чтобы дробить зерна и орехи, но есть и клыки, чтобы рвать мясо. Бывает, что мы едим цветы настурции, и горох прямо из стручков, и даже выделения молочных желез коров, сбитые до твердого состояния или замороженные в ледышки и насаженные на палочки.

Хозяева подготовили пикник за домом, на лугу, освещенном двумя солнцами, и пригласили туда нас и наших друзей. Наш японский друг выбрал закуску на свой вкус: суси с еще живыми, шевелящимися креветками. Друг-француз предпочел багет, а еще лучше был бы круассан; у этой булки оригинальная история, которой он хотел поделиться со всеми. Когда Австрия праздновала победу над посягавшими на нее войсками Османской империи, кондитеры придумали булочки в форме полумесяца, национального символа турок, чтобы уничтожать их за столом так же, как это было сделано с войсками на поле боя. Вскоре круассаны появились и во Франции, а к 1920-м годам со многими другими атрибутами французского быта попали в США. Друг из Амазонии решил начать с горячего – пойманных во время брачного сезона королев и королей муравьев-листорезов, похожих вкусом на ореховое масло, а также запеченной черепахи и пираний со сладким мясом. Друг-немец настоял на том, чтобы в меню включили клецки по-швабски и ржаной хлеб из муки грубого помола – пумперникель, название которого происходит от слов «pumpern» – «пускать ветры» и «Nickel» – одного из немецких прозвищ нечистой силы. Друг из филиппинского племени тасадай пожелал натак – крахмалистую лапшу из сердцевины пальмы-кариоты. Кузен-англичанин попросил маленькую порцию вареного говяжьего языка, очень старого голубого сыра и на десерт трайфл – торт из заварного крема со взбитыми сливками, мелко нарезанным миндалем, вареньем, а также обильно пропитанные хересом маленькие бисквитные пирожные-пальчики.

В завершение пикника друг-турок предложил выпить кофе по-турецки – из зерен, раздробленных в ступке, а не молотых. Желая помочь хозяевам, он и приготовил его сам – насыпал кофе в кофейник, налил туда кипятку через серебряное ситечко, немного подержал на огне, налил (опять же через ситечко) в чашки и преподнес всем гостям такой чистый напиток, какого никто из нас прежде не пробовал. Он же рассказал легенду о том, как кофе открыл в IX веке никому не известный пастух, заметивший, что козы слишком уж сильно возбуждаются, если едят ягоды с определенных кустов. Четыреста лет после этого люди только жевали семена кофейного дерева.

Сырой кофе варить бесполезно: ничего особенного не получится. Но в XIII веке кому-то пришло в голову поджарить зерна, которые выделяли пикантное масло и испускали горьковатый, отдаленно напоминающий запах мха аромат, который так хорошо нам знаком. Друг-индиец обнес всех аккуратными кубиками сахара и напомнил о первом зарегистрированном упоминании сахара в Атхарваведе, священном индуистском тексте, записанном за 800 лет до н. э., где упоминается царская корона из сверкающих кристаллов сахара. Потом он пустил по кругу блюдце с семенами кориандра; каждый из нас взял по нескольку зерен, кинул на язык, пожевал – и во рту разлилась свежесть. Замечательный пикник! Мы поблагодарили хозяев за изумительный прием и пригласили их на обед к себе, не забыв поинтересоваться: «А что едят джуджубариане?»

О каннибализме и священных коровах

Даже если похлебку под названием «баланда», которой кормили в русском ГУЛАГе, варили (как утверждал Солженицын в книге «Один день Ивана Денисовича») в основном из травы, люди не склонны питаться древесиной, или листьями, или травой: целлюлоза у нас просто не переваривается. Мы также не можем обойтись ни экскрементами (хотя для некоторых животных это лучшее лакомство), ни мелом, ни нефтью. С другой стороны, культурные табу заставляют нас отказываться от многих видов вкусной и здоровой пищи. Евреи не едят свинину, индусы не едят говядину, а подавляющее большинство американцев ни за что не станут есть собачатину, крысятину, конину, кузнечиков, личинки и многие другие виды пищи, ценимые жителями различных других частей света. Антрополог Клод Леви-Стросс установил, что у племен с примитивной культурой пищевые продукты делятся на «хорошие для еды» и «хорошие для размышлений». Необходимость – мать изобретательности и отец многих управляющих кодов. Взять хотя бы «священную корову» – это понятие настолько потрясающее, что прочно вошло в словарь в значении чего-то воистину священного. В Индии живут 700 миллионов человек, которым хронически не хватает пищевого белка, и все же рядом с голодающими людьми преспокойно гуляют около 200 миллионов обожествляемых коров. Коровы играют важную роль в индуизме. Марвин Харрис в книге «Священная корова и нечистая свинья» (The Sacred Cow and the Abominable Pig) отметил:

Защита коров и поклонение коровам символизируют также защиту человеческого материнства и преклонение перед ним. У меня есть коллекция индийских иллюстрированных календарей, где изображены украшенные драгоценностями коровы, каждая с раздутым выменем и прекрасным лицом человеческой мадонны. Индусы, поклоняющиеся коровам, говорят: «Корова – наша мать. Она дает нам молоко и масло. Ее телята мужского пола пашут землю и даруют нам пищу».

Критикам, считающим неразумной традицию продолжать кормить коров, которые по старости уже не могут ни давать молока, ни рожать телят, индусы отвечают: «Вы согласились бы отправить на бойню свою престарелую мать?»

В Индии священны не только коровы, но даже пыль из-под их копыт. По традиции, корова отождествляется с кастой брахманов и ассоциируется со многими богами из индуистского пантеона. Для столь сурового самоограничения целой многочисленной нации можно придумать много причин – и одна из них будет состоять в том, что на перенаселенном полуострове Индостан просто невозможно развивать животноводство. Эта отрасль чрезвычайно неэффективна. Когда люди едят мясо скота, выкормленного зерном, «девять из каждых десяти калорий и четыре из каждых пяти граммов белка теряются впустую». Животные эффективно используют значительно большую часть своей пищи. Поэтому вегетарианство могло развиваться как лечебная методика и получить ритуальное подкрепление через религию. «Я уверен, что развитие буддизма было связано со страданиями населения и истощением природы, – писал Харрис, – потому что в Индии одновременно возникло несколько религий, отрицающих убийство». Среди них джайнизм, священнослужители которого не только ухаживают за бездомными кошками и собаками, но отводят в своих обителях отдельные помещения даже для насекомых. Когда священник этой религии шествует по улице, прикрыв лицо маской из тонкой марли, чтобы случайно не вдохнуть мошку, впереди идет слуга с мягкой метелочкой и сметает с дороги букашек и муравьев, норовящих подвернуться под ногу священнику.

Существует еще один запрет, преодоление которого мы считаем совсем немыслимым делом. «Что тебя гложет?» – спрашивает человек своего расстроенного знакомого. Даже если он подозревает, что друга только что хамски выгнал с работы безмозглый тиран-начальник, ему все равно не придет в голову спросить: «Кто тебя гложет?» Идея каннибализма настолько далека от нашей обыденной жизни, что мы свободно можем использовать слово «съесть» как эвфемизм сексуального характера – ведь никто не подумает, что речь идет на самом деле о том, чтобы употребить партнера в качестве пищи. Но всеядные способны есть очень многое, в том числе себе подобных[49], а человеческая плоть очень богата белками. Во всех концах мира примитивные народности легко находят оправдания для каннибализма; здесь всегда имеется ритуальная составляющая, но зачастую таким образом добывается основная часть белков, которых не хватает в обычном рационе племени. Для многих каннибализм сопровождает охоту за головами – головы убитых врагов демонстрируют для повышения престижа в обществе и призывания магических сил, – а тела съедают, чтобы не пропадали зря. В железном веке британские кельты массово употребляли в пищу человеческое мясо. В некоторых племенах американских индейцев пленных долго мучили, а потом съедали, а от описания подробностей этих ритуалов (оставленных христианскими миссионерами, которым довелось наблюдать за ними) волосы встают дыбом. В 1487 году ацтеки во время четырехсуточного торжества принесли в жертву около 80 тысяч врагов, большую часть мяса убитых съели страдавшие от недостатка белка победители, а остатки бросили собакам. Мудрый исследователь верований и традиций многих народов Джозеф Кэмпбелл в книге «Сила мифа» (The Power of Myth) рассказал о практикуемом на Новой Гвинее каннибальском обряде, в котором «обыгрывается основополагающий миф о смерти, возрождении и каннибальском поедании». Племя выходит на священное поле, там участники обряда четыре-пять дней поют, бьют в барабаны и, нарушая все обыденные правила, устраивают сексуальные оргии. На этом «поле зрелости» отроки впервые посвящаются в сексуальную практику.

Посреди поля устраивают навес из огромных бревен, поддерживаемых двумя столбами. Молодая женщина, раскрашенная как богиня, заходит туда и укладывается навзничь. Человек шесть отроков с барабанами ходят, распевая, вокруг, по одному входят под навес и овладевают женщиной, получая первый опыт полового контакта. В разгар соития с женщиной последнего из посвящаемых опоры внезапно выбивают, и крыша падает, убивая молодую чету. <…> Таков союз мужчины и женщины… в изначальном виде!

Затем убитых извлекают, жарят и съедают тем же вечером. Ритуал является репетицией священного акта убийства бога, за которым следует обретение пищи от убитого покровителя.

Когда известный исследователь Африки доктор Ливингстон умер во время путешествия, часть его внутренних органов, по-видимому, съели его спутники из числа местных жителей, рассчитывая обрести силу и храбрость покойного. В этом видится общность с основным обрядом христианской церкви, в ходе которого вкушают еду и питье, символизирующие плоть и кровь Христа. Среди форм каннибализма есть менее и более кровавые. Филиппа Пуллар писала, что жрецы-друиды «гадали, вспарывая живот живому человеку, и пытались предсказывать будущее по конвульсиям и истечению крови умирающего. <…> Потом… жрецы съедали его». Каннибализм ужасает нас не потому, что мы считаем человеческую жизнь священной, а лишь из-за общественных запретов, которые не допускают его. Или, как сказал Харрис, «истинная загадка состоит в том, почему наше общество, постоянно совершенствующее искусство массового производства трупов на поле боя, считает допустимым убийство людей, но не допускает их поедания»[50].

Цветение вкусовых почек

Под сканирующим электронным микроскопом вкусовые почки (другое название – вкусовые сосочки) человека кажутся огромными, как вулканы на Марсе, а акульи – красивыми холмиками из папиросной бумаги нежных пастельных расцветок. Залюбовавшись этим зрелищем, легко забыть об их предназначении. В действительности вкусовые сосочки очень малы. У взрослых их около 10 тысяч; они сгруппированы по специализации (соленое, кислое, сладкое, горькое) и расположены на разных участках рта. Из каждого участка около пятисот вкусовых рецепторов хлопотливо поставляют информацию в нейрон, который, в свою очередь, передает сигнал в мозг. Некоторую (не самую значительную) часть вкусовых ощущений поставляют центры, расположенные на языке, но по нёбу, глотке и миндалинам хаотично разбросано множество вкусовых сосочков, которые можно уподобить летучим мышам, цепляющимся за сырые, осклизлые известняковые стены. У кроликов 17 тысяч вкусовых сосочков, у попугаев – лишь около 400, у коров – 25 тысяч. Что они все пробуют? Может быть, коровам нужно так много рецепторов, чтобы наслаждаться своим однообразным травяным меню?

Кончиком языка мы ощущаем сладкий вкус, корнем – горький, боковыми сторонами – кислый и всей поверхностью – соленый (но в основном – спереди). Язык подобен королевству, разделенному на владения вассалов в соответствии с сенсорными талантами. Все равно как если бы все зрячие жили на востоке, все слышащие – на западе, осязающие – на севере, а способные воспринимать вкус – на юге. Ощущение, странствующее по этому королевству, будет воспринято в различных местах по-разному. Облизывая рожок мороженого, леденец или пирожное «дамский пальчик», мы прикасаемся к пище кончиком языка, где находятся сосочки, отвечающие за восприятие сладкого, и получаем особое удовольствие. Кусочек сахара под языком будет не таким сладким, как на языке. Самым низким порогом обладает восприятие горечи. Рецепторы горечи находятся у корня языка, они играют роль последнего рубежа обороны от опасностей и могут вызвать рвоту, чтобы не допустить попадания вещества дальше в горло. Действительно, некоторых рвет от хинина или когда они впервые пробуют кофе или оливки. Сладость наши вкусовые сосочки могут определять, даже если сладких частиц не более одной на двести. Бабочкам и мясным мухам, у которых органы вкуса расположены по большей части на передних лапках, достаточно сделать лишь один шаг по сладкому веществу, чтобы распознать его. Собаки, лошади и многие другие животные, как и мы, имеют пристрастие к сладкому. Соленое мы распознаем в соотношении одна частица на 400, кислое – одна на 130 тысяч, зато, чтобы уловить горечь, достаточно одной частицы на 2 миллиона. Не то чтобы это было вызвано необходимостью распознавать яды или отличать их один от другого, – рецепторы просто улавливают горечь. Различие между горьким и сладким столь существенно в жизни, что отчетливо проявилось в языке. О ребенке, о любимом человеке, о хорошей жизни мы говорим как о сладком. Горькими бывают сожаление, несложившаяся судьба, поражение. Выражение «горькая пилюля» отсылает нас к идее горечи, означающей яд.

Своим названием вкусовые сосочки (почки) обязаны немецким ученым XIX века Георгу Мейсснеру и Рудольфу Вагнеру, которые открыли наросты, состоящие из вкусовых клеток. Эти клетки перекрываются внахлест, как лепестки цветов. Срок существования сосочков от недели до десяти дней, затем они сменяются новыми; впрочем, после сорокапятилетнего возраста этот процесс замедляется. С возрастом острота восприятия вкуса снижается[51] – и, чтобы получить равный уровень ощущения, вкусу требуется гораздо более сильное воздействие. Наиболее восприимчивы к вкусу дети: во рту младенца намного больше вкусовых сосочков, чем у взрослого; некоторое количество есть даже на щеках. Дети любят сладкое еще и потому, что чувствительность вкусовых сосочков на кончике языка у них еще не притупилась из-за многолетнего чревоугодничества или поедания слишком горячего супа. Человек, родившийся без языка или по каким-то причинам утративший его, все же способен ощущать вкус. Брийя-Саварен упоминал о французе из Алжира, которому в наказание за попытку побега из тюрьмы «переднюю часть языка… отрезали до уздечки». Ему было очень трудно глотать, зато вкус он продолжал чувствовать, «но все казалось ему кислым или горьким, отчего он испытывал невыносимую боль».

Запах мы чувствуем лишь в том случае, если вещество начинает испаряться. То же и со вкусом – его можно ощутить лишь после того, как вещество начнет растворяться, а это невозможно без слюны. Любой вкус, который мы в состоянии представить себе (от манго до тухлых яиц), состоит из сочетания четырех первичных с одним-двумя «вторичными». И все же мы способны различать тончайшие оттенки вкуса разных веществ, благодаря чему, в частности, существуют такие профессии, как дегустаторы вина, чая, сыра и других пищевых продуктов. Древние греки и римляне, имевшие особое пристрастие к рыбе, могли по вкусу определить, в каких водах она поймана. Несмотря на тонкость человеческого вкуса, нас можно обмануть иллюзиями. Так, глутамат натрия не кажется на вкус более соленым, чем столовая соль, но в нем содержится куда больше натрия. Собственно, глутамат блокирует способность ощущать вкус этой пищевой добавки как соленый. Невролог из Медицинского колледжа Альберта Эйнштейна однажды провел анализ содержания глутамата натрия в супе с пельменями-вонтонами, приготовленном в одном из китайских ресторанов Манхэттена, и обнаружил там 7,5 грамма глутамата натрия, что соответствует дневной норме потребления натрия.

После того как почистишь зубы утром, апельсиновый сок горчит. Почему? Потому что в наших вкусовых сосочках имеются мембраны, содержащие жироподобные вещества (фосфолипиды), а в зубной пасте имеется растворитель, разлагающий жиры. Зубная паста сначала воздействует на мембраны, лишая их части составляющих; потом химикаты зубной пасты, такие как формальдегид, мел и сахарин, соединяясь с лимонной и аскорбиновой кислотами, содержащимися в апельсиновом соке, порождают кислый вкус. Если пожевать листик асклепиады (растения, близкого к молочаю), временно утратишь способность воспринимать сладкий вкус – и сахар покажется безвкусным песком. А человек, съевший плод африканского растения, известного под названием «чудесная ягода», перестает чувствовать кислое: сладким кажутся и лимон, и сухое вино, и ревень, – все, считающееся невыносимо кислым, вдруг делается приятным на вкус. Слабо посоленная еда может ощущаться сладкой, и существует даже кулинарная практика солить арбузы, чтобы подчеркнуть их сладость. Соли свинца и бериллия могут ввести в заблуждение своим сладким вкусом, хотя они очень ядовиты, и мы должны были бы воспринимать их как горькие.

Два человека по-разному воспримут вкус одной и той же сливы. Благодаря наследующимся свойствам у кого-то после съеденной спаржи моча приобретает приятный аромат (о таком случае Пруст рассказал в романе «В поисках утраченного времени»), а кому-то после артишоков любое питье, даже простая вода, кажется сладкой. Кто-то весьма чувствителен к горькому вкусу, и у него вызывает отвращение сахарин, тогда как большинство с удовольствием пьет «диетическую» колу. У любителей соли более соленая слюна. Рты у них привыкли к повышенному содержанию натрия, и пища им нужна более соленая, иначе она будет казаться пресной. Конечно, слюна разная у всех, и ее индивидуальные особенности, в том числе запах, зависят от особенностей диеты, от того, курит человек или нет, от наследственных факторов и даже от настроения.

Просто удивительно, как сильно меняются наши вкусы с возрастом. Маленьким детям не нравятся кислые фрукты, от которых сводит челюсти, оливки, горчица, острый перец, пиво и кофе. Ведь кофе горький, этот вкус принадлежит к опасному, запретному миру. Откусывая соленый огурец, мы бросаем вызов инстинктам, которые настойчиво предупреждают тело, что так делать не стоит. Успокойся, это безопасно, – отвечает ему ум, – это ново, интересно и щекочет нервы.

Запах – значительное подспорье вкусу. Вино без аромата лишь затуманивало бы голову, но утратило бы большую часть своей привлекательности. Мы часто принюхиваемся к еде или питью, прежде чем взять в рот, и этого хватает для того, чтобы, как говорится, потекли слюнки. Запах и вкус пользуются одной «вентиляционной шахтой» – как жильцы верхних этажей знают, когда их соседи готовят карри, когда – лазанью, а когда решают побаловать себя каджунской кухней. Положив немного пищи в рот, мы чувствуем ее запах, а нюхая горькую субстанцию (например, средство от насморка), частенько ощущаем запах как медный привкус на задней стенке глотки.

Запах улавливается легче. Чтобы ощутить вкус вишневого пирога, требуется в 25 тысяч раз больше молекул, нежели для того, чтобы почуять его запах. Простуда, подавляя обоняние, снижает и остроту вкуса.

Нормальный темп жевания – около ста движений в минуту. Но если мы хотим что-то просмаковать, нужно покатать это что-то во рту, а потом медленно жевать, чтобы слышать отзвук каждого движения, – таким образом мы включаем в процесс восприятия вкуса сразу несколько чувств и предоставляем им свободу действий. Вкус пищи, в широком понимании этого слова, объединяет в себе консистенцию, запах, температуру, цвет, способность вызывать болевые ощущения (если речь идет о специях) и многое другое. Мы чрезвычайно зависимы от слуха, и нам, бывает, блюда, вызывающие еще и приятные слуховые ощущения, нравятся больше других. Свежая морковь очень приятно хрустит на зубах; стейк при жарке умиротворяюще шипит на сковородке; воодушевляюще булькает кипящий суп; выбивает бодрящую дробь, насыпаясь в миску, крупа для завтрака. Маги тонких взаимодействий, «инженеры-кулинары», стараются выдумывать блюда, способные услаждать как можно больше чувств. Многочисленные комиссии ломают головы над дизайном блюд быстрого питания. Дэвид Боданис в «Тайном доме» (The Secret House) с добрым юмором описывал картофельные чипсы как «пример пищи, предполагающей разрушение в процессе поедания. Борьба с пластиковой оберткой, попытки разрезать или разорвать ее, чтобы добраться до еды, – именно этого и добиваются изготовители. Что касается хрустящих продуктов, то они звучат громче, чем не хрустящие. <…> Деструктивно-упаковочный комплект настраивает на благоприятное настроение. <…> Хрустящие продукты должны звучать в верхнем регистре. Они должны производить высокочастотный треск; продукты, испускающие низкочастотный рокот, трещат или хлюпают, но не хрустят».

Компании производят картофельные чипсы такого размера, чтобы они не вмещались в рот, поскольку для того, чтобы услышать высокочастотный хруст, рот нужно держать открытым. Хруст на 80 % производится воздухом: при каждом укусе мы разрушаем в чипсах наполненные воздухом клетки картофеля, производя этот самый звук. Боданис задает вопрос:

Как сделать так, чтобы довольно твердые стенки клеток издавали писклявые звуки? Накрахмалить их. Гранулы крахмала в картошке ничем не отличаются от тех, какими мы при стирке крахмалим воротники сорочек или добавляем в меловую побелку. <…> Чипсы всегда пропитывают жиром. Шрапнель из разлетающихся крахмала и жира создает ту самую коническую воздушную волну, которая возникает, когда наша любительница чипсов наконец-то завершает укус.

Конечно, это касается высокотехнологичных картофельных чипсов. Первым их начал делать в 1853 году Джордж Крам, шеф-повар отеля Moon Lake Lodge в Саратога-Спрингс (Нью-Йорк), который очень разозлился, когда один из посетителей требовал, чтобы он резал картофель фри по-французски как можно тоньше. В раздражении он наполосовал до смешного (как ему казалось) тонкие ломтики и зажарил их до глянцево-коричневого цвета. Посетителю блюдо понравилось, другие тут же заказали и себе то же самое, слух о новинке широко разошелся, и вскоре Крам открыл собственный ресторан, где фирменным блюдом были картофельные чипсы.

Именно рот накрепко запирает тюрьмы наших тел. Ничего полезного или вредного не может попасть туда иначе, чем через рот; именно поэтому он появился на столь раннем этапе эволюции. Рот есть у всех улиток, насекомых или высших животных. Рот есть даже у одноклеточных (скажем, инфузории-туфельки) и почти сразу образуется у человеческого эмбриона. Рот – это не просто начало «трубопровода», ведущего к анусу: это дверь в организм, место, откуда мы приветствуем мир, гостиная, куда мы впускаем серьезные опасности. Рот годится и для других целей: для словесного общения – у людей, для пробивания древесной коры – у дятлов, для высасывания крови – у москитов. Но, как правило, во рту есть язык – толстый мускулистый вырост слизистой оболочки, усыпанный крохотными шипами, как будто обувь легкоатлета.

Последний пир

Римляне славились пристрастием к чревоугодию: они умели ценить и жгучий вкус перца, и мучительное удовольствие от кисло-сладких яств, нежную сексуальность карри, изысканную пикантность мяса редких животных (поедая которое можно было представлять себе их экзотическую жизнь), соусы, вкусом и запахом напоминавшие о занятиях любовью. То была эпоха безумного, сказочного богатства и ужасной, убийственной нищеты. Бедняки служили богатым, а те имели право избить их за неосторожное слово, изувечить просто ради забавы. Скука была обычной спутницей жизни богачей, и они чуть ли не всю жизнь посвящали попыткам развеять ее. Основными их развлечениями были оргии и пиры, которым римляне предавались с неумеренностью людей, совершенно незнакомых с угрызениями совести. В этой культуре удовольствие само по себе считалось благом, положительным явлением, не несущим в себе ничего такого, о чем можно было бы сожалеть. Эпикур, задавая свои вопросы, говорил от лица всего общества:

Значит ли это, что человеку надлежит отвергать дары природы? Для того ли он рожден, чтобы вкушать горькие плоды? Для кого растут цветы, которым боги назначили цвести под ногами простых смертных? <…> Мы чествуем Провидение, предаваясь многообразным удовольствиям, которые оно предлагает нам; сами наши потребности произрастают из его законов, а желания рождаются из его влияния.

В борьбе со скукой, своим главным врагом, римляне пировали ночи напролет и соперничали друг с другом в изобретении диковинных яств. На одном пиру подали множество видов мяса, помещенных один в другой: в быке скрывалась свинья, в ней – овца, в овце – курица, в курице – кролик, в кролике – соня, и так далее. На другом множество разных блюд были изготовлены из одного и того же продукта. Популярностью пользовались «тематические» приемы, на которых порой устраивали нечто вроде игры в поиски клада: тот, кто обнаруживал мозги павлина или язык фламинго, получал подарок. Во время перемены блюд хитрые машины опускали с потолка акробатов или перевозили блюдо с молоками миног на тележке в виде угря. Рабы украшали присутствовавших гирляндами цветов и растирали их тела ароматными мазями, способствовавшими расслаблению. Случалось, что гости ходили по колено в розовых лепестках. Появлялись перемена за переменой, одни блюда подавали под перечными соусами – для возбуждения вкусовых рецепторов, другие, наоборот, под пресными, чтобы их успокоить. Рабы через трубки распыляли в залах экзотические ароматы и опрыскивали пирующих тяжелыми мускусными духами животного происхождения, наподобие цибетина и амбры. Бывало, что прямо из тарелки в лицо гостю ударяла струйка шафрановой или розовой воды или еще какого-то ароматного настоя, или оттуда вылетали птицы, или блюдо оказывалось несъедобным – потому что было отлито из чистого золота. Римляне также были весьма подвержены тому, что немцы называют Schadenfreude – злорадство, и откровенно радовались чьим-то несчастьям. Карлики и калеки из свит богачей потешали пирующих, разыгрывая перед ними сексуальные или бурлескные сцены. На пирах Калигулы гладиаторы насмерть сражались прямо в пиршественных залах, поливая аристократов кровью из ран. Конечно, далеко не все римляне были садистами, но значительная часть аристократии и многие императоры именно ими и являлись. Они как им заблагорассудится издевались над своими рабами, пытали и убивали их. Сохранились записи о том, что по меньшей мере один из высокородных римлян откармливал угрей мясом своих рабов. Неудивительно, что именно в рабском сословии возникло христианство, делающее особый упор на самоограничение и скромность, утверждающее, что бедные после смерти унаследуют землю, богатство и свободу, а приверженных роскоши богачей ждут вечные муки в аду. Как отмечает Филиппа Пуллар в книге «Вкушаемые страсти» (Consuming Passions), оно появилось из «классового сознания, гордой бедности и простодушной ненависти к смертному телу. Все приятные ощущения считались проклятыми, и претендующий на место в Царствии Небесном должен был отвергнуть все радости вкуса и запаха, звука, зрения и осязания. Удовольствие было синонимом греха, синонимом ада. «Да сопутствуют тебе жены бледные с телом, утончившимся от поста», – наставлял Блаженный Иероним. Или, как указывал Гиббон, «каждое ощущение, неприятное для человека, считалось угодным Богу». И потому отрицание чувственных ощущений вошло в христианское учение о спасении. Именно этими соображениями будет руководствоваться секта шейкеров, делая грубые деревянные скамейки, стулья и простые ящики. Но интересно было бы посмотреть на то, как шейкеры сейчас восприняли бы тот азарт, с которым коллекционеры гоняются за их изделиями, ставшими не утилитарными бытовыми вещами, а экстравагантными и дорогими диковинами для гостиных или богатых особняков. Английское слово «vicarious» (искупительный) происходит от «vicar», викарий, наместник Бога в дальних странах, который был подобен острову в стремительном течении жизни – хрупкий, но независимый и непоколебимый, – а вокруг рождались внебрачные дети и подыхал скот, поля сохли или гнили от дождей, и местные дуэньи устраивали для викария музыкальные представления и предлагали ему матрон и горячих молодых женщин (легко ли было праведнику устоять перед подобной пылкостью?). Неудивительно, что они жили обособленно, предавались раздумьям, помогали окружающим и порой трогались рассудком, впадали в маниакальное воздержание от пищи – или ударялись в грех. Пуританство восстало против специй, так как они вызывали чрезмерное половое возбуждение; затем на сцену вышли квакеры, протестовавшие против роскоши, а затем начались восстания против этих восстаний. Пища всегда ассоциировалась с циклами сексуальности, состоящими из освобождения от морали, затем ее ужесточения и последующего возвращения к сексуальности, но никто не достигал в этом таких крайностей, как древние римляне.

Не исключено, что Римскую империю погубило массовое свинцовое отравление, которое могло служить причиной выкидышей, бесплодия, множества болезней и психических расстройств. Жизнь римлян была неразрывно связана со свинцом: из него делали не только водопроводные трубы, кухонную посуду и кувшины, но и добавляли в косметику. Однако в ходе этого многовекового отравления римляне устраивали самые экстравагантные пиры, какие только знало человечество, во время которых возлежали по двое, трое, а то и больше на каждом пиршественном ложе. Часть римских поэтов (например, Катулл) писали откровенно фривольные стихи, посвященные сексу как со своим, так и с противоположным полом, а Овидий рассказывал о страстной любви к женщинам, о том, как они терзают его душу, в подробностях описывал приемы любовного флирта. «Если “Живи без любви!” мне бог какой-нибудь скажет, – писал он, – О, я взмолюсь: до того женщина – сладкое зло»[52]. В «Любовных элегиях» он предупреждает любовницу, что, поскольку они вместе будут гостями на пиру, ему придется видеть ее рядом с мужем. «Главное дело, смотри: ни поцелуя ему! – умоляет поэт и грозит: – Если ж начнешь целовать, закричу, что твой я любовник…»

Чудовищная кухня

Завоевав дикую Британию, привыкший к изысканной роскоши Рим покорил и ее кухню. Пуллар напоминает, что англосаксонские слова «cook» (готовка) и «kitchen» (кухня) имеют латинское происхождение. Римляне, вне всякого сомнения, высоко развили и кулинарное искусство, и технологии приготовления пищи. В Средние века, безусловно, преобладали вкусы Римской империи (сладкие и кислые соусы, острые, перченые блюда). Крестоносцы принесли в Европу любовь не только к духам, шелку, красителям, экзотическим сексуальным практикам и другим изыскам, но и к восточным специям – корице, мускатному ореху, кардамону, гвоздике, розовому маслу и многим другим. Британские бедняки прозябали в грязи и убожестве, а богачи жили в показной роскоши и закатывали пышные пиры по поводу свадеб и иных событий. Немало источников тех времен утверждало, что средневековые повара щедро пользовались специями, чтобы скрыть вкус и запах тухлого мяса, но все же пристрастие к специям было унаследовано от римлян и крестоносцев.