Дружеские эпиграммы
На самого себя
Шумела юность в голове, Все было розовым на свете, И, развлекаяся в Москве, СЛОН'а-то он и не приметил. Д. Г. Янчевецкий
(представитель криминологического кабинета)
Он кабинету много дал, И велико его значенье: В себе он редко сочетал И матерьял, и наблюденье. Н. С. Соколов
(делопроизводитель А/ч)
В беседе с ним забудешь горе, В глазах такая юга ширь, Как будто бы на Черном море Наш Белогорский монастырь. 1929 год М. Горькому
(дружеская эпиграмма)
Писатель, трепетно любимый, Зачем такой тяжелый путь — Полотен бег неизмеримый, Туман болот, давящий грудь. Не лучше ль было, в самом деле, Себя в пути не утомить, А нас, всей шумною артелью, К себе Вам в гости пригласить. 1929 год Что кто из поэтов написал бы по прибытии на Соловки
А. С. Пушкин. Новые строфы из «Онегина»
Мой дядя самых честных правил, Когда внезапно «занемог», Москву он тотчас же оставил, Чтоб в Соловках отбыть свой срок. Он был помещик. Правил гладко, Любил беспечное житье. Читатель рифмы ждет: десятка[4] — Так вот она — возьми ее! Ему не милы те широты, И вид кремля ему не мил, Сперва за ним ходил комроты[5], Потом рукраб[6] его сменил. Мы все учились понемногу, Втыкали резво где-нибудь, Баланов[7] сотней (слава богу?) У нас немудрено блеснуть. … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … В бушлат USLONвский одет, Мой дядюшка невзвидел свет. М. Ю. Лермонтов
Демон
Демон проникает в келью Тамары — в женбарак.
Тамара …Клянись мне! Демон Клянусь я первым днем ареста, Клянусь его последним днем, Посылкою друзей из треста, Освобожденья торжеством. Клянусь этапа горькой мукой, Разгрузки краткою мечтой, Клянусь свиданием с тобой И непременною разлукой. Клянусь я сонмищем людей, По учрежденью мне подвластных, Мечами стражей беспристрастных, Метелью снежных летних дней. Клянусь в универмаге блатом, УСЛОН'ом, ДПЗ, тюрьмой, Клянусь твоим печальным платом, Твоей бессчетною слезой. Отрекся я от преступленья, Отрекся я от всех статей, Клянусь тебе я исправленьем И безопасностью своей. Отныне яд коварных действий Лубянки не встревожит ум, Отрекся я от глупой мести, Отрекся я от гордых дум. Хочу отныне примириться С Лубянкой-2. Хочу молиться. Хочу я веровать добру. Твоей любви я жду, как дара, И десять лет отдам за миг, В любви, как в сроке, верь, Тамара, Я неизменен и велик. Тебя я, смелый сын УСЛОН'а, Возьму в укромные края, Топчан нам будет вместо трона, Царица пленная моя! Тамара О кто ты? Речь твоя опасна… Царица я? — Избави бог: За это, совершенно ясно, Наверняка прибавят срок!.. Демон (не обращая внимания) Без сожаленья, без участья Смотреть на остров будешь ты, Где нет ни прочности, ни счастья, Ни краткосрочной красоты. ______ В то время шел надзор дозорный, И, слыша голос непокорный, Вдруг в женбарак заходит он. И гордый Демон — дух изгнанья — За нелегальное свиданье Был тотчас в карцер заключен. Тамару ж въедчиво и тихо Бранила долго старостиха. Александр Блок
По вечерам над соловчанами Весенний воздух мглист и сыр. И правит окриками пьяными Суровый ротный командир. А там, за далью принудительной, Над пылью повседневных скук СЛОН серебрится упоительный И раздается чей-то «стук». А дальше, за постами самыми, — Касаясь трепетной руки, Среди канав гуляют с дамами Рискующие остряки. И каждый вечер омрачающим Туманом полон небосклон, И я опять неубывающим Остатком срока оглушен. А рядом, у дневальных столиков, Проверок записи торчат, И ротные, противней кроликов, «Сдавайте сведенья» кричат. И каждый вечер в час назначенный, Иль это только снится мне, Девичий стан, бушлатом схваченный, В казенном движется окне. И, медленно пройдя меж ротами, Без надзирателя — одна, Томима общими работами, Она садится у бревна. И веет тягостным поверьем Метелка в узенькой руке, Полна Особым Назначеньем Нога в болотном сапоге. Сибирь и минусы склоненные В моем качаются мозгу. И сроки длинные, бездонные Цветут на синем берегу. Глухие тайны мне поручены, Мне чьи-то сроки вручены, И все души моей излучины Осенней скукою полны. Игорь Северянин
В северном коттедже
Я трибуналом обусловнен,
Коллегиально осужден.
Среди красот полярного бомонда В десерте экзотической тоски, Бросая тень, как черная ротонда, Галантно услонеют Соловки. Ах, здесь изыск страны коллегиальной, Здесь все сидят — не ходят — а сидят. Но срок идет во фраке триумфальном, И я ищу, пардон, читатель, blat. Полярит даль бушлат демимоденки, Вальсит грезор, балан искрит печаль, Каэрят[8] дамы — в сплетнях все оттенки, И пьет эстет душистый вежеталь. Компрометируют маман комроты, На файв-о-клоках фейерея мат. Под музыку Россини ловит шпроты Большая чайка с занавеса МХАТ[9]. Окончив срок, скажу: оревуар, Уйду домой, как в сказочную рощу, Где ждет меня, эскизя будуар, За самоваром девственная теща. Сергей Есенин
Недошедшее «Письмо к матери»
Ты еще жива, моя старушка, Жив и я. Привет тебе, привет… Получил в посылке я подушку И цилиндр с парою штиблет. Слышал я: тая тоску во взоре, Ты взгрустнула шибко обо мне. Ты так часто ходишь к прокурору В старомодном ветхом шушуне. Ничего, родная, успокойся… Не грусти на дальнем берегу. Я, хотя отчаянный пропойца, Но без водки — спиться не могу. Я по-прежнему такой же нежный, И мечта одна лишь в сердце есть: Чтоб скорей от этой вьюги снежной Возвратиться к нам — на минус шесть. Я приду, когда раскинет ветви Сад, купаясь в розовости вод, Только ты меня уж на рассвете Не буди, как в роте на развод. Не томи ж меня печальным взором, Не грусти так шибко обо мне, Не ходи так часто к прокурору В старомодном ветхом шушуне. Владимир Маяковский
(после получения посылки из Моссельпрома)
Мой лозунг: — «От жизни Все берите», Но все я Брать не готов: Это вам — Не какой-нибудь Толстый критик — А 10 лет Соловков! СЛОН высок, Но и я высокий, Мы оба — Пара из пар. Ненавижу Всяческие сроки! — Обожаю Всяческий гонорар! Мой голос Ударит громом, И рядом скиснет медь: Кроме, Как в УСЛОНЕ, Нигде Не хочу сидеть!!! Тысяча тысяч, Знайте: Нет больше голов тоски: Вам говорю: — Покупайте «Новые Соловки»[10]. Неизвестный автор
Архиепископ Верейский Илларион (Троицкий) (1866–1929) отбывал заключение в 1920-х годах на Соловках, умер в тюремной больнице в Ленинграде. Стихотворение написано его иподиаконом (имя узнать не удалось), находившимся вместе с ним в Соловецких лагерях. Оно имело хождение в списках, с одного из которых и публикуется.
Памяти архиепископа Верейского Иллариона
Упокой, господи, душу усопшего раба твоего…
Испуганным голосом сердце вскричало, Ворвавшись надсадой в метелистый гам: Не моя ли любовь лебединым причалом Всегда приставала к твоим берегам. Не нам ли с тобой улыбались сполохи, Посланники верные северных стуж. Птенец-недокормыш сиротские вздохи Недаром просыпал в сосновую глушь. Я словно отшельник в суровом затворе Слезой неуемной спалил рукава. Припомнились мне соловецкие зори, Бросавшие в море цветные слова. Тебе я хвалился стиховой обновой, Из песенных ульев ты черпал мой мед. О, белые ночи, о, лов окуневый, Морошковый праздник — убранство болот. Должно быть, ты помнишь, как старец Назарий В Березовой тоне нас потчевал семгой, Как сосны пылали в осеннем пожаре И я уходил за плечами с котомкой. Олени страшились всегда гидроплана, В глубокую чащу стремился их след. Не мы ли с тобой так восторженно рано Своим славословьем встречали рассвет. Чудные тюлени боялись мотора, Бензинного запаха, алых огней. Не к нам ли с тобой с золотого дозора Заря приходила родимой родней. И вереск лиловый нам под ноги стлался, Он был нам дороже бухарских ковров… И я восхищался, и я восторгался, Смиряя молитвой мятежную кровь… Теперь моя радость причалила к устью. Беззвонной обедней скучает село… Рыбацкую смелость подернуло грустью, Волной беломорской разбило весло. Ушел от меня ты на раннем закате, До дна не истратил кипучести сил… Не нас ли с тобой преподобный Савватий За Светлой Заутреней лаской кропил… Два старца, слюбившись, в Зосимины дали Молитвенно плыли на новой ладье… В последнюю осень всё чайки рыдали, Прощаясь с утехой в озерной воде. Простились и мы у забытой часовни. А грудь подсказала: «прощанье навек»… Лечь бы с тобой, как с отцом, по-сыновьи, В голубом стихаре под серебряный снег… Задумался Анзер, и Муксальма тоже В брусничном пространстве теряет свой взор. Ушел от меня ты с земных бездорожий От горького подвига в Божий Собор… Ну разве ты думал, ну разве мы мнили, Что так изомнутся любовь и цветы. Нева и граниты тебя приютили; Надежная встреча: тот город и ты. Узнав про утрату, Ока затужила, Зеленые Липицы взвыли тоской, И ангел пропел над родимой могилой: «За крестным страданьем — блаженный покой». Все сердце исходит большими слезами, Закуталась в схиму орлиная мысль… Прими мою душу на вечную память В свою светозарно-безбрежную высь… Прими мою душу, как птицу и зорю Под саккос своей необъятной любви. И грешного странника в вечном просторе Трепещущим словом опять обнови… Я в сумрак повергнут и в холод железный, Ищу, где кончаются скорби концы. Возьми от скитаний, прими от болезней Под ноги твои расстилать орлецы… 1929 год Анна Баркова
Анна Александровна Баркова (1901–1976), поэтесса.
Находилась в заключении в 1934–1939, 1947–1956 и 1957–1965 годах.
Единственный поэтический сборник «Женщина» был издан в 1922 году.
Рукописи ее стихов, написанных в лагерях, сохранили подруги по заключению.
В бараке
Я не сплю. Заревели бураны С неизвестной забытой поры, А цветные шатры Тамерлана Там, в степях… И костры, костры. Возвратиться б монгольской царицей В глубину пролетевших веков. Привязала б к хвосту кобылицы Я любимых своих и врагов. Поразила бы местью дикарской Я тебя, завоеванный мир, Побежденным в шатре своем царском Я устроила б варварский пир. А потом бы в одном из сражений, Из неслыханных оргийных сеч В неизбежный момент пораженья Я упала б на собственный меч. Что, скажите, мне в этом толку, Что я женщина и поэт? Я взираю тоскующим волком В глубину пролетевших лет. И сгораю от жадности странной И от странной, от дикой тоски. А шатры и костры Тамерлана От меня далеки, далеки. 1935 год. Караганда «Степь, да небо, да ветер дикий…»
Степь, да небо, да ветер дикий, Да погибель, да скудный разврат. Да. Я вижу, о боже великий, Существует великий ад. Только он не там, не за гробом, Он вот здесь окружает меня, Обезумевшей вьюги злоба Горячее смолы и огня. 1935 год. Караганда О возвышающем обмане
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые.
Ф. Тютчев Клочья мяса, пропитанные грязью, В гнусных ямах топтала нога. Чем вы были? Красотой? Безобразием? Сердцем друга? Сердцем врага? Перекошено, огненно, злобно Небо падает в темный наш мир. Не случалось вам видеть подобного, Ясный Пушкин, великий Шекспир. Да, вы были бы так же разорваны На клочки и втоптаны в грязь, Стая злых металлических воронов И над вами бы так же вилась. Иль спаслись бы, спрятавшись с дрожью, По-мышиному, в норку, в чулан, Лепеча беспомощно: низких истин дороже Возвышающий нас обман. 1946 год Инквизитор
Я помню: согбенный позором, Снегов альпийских белей, Склонился под огненным взором, Под взором моим Галилей. И взгляд я отвел в раздумье, И руки сжал на кресте. Ты прав, несчастный безумец, Но гибель в твоей правоте. Ты сейчас отречешься от мысли, Отрекаться будешь и впредь. Кто движенье миров исчислил, Будет в вечном огне гореть. Что дадите вы жалкой черни? Мы даем ей хоть что-нибудь. Всё опасней, страшней и неверней Будет избранный вами путь. Вы и сами начнете к Богу В неизбывной тоске прибегать. Разум требует слишком много, Но не многое может дать. Затоскуете вы о чуде, Прометеев огонь кляня, И осудят вас новые судьи Беспощадней в стократ, чем я. Ты отрекся, не выдержал боя, Выходи из судилища вон. Мы не раз столкнемся с тобою В повтореньях и смуте времен. Я огнем, крестом и любовью Усмиряю умов полет, Стоит двинуть мне хмурой бровью, И тебя растерзает народ. Но сегодня он жжет мне руки, Этот крест. Он горяч и тяжел. Сквозь огонь очистительной муки Слишком многих я в рай провел. Солнца свет сменяется мглою, Ложь и истина — всё игра. И пребудет в веках скалою Только Церковь Святого Петра. 1948 год Вера Фигнер
1 Ветер мартовский, мартовский ветер Обещает большой ледоход. А сидящего в пышной карете Смерть преследует, ловит, ждет. Вот он едет. И жмется в кучи Любопытный и робкий народ. И осанистый царский кучер Величаво глядит вперед. Он не видит, что девушка нежная, Но с упрямым не девичьим лбом, Вверх взметнула руку мятежную С мирным знаменем, белым платком. 2 Ни зевакой, ни бойкой торговкой Ты на месте том не была. Только ум и рука твоя ловкая Это дело в проекте вела. Эх вы, русские наши проекты На убийство, на правду, на ложь! Открывая новую секту, Мы готовим для веры чертеж. Не была там ты, но дело направила И дала указанье судьбе. Там ты самых близких оставила, Самых близких и милых тебе. А потом вашу жизнь, и свободу, И кровавую славную быль Пронизал, припечатал на годы Петропавловский острый шпиль. А потом всё затихло и замерло, Притаилась, как хищник, мгла. В Шлиссельбургских секретных камерах Жизнь созрела и отцвела. А потом, после крепости, — ссылка. Переезды, патетика встреч, Чьи-то речи, звучащие пылко, И усталость надломленных плеч. Жутко, дико в открытом пространстве, В одиночке спокойно шагнешь. И среди европейских странствий Била страшная русская дрожь. Но тревожили бомбы террора Тех, кто мирным покоился сном, Ночь глухую российских просторов Озаряя мгновенным огнем. Да, у вас появился наследник, Не прямой и не цельный, как вы. Ваша вера — и новые бредни, Холод сердца и страсть головы. Вам, упорным, простым и чистым, Были странно порой далеки Эти страстные шахматисты, Математики, игроки. Властолюбцы, иезуиты, Конспирации мрачной рабы, Всех своих предававшие скрыто На крутых подъемах борьбы. В сатанинских бомбовых взрывах Воплощал он народный гнев, — Он, загадочный, молчаливый, Гениальный предатель Азеф. 3 Но не вы, не они. Кто-то третий Русь народную крепко взнуздал, Бунт народный расчислил, разметил И гранитом разлив оковал. Он империю грозную создал, Не видала такой земля. Загорелись кровавые звезды На смирившихся башнях Кремля. И предательских подвигов жажда Обуяла внезапно сердца, И следил друг за другом каждый У дверей, у окна, у крыльца. Страха ради, ради награды Зашушукала скользкая гнусь. Круг девятый Дантова ада Заселила советская Русь. Ты молчала. И поступью мерной Сквозь сгустившийся красный туман Шла к последним товарищам верным В клуб музейных политкаторжан. Но тебе в открытом пространстве Было дико и страшно, как встарь. В глубине твоих сонных странствий Появлялся убитый царь. И шептала с мертвой улыбкой Ненавистная прежде тень: «— Вот ты видишь, он был ошибкой, Этот мартовский судный день. Вы взорвали меня и трон мой, Но не рабство сердец и умов, Вот ты видишь, рождаются сонмы Небывалых новых рабов». Просыпалась ты словно в агонии, Задыхаясь в постельном гробу, С поздней завистью к участи Сони, И к веревке ее, и столбу. 1950 год Старуха
Нависла туча окаянная, Что будет — град или гроза? И вижу я старуху странную, Древнее древности глаза. И поступь у нее бесцельная, В руке убогая клюка. Больная? Может быть, похмельная? Безумная наверняка. — Куда ты, бабушка, направилась? Начнется буря — не стерпеть. — Жду панихиды. Я преставилась, Да только некому отпеть. Дороги все мои исхожены, А счастья не было нигде. В огне горела, проморожена, В крови тонула и в воде. Платьишко все на мне истертое, И в гроб мне нечего надеть. Уже давно блуждаю мертвая, Да только некому отпеть. 1952 год Русь
Лошадьми татарскими топтана, И в разбойных приказах пытана, И петровским калечена опытом, И петровской дубинкой воспитана. И пруссаками замуштрована, И своими кругом обворована. Тебя всеми крутило теченьями, Сбило с толку чужими ученьями. Ты к Европе лицом повернута, На дыбы над бездною вздернута, Ошарашена, огорошена, В ту же самую бездну и сброшена. И жива ты, живьем-живехонька, И твердишь ты одно: «Тошнехонько! Чую, кто-то рукою железною Снова вздернет меня над бездною». 1954 год «Хоть в метелях душа разметалась…»
Хоть в метелях душа разметалась, Все отпето в мертвом снегу, Хоть и мало святым осталось, — Я последнее берегу. Пусть под бременем неудачи И свалюсь я под чей-то смех, Русский ветер меня оплачет, Как оплакивал нас всех. Может быть, через пять поколений, Через грозный разлив времен Мир отметит эпоху смятений И моим средь других имен. 1954 год «Белая ночь. Весенняя ночь…»
Белая ночь. Весенняя ночь. Падает северный майский снег. Быстро иду от опасности прочь На арестантский убогий ночлег. В душном бараке смутная тьма, На сердце смута и полубред. Спутано все здесь: весна и зима, Спутано «да» с замирающим «нет». 1954 год Я
Голос хриплый и грубый, — Ни сладко шептать, ни петь. Немножко синие губы, Морщин причудливых сеть. А тело? Кожа да кости, Прижмусь — могу ушибить, А все же: сомненья бросьте, Все это можно любить. Как любят острую водку, — Противно, но жжет огнем, Сжигает мозги и глотку И делает смерда царем. Как любят корку гнилую В голодный чудовищный год, — Так любят меня — и целуют Мой синий и черствый рот. 1954 год Тоска татарская
Волжская тоска моя, татарская, Давняя и древняя тоска, Доля моя нищая и царская, Степь, ковыль, бегущие века. По соленой казахстанской степи Шла я с непокрытой головой. Жаждущей травы предсмертный лепет, Ветра и волков угрюмый вой. Так идти без дум и без боязни, Без пути, на волчьи на огни, К торжеству, позору или казни, Тратя силы, не считая дни. Позади колючая преграда, Выцветший, когда-то красный флаг, Впереди — погибель, месть, награда, Солнце или дикий гневный мрак. Гневный мрак, пылающий кострами, То горят большие города, Захлебнувшиеся в гнойном сраме, В муках подневольного труда. Все сгорит, все пеплом поразвеется. Отчего ж так больно мне дышать? Крепко ты сроднилась с европейцами, Темная татарская душа. 1954 год «Да, мне дороги стали слишком…»
Да, мне дороги стали слишком Эти белые вечера. Значит, мне наступила крышка. Что же делать? Пора. После каждой встречи сильнее То, что годы пытались смять, От чего я брела, немея, И к чему вернулась опять. Не заваривай адское варево, Расхлебаешь его сама. И запомни, что после зарева — Непроглядная мертвая тьма. 1954 год «Протекали годы буйным золотом…»
Протекали годы буйным золотом, Рассыпались звонким серебром, И копейкой медною, расколотой В мусоре лежали под столом. Годы бесконечные, мгновенные, Вы ушли, но не свалились с плеч. Вы теперь, как жемчуг, драгоценные, Но теперь мне поздно вас беречь… Июль
Июль мой, красный, рыжий, гневный, Ты юн. Я с каждым днем старей. Испытываю зависть, ревность Я к вечной юности твоей. Ты месяц моего рожденья, Но мне ноябрь сейчас к лицу, Когда, как злое наважденье, Зима сквозь дождь ползет к крыльцу. Но и в осеннем неприволье Листва пылает, как огни, И выпадают нам на долю Такие золотые дни, Что даже солнечной весною Бывает золото бледней. Хмелеет сердце, сладко ноет Среди таких осенних дней. 1954 год
«Нам отпущено полной мерою…»
Нам отпущено полной мерою То, что нужно для злого раба: Это серое, серое, серое — Небеса, и дожди, и судьба. Оттого-то, завидев горящее В багрянеющем пьяном дыму, От желанья и страсти дрожащие, Мы бежим, забываясь, к нему. И пускаем над собственной крышею Жарких, красных, лихих петухов. Пусть сгорает все нужное, лишнее — Хлеб последний, и дети, и кров. Запирались мы в срубах раскольничьих От служителей дьявольской тьмы И в чащобах глухих и бессолнечных Мы сжигались и пели псалмы. Вот я и убегаю от серого Растревоженной жадной душой, Обуянная страшною верою В разрушенье, пожар и разбой. 1954 год «Игра опасных намеков…»
Игра опасных намеков, Рискованная игра. Она бывает жестока, Она бывает хитра. От скуки играем словами. Шутя, просто так, на ура. Играем и видим, что нами Начинает играть игра. Что под нами зыбкая почва Ненадежнее день ото дня, Что под этой коркой непрочной Клокотанье злого огня. 1954 год Песня
На счастливую звезду Все мои расчеты. Я не знаю, как войду, Как скажу я что-то. Как тряхну кудрями я, Как глаза прищурю, Что почувствую вокруг: Тишину аль бурю. А в кудрях-то седина, На лице морщины. Голова моя больна От тоски-кручины. Эх, не все ли мне равно, Серебро иль злато, Что прошло давным-давно, Требует возврата. «Неужели часы случайные…»
Неужели часы случайные После длинного скучного дня Разбудили все страшное, тайное, Что терзало когда-то меня? Прежним дьяволом околдована, Я смотрю в свою зимнюю ночь. Все, что сломлено, что сковано, Не осмеивай, не порочь. Вот рванулось оно, окаянное, Оборвало бессильную цепь, И взметнулось бураном пьяным, Взбаламутило русскую степь. 1954 год «Все понятно и очень просто…»
Все понятно и очень просто, Очень ясно тебе и мне. Ну, а чья же коварная поступь Между нами слышна в тишине? Отойдет, и вернется обратно, И, дыхание затая, Ждет, когда наконец в непонятном Потеряемся ты и я. 1954 год «Толпой людей, тупых и одичавших…»
Толпой людей, тупых и одичавших, Мы стиснуты и разъединены. Мы, видно, не до дна испили чашу И горя, и неведомой вины. 1954 год «Экий запутанный ребус…»
Экий запутанный ребус — Жить с тревогой такой. Низкое синее небо — С крыши достанешь рукой. Душно под ним и тяжко, Ясный дневной кошмар: С околышем красным фуражка, Бараки, стационар. Цинизм и взгляда, и речи, Арестантский распутный жест. И виден из зоны далече Шестой ли, седьмой ли крест. Но это не для распятья, Телеграфные это столбы. Нас медленно душат объятья Арестантской нашей судьбы. Нам тело не распинают, А душу распяли давно. И мы это сами знаем, Но нам уже все равно. Так вырвем у нашей жизни, Что можно вырвать, отнять, Все судорожней, капризней, Все гибельнее — как знать! 1950-е годы «Украдкою… — от слова "кража"…»
Украдкою… — от слова «кража» — Родится ласка в тишине. Мы не выходим из-под стражи, За нами смотрят и во сне. Глаза чужие рядом, близко, Глаза, как грязная вода, Нас заливают мутью склизкой И день, и ночь, всегда, всегда. 1954 год Обыкновенный ужас
Кругом народ — неизбежные посторонние. Ну как нам быть при этом с любовью? Если рука так ласково тронет, Разве можно сохранить хладнокровие? Глаза наточены, наточены уши У этих всех… наших ближних. Они готовы просверлить нам душу, Ощупать платье — верхнее, нижнее. А ну-ка представим себе помещение, Где на воле нам жить придется. Оконца слепые для освещения, Под щелястым полом скребется То ли крыса, то ли другая гадина. А кругом-то все нары, нары. А на нарах… Боже! Что там «накладено»: Тряпки, миски. И пары, пары… Морды, которые когда-то были Человеческими ясными лицами. И мы с тобой здесь… Но не забыли, Что когда-то жили в столице мы. Мы поспешно жуем какой-то кусок. Надо спать, не следует мешкать. И ложимся тихонько мы «в свой уголок» В темноте зловонной ночлежки. Ну как же при этом быть с любовью? Кругом народ — посторонние. На грязной доске, на жестком изголовье Мы любовь свою похороним. Похороним, оплачем, все-таки веря, Что это все временно терпим мы. Что мы не пошляки, не грубые звери В этом мире спертом и мертвенном. «Временно, временно»… А время тянется, А для нас когда время наступит? Быть может, когда в нас жизни останется Столько же, сколько в трупе. Ты боишься, что Ужас Великий грянет, Что будет страшней и хуже. А по-моему, всего страшней и поганей Наш обычный, спокойный ужас. 1954 год «Загон для человеческой скотины…»
Загон для человеческой скотины. Сюда вошел — не торопись назад. Здесь комнат нет. Убогие кабины. На нарах брюки. На плечах — бушлат. И воровская судорога встречи, Случайной встречи, где-то там, в сенях. Без слова, без любви. К чему здесь речи? Осудит лишь скопец или монах. На вахте есть кабина для свиданий, С циничной шуткой ставят там кровать; Здесь арестантке, бедному созданью, Позволено с законным мужем спать. Страна святого пафоса и стройки, Возможно ли страшней и проще пасть — Возможно ли на этой подлой койке Растлить навек супружескую страсть! Под хохот, улюлюканье и свисты, По разрешенью злого подлеца… Нет, лучше, лучше откровенный выстрел, Так честно пробивающий сердца. 1955 год «Трезвая, но я была пьяна…»
Трезвая, но я была пьяна, Мне приснилась белая весна, Ветер с океана и пурга, Внезакатный майский день, снега, И что ночь светлей и жарче дня, Что коснулась молодость меня. 1955 год «Море Черное, море Каспийское…»
Море Черное, море Каспийское, Жгучий ветер и жгучий песок… Все заветное, все византийское Отошло от меня на восток. Только вьюги победные, белые, Запоздалый лихой ледоход. Только сердце оцепенелое То ударит в груди, то замрет. 1955 год «Метель июне. Кто поверит?..»
Метель июне. Кто поверит? Не меркнет ночи пьяный свет. За мной мой след бежит от двери, На белом ярко-черный след. Предательский — он слов не знает, Но говорит яснее слов… Пусть на него метель шальная Накинет легкий свой покров. Сияют ночи и метели В июне снова, как тогда, Но я не подымусь с постели И я не выйду никуда. 1955 год «Надо помнить, что я стара…»
Надо помнить, что я стара И что мне умирать пора. Ну, а сердце пищит: «Я молодо, И во мне много хмеля и солода, Для броженья хорошие вещи». И трепещет оно, и трепещет. Даже старость не может быть крепостью, Защищающей от напастей. Нет на свете страшнее нелепости, Чем нелепость последней страсти. 1955 год «Прошло семь месяцев в разлуке…»
Прошло семь месяцев в разлуке, Сегодня первое число. Мы с горя не ломаем руки, Хоть нам и очень тяжело. Есть мука, полная актерства: Рыдать, метаться и кричать. Мы с героическим притворством Должны несчастия встречать. Когда от боли непрерывной Мы еле сдерживаем крик, Когда надежд слепых наивность Нас покидает в горький миг, — Мы все таим и помним свято: Спасет молчание одно Все то, чем жили мы когда-то, Чем жить нам дальше суждено. 1955 год
