Дневник Троянской войны

Диктис Критский.

Дневник Троянской войны

Вступительная статья, перевод с латинского и комментарии В.Н. Ярхо

Вестник древней истории, № 1-4, 2002; № 4, 2003.

[В.Н. Ярхо. Вступительная статья]

«Дневник Троянской войны», известный под именем Диктиса с о-ва Крит, — мистификация, сочиненная неизвестным автором по-гречески (название ее было, вероятно, «Εφημερις τοΰ Τροικοΰ πολέμον») и переведенная на латинский неким Луцием Септимием. Греческий оригинал датируют либо исходя из отсылок в письме Септимия и в прологе, к временам Нерона, 70-ми годами I в. н.э. (так поступает последний издатель), либо II в. н.э.[1] От него до нас дошли два достаточно испорченных папирусных отрывка, соответствующие главам от начала 9-й до середины 15-й и неполной 18-й из книги четвертой[2]. Из этих отрывков видно, что переводчик достаточно близко следовал оригиналу[3], поэтому перевод их, хотя бы в качестве приложения, не имеет смысла. В датировке латинского текста, удержавшего от оригинала название «Эфемерида» («подневная запись»), исследователи колеблются между III и IV вв. Он сохранился целиком, за исключением конца предшествующего ему письма Септимия некоему Квинту Арадию Руфину. Кем был Септимий, неизвестно; имя Арадия Руфина носили консул 311 г. и городской префект в 376 г., однако отождествление хотя бы одного из них с адресатом Септимия остается ненадежным.

Что «Дневник» является фикцией, ясно не только умозрительно (кому могло прийти в голову во время Троянской войны, если она на самом деле была, вести ее дневник, да еще финикийским письмом?), но и по его содержанию: автор достаточно часто описывает события в Трое, о которых он никак не мог знать. Один раз он, правда, сообщает, что узнал о них от очевидцев (I. 13), но в дальнейшем, вплоть до кн. VI. 10, отбрасывает и эту мотивировку. Впрочем, если признать результатом собственных наблюдений хотя бы греческую часть дневника, то и здесь концы не сходятся с концами: как мог автор, сражавшийся в одной стороне поля, знать, что происходит в другой? Уж и вправду не было ли среди ахейцев специального военного корреспондента, освобожденного от участия в боях?

Смысл же и назначение «Дневника» определяется одной фразой: «Где только возможно, писать все наоборот по сравнению с традицией». Может быть, Диктис (будем условно называть его так) и использовал в этих случаях какие-нибудь неизвестные нам источники, но вероятность этого представляется крайне сомнительной. Скорее всего мы имеем дело с его собственным вымыслом, который придает всему сочинению характер, близкий к популярному в последние века античности мифологическому роману.

Прежде всего, в соответствии с законами жанра отрицается всякая заинтересованность богов в участии сражающихся сторон, и даже, когда допускается такая возможность, она предполагается только как альтернатива случаю (I. 19; 21; II. 30). Неприязнь богов можно разглядеть разве лишь еще в одном эпизоде — отвержении жертв, приносимых троянцами (V. 7-8). В остальном нет ни слова о суде Париса, и не Афродита спасает его в поединке с Менелаем; Аполлон не принимает участия в убийстве Патрокла, а потом и Ахилла. Нет и речи о предсказании, в соответствии с которым Троя не могла быть взята вторично без лука Геракла и привлечения Неоптолема. Афина не побуждает Пандара к провокационному выстрелу; не она вдохновляет греков на сооружение деревянного коня, а Гелен, и к тому же коня этого вводят в Трою пустым; смысл его — в разрушении троянских стен, через которые проникают греки (V. 7, 9, 11). Умалчивается о том, что буря, настигшая греков на пути из Трои, была вызвана Посидоном и Афиной (Од. IV. 492-511; Эсхил. Аг. 650-660; Еврип. Троянки. 69-97). Причина скитаний Улисса — не гнев Посидона, а насилие со стороны Теламона (VI. 55); Афина и не думает помогать в чем-либо своему любимцу.

Но, положим, вера в олимпийских богов ко времени Диктиса и в самом деле сильно потускнела, и он пытается найти событиям чисто человеческую мотивировку. Как обстоит у него дело с героями? Не многим лучше, чем с богами.

Дело не в том, что в традиции подготовка к Троянской войне длится два года, а сама война — восемь лет; у Диктиса же готовятся к войне восемь лет, а длится она немногим больше года. Дело не в том, что Диктис без всякой необходимости заменяет достаточно известные из традиции имена на придуманные им самим (дочь Бриса он называет Гипподамией, дочь Хриса — Астиномой), что некоторых сыновей Приама нарекает именами совсем других персонажей из «Илиады» или создает новые генеалогии (например, родство потомков Даная и Агенора. I. 9; Фетида — дочь Хирона. I. 14; VI. 7), видоизменяет список участников и победителей в погребальных играх в честь Патрокла (III. 17-19) или придумывает еще что-нибудь в деталях — на все такие случаи указано в примечаниях, где учитываются только источники, которыми уже мог пользоваться автор греческого «Дневника».

Гораздо существеннее, что, переиначивая хронологию, опуская одни эпизоды и заменяя их другими, Диктис нарушает логику повествования и поведения персонажей героического эпоса, отвергает все нравственные коллизии, созданные в истории Троянской войны древнегреческой литературой на протяжении по меньшей мере трех столетий, от Гомера до Еврипида.

Так, Ахилл отрекается от гнева, но и греки обращаются к нему с просьбой о примирении не столько по необходимости, сколько из уважения (II. 48), и сам он делает это вне всякой зависимости от гибели Патрокла и убивает Гектора не в открытом бою, а из засады, приуроченной к приходу в Трою Пенфесилеи с войском амазонок (III. 15), т.е. к событию, происходившему, согласно традиции, после гибели Гектора. Таким образом, Ахилл оказывается в этом случае отнюдь не героем без страха и упрека. Ненависть же Ахилла к Гектору объясняется тем, что тот выставил неприемлемые для него условия для брака с Поликсеной (III. 1-3). О том, что вся эта романтическая история, включая страдания влюбленного Ахилла и его смерть в священной роще Аполлона Фимбрейского, где он погибает опять же не в открытом бою, а в результате засады (IV. 10-11), восходит к эллинистическому источнику, не приходится и говорить.

Затем, поведению Ахилла в «Илиаде», как известно, в значительной степени служила параллелью «Эфиопида»: у Гомера Ахилл выходит в бой, одетый в доспехи, изготовленные Гефестом, и убивает Гектора, мстя за Патрокла; в «Эфиопиде» Ахилл убивал Мемнона, одетого в доспехи, выкованные Гефестом, мстя за Антилоха, и их поединок составлял неотъемлемую часть традиции, получившей отражение в таких памятниках изобразительного искусства, как трон Аполлона в Амиклах, ларец Кипсела и групповая статуя в Олимпии (Павс. III. 18, 12; V. 19, 1; 22, 2). У Диктиса Мемнон тоже убивает Антилоха, но сражает вождя эфиопов Аякс, а Ахилл только добивает обреченного на смерть (IV. 4-6): опять не героическое единоборство![4]

Примерно такая же судьба постигла в «Дневнике» самого Аякса, сына Теламона. Его гнев против Атридов вызван присуждением Одиссею не доспехов Ахилла, а Палладия. При сохранении эпической версии, согласно которой именно Одиссей с помощью Диомеда выкрадывал в Трое Палладий, версия Диктиса могла бы иметь под собой какое-то обоснование. Но у него оба названных персонажа вовсе не похищают Палладий: его отбирает, угрожая силой жрице Минервы, троянец Антенор, а Одиссей с Диомедом только украдкой переправляют его к кораблям, находясь в Трое в качестве послов о мире. К тому же Аякс у Диктиса не нападает в припадке безумия на стада ахейцев и не кончает жизнь самоубийством, будучи не в силах вынести позор, а становится жертвой убийства, подстроенного, если не совершенного Атридами и Одиссеем (V. 8, 14-15). Таким образом, и здесь вся нравственная проблематика, связанная с образом Аякса от «Малой Илиады» до Овидия, исключается.

Агамемнон не пользуется излишними симпатиями автора и в «Илиаде», особенно в связи с историей Хрисеиды, но чтобы войско отрешало его от власти и заставляло опасаться за свою жизнь (II. 31; ср. V. 15) — такого у Гомера никто не мог бы себе и представить!

Вопреки преданию изображено отношение греков к Филоктету: они оставляют его на Лемносе не потому, что его рана издает нестерпимое зловоние, а крики мешают совершать жертвоприношение, а потому, что там имеются хорошие врачи, специализировавшиеся на исцелении от укусов змей! Эта трогательная забота подкрепляется еще и тем, что Филоктету отсылают на Лемнос часть добычи, привезенной в лагерь греков Аяксом и Ахиллом, и он вместе с ней возвращается к грекам по собственной воле и принимает участие в погребальных играх по Патроклу (II. 14, 33; III. 18); никого за ним и не посылают, не говоря уже о коллизии с участием Неоптолема, развернутой в трагедии Софокла. Впрочем, и сам Неоптолем является под Трою по своей инициативе и совершенно случайно наталкивается на могилу отца (IV. 15).

Что касается троянцев, то Диктис очень преувеличивает роль сыновей Приама и бессилие его самого. Приамиды отвергают возможность возвращения Елены; с угрозами врываются в совет старейшин, где обсуждается этот вопрос; готовят превентивную войну против греков; не пускают в совет Приама и соглашаются с убийством Полидора (I. 7, 8; II. 8, 20; 24-25). Невысокого мнения о своих сыновьях и сам Приам (III. 21). Антенора, который в «Илиаде» выступает, как благообразный старец, сочувствующий грекам и осуждающий Париса, но не менее того озабоченный судьбой своей родины, стали подозревать в измене, вероятно, только со времен Ликофрона[5], но откровенным предателем, умело маскирующим свои намерения, он становится лишь у Диктиса (IV. 22; V. 1-4). Примерно такая же роль отводится Энею, который в «Дневнике» и не думает покидать сожженную Трою, а остается в ней. Именно за Антенором, а не за Энеем, следуют уцелевшие троянцы, и тот основывает свое царство в Италии (V. 17), а вовсе не Эней в Лации. В остальном вся ситуация с заключением мира и введением в Трою деревянного коня (IV. 22 — V. 11) настолько отличается у Диктиса от общепринятого изложения, что ее почти даже не с чем сравнивать.

Подобных отступлений от традиции можно насчитать еще достаточное число в первых пяти книгах, не говоря уже о разных несуразностях в шестой, в которую Септимий свел четыре последние книги «Дневника», так что в этом случае трудно назвать прямого виновника. Едва ли, однако, можно сомневаться, что все подробности в истории утверждения на царстве Пирра и в смерти Улисса (VI. 5-9, 14-15) принадлежат Диктису.

Чем объяснить этот, вполне осознанный разрыв с традицией? Здесь, наверное, можно назвать не одну причину.

Во-первых, к концу первого века Римской империи авторитет героической мифологии давно поблек в глазах читателей. Уже много столетий делались попытки ее аллегорического толкования, нашедшие завершение во II в. н.э. в так называемых «Гомеровских аллегориях» некоего Гераклита. В эпоху Августа или немного раньше создается пародия на «Илиаду» — «Война мышей и лягушек». Современниками Диктиса являются два мифографа, известные нам по пересказу в «Библиотеке» византийского патриарха Фотия: Конон и Птолемей Гефестион. Если от первого можно узнать что-то новое об известных мифах, то второй дает полную волю фантазии. Публике явно хочется чего-нибудь необычного, как в наше время при софокловской Электре наставником героини делают католического пастора, Бориса Годунова в опере Мусоргского выводят на коронацию в костюме-тройке, а к «Чайке» Чехова дописывают последний акт в шести дублях, который выворачивает наизнанку все взаимоотношения между персонажами, намеченные автором.

Во-вторых, «Дневник» Диктиса, по крайней мере в первой его половине (если иметь в виду полный объем оригинала), имел очевидную политическую направленность, которую можно назвать антиримской. В самом деле, римляне возводили свое происхождение к троянцам и, в частности, род Цезарей — к Энею, а на греков смотрели с известной снисходительностью (Graeculi[6]).

Между тем в сражениях на троянской равнине, которые Диктис представляет себе на современный ему манер, столкновением строя против строя, троянцы, хоть и выстраиваются по распоряжению командиров, наступают, «как обычно, беспорядочно», быстро обращаются в бегство и при этом едва ли не топчут друг друга в свалке у городских ворот, через которые норовят протиснуться все сразу, становясь, конечно, жертвой преследующих (II. 38, 43,46; IV. 7, 9, 12, 17, 20). И Эней, как мы видели, остается в Трое, так что роду Юлиев Августов надо искать себе другого предка.

Разумеется, лицемерное поведение греков при заключении мирного договора не говорит об их благородстве, но здесь можно сослаться на закон войны, при котором воинам, утомленным длительной осадой, разрешалось все: Vae victis!

Переходя к стилю «Дневника», приходится говорить уже не об анонимном греческом авторе, а о латинском переводчике, которого едва ли можно отнести к лучшим стилистам своего времени. Видимо, желая подражать периодам в языке Цицерона и Цезаря[7], Септимий «наворачивает» длиннейшие фразы (эта особенность его стиля сохранена в переводе только в тех случаях, когда она не слишком противоречит нормам русского языка[8]), злоупотребляя причастиями — как согласованными, так и в форме следующих друг за другом abl. absolutus, добавляя туда же инфинитивные обороты, чаще всего с опущенным esse, так что от страдательного инфинитива перфекта и действительного инфинитива будущего времени остаются опять же одни причастия. Часто опускает Септимий вспомогательный глагол и в личных формах страдательного залога перфекта (cognitum mihi, VI. 10)[9]. Не являются редкостью безличные формы (ab omnibus concursum placitumque, IV. 3; disceditur, V. 1) и назывные предложения (De Penelopa eiusque pudicilia praeclara fama, VI. 6). Особое расположение испытывает Септимий к infmitivus historicus, не всегда последовательно соотнося с ним прошедшие времена и перемежая обе формы без особой необходимости.

Трудный вопрос представляют бесконечно повторяющиеся формулы вроде re cognita, quis cognitis, his actis, per idem tempus, ubi tempus visum esi, ad postremum и т.п. Их можно считать и сознательной имитацией безыскусственного дневникового стиля и результатом ограниченности языковых возможностей автора. Но его очевидная беспомощность проявляется в бесконечном нанизывании всяких at, alque, ita, dein, turn, sed, ceterum[10], причем два последних слова отнюдь не всегда имеют исконный противительный смысл, а скорее соответствуют нашему «далее», особенно в начале главы[11].

Рукописная традиция «Дневника» сравнительно обширна: насчитывается около 30 кодексов, хотя до конца XIX в. использовался в основном только один из них — G, codex Sangallensis 197, saec. IX/X, исполненный каролингскими минускулами и списанный с более ранней рукописи.

Только в середине XX в. тщательное исследование 15 важнейших рукописей произвел немецкий филолог Вальтер Эйзенхут, с чьего издания и сделан настоящий перевод[12]. Заново обследовав найденный в 1902 г. около Анконы cod. Aesinas (E) и привлекши еще несколько ранее не использовавшихся издателями рукописей, Эйзенхут пришел к выводу, что Е, составленный, кроме нескольких позже переписанных листов, в начале IX в., и G восходят к одному и тому же оригиналу, что свидетельствует о популярности в Средние века «Дневника», который в оригинале активно использовался в Византии, а в переводе — на Западе Европы, где не знали Гомера и считали Диктиса наиболее достоверным свидетелем Троянской войны.

В то же время выяснилось, что оба эти древнейших кодекса возглавляют две группы рукописей, в чтении которых содержатся известные различия, важные для установления текста. В частности, в одной группе есть письмо Септимия, но нет пролога, в другой есть пролог, но нет письма. Возможно, что пролог внесен в одну из ранних рукописей после того, как был записан основной текст, чем объясняются известные разногласия между ним и письмом: из письма следует, что «Дневник» был написан по-гречески, но финикийскими буквами, в прологе и язык назван финикийским; в письме сообщается, что текст был найден в развалинах гробницы Диктиса, в прологе говорится о землетрясении на Крите, разрушившем могилу автора. Достоверности основному изложению это различие не придает, но имеет известное значение для прослеживания рукописной традиции. Большинство рукописей, кроме двух, вышеназванных, включая и малозначительные в текстологическом отношении, относятся к XV в., в последней трети которого (в 1471 г.) в Кёльне появилось первое печатное издание «Дневника».

За последующие два века, по 1702 г. включительно, вышло еще 10 изданий, не каждый античный автор мог похвастать таким спросом. Затем интерес к этой фальшивке утихает (в XVIII в. «Дневник» не издается ни разу, в XIX насчитывается три издания) и ненадолго возрождается после опубликования в 1907 г. уже упоминавшихся папирусного отрывка, найденного в Тебтунисе, и кодекса Е[13].

Книга I из «Дневника» Диктиса была опубликована в русском переводе в книге: Памятники поздней античной поэзии и прозы II–V в. М., 1964. С. 314-324. Полный перевод печатается здесь впервые. Отсылки в примечаниях к Аполлодору и Гигину приводятся для сравнения с версиями мифа, принятыми (или придуманными) самим Диктисом; пользоваться сочинениями этих авторов он еще не мог.

* * *

(Луций) Септимий приветствует Квинта Арадия Руфина

Диктис Критский, который разделил военную славу с Идоменеем, написал дневник Троянской войны сначала финикийскими буквами, которые употреблялись в Греции под влиянием Кадма и Агенора. Затем, много веков спустя после того, как он от старости умер в Гносе[1] (тогдашнем местопребывании критского царя), пришедшие туда пастухи случайно натолкнулись среди других развалин его гробницы на шкатулку, искусно запаянную оловом. Решив, что это клад, они тут же ее вскрыли, но на свет появились не золото и никакая другая добыча, а книжицы, написанные на дощечках. Поняв, что надежда их обманула, пастухи отнесли находку к владельцу этих мест Праксиду, который преподнес ее римскому императору Цезарю Нерону, заменив финикийское письмо на греческое, ибо язык был греческим. За это он был обильно одарен Нероном.

Когда же эти книжечки случайно попали нам в руки, охватило нас, жадных до истинной истории, страстное желание изложить то, что было, по-латыни, не столько доверяясь нашему таланту, сколько из желания нарушить бездеятельность души. Итак, в первых пяти книгах, где содержится описание военных действий, мы сохранили ту же нумерацию, а остальное, о возвращении греков, свели в одну книгу и в таком виде тебе посылаем. Ты же, мой Руфин, как положено, будь благосклонен к начатому нами и, читая Диктиса... (конец письма в рукописях не сохранился).

Пролог

Диктис, родом с Крита, из города Гноса, жил в одно и то же время с Атридами, был опытен в финикийском языке и письме, которое принес в Ахею Кадм. Он был соратником Идоменея, Девкалионова сына, и Мериона, сына Мола, — эти вожди направились с войском против Трои, а ему приказали вести летопись Троянской войны. Итак, события всей войны он изложил на дощечках из липы в девяти книгах финикийским письмом. Вернувшись уже стариком на Крит, он наказал, умирая, чтобы книги его были похоронены вместе с ним. Поэтому, как он и велел, упомянутые липовые дощечки похоронили в его гробнице, положив в свинцовую шкатулку. Однако по прошествии времени, в тринадцатый год правления Нерона, в городе Гносе произошли неоднократные землетрясения, и могила Диктиса раскрылась таким образом, что прохожие могли видеть шкатулку; проходившие мимо пастухи, увидев ее, унесли из гробницы, приняв за клад. Открыв же ее и найдя дощечки, исписанные неведомыми им буквами, тотчас отнесли ее своему хозяину, некоему Евпраксиду[2]. Тот, не понимая, что это за письмо, отдал таблички Рутилию Руфу, тогдашнему консуляру на Крите. Он же переправил их вместе с Евпраксидом к Нерону, полагая, что в них содержится некая тайна. Когда же Нерон их получил и понял, что это финикийское письмо, то вызвал к себе людей, знающих его. Те, придя, все растолковали. Когда Нерон узнал, что это — труд древнего мужа, находившегося под Троей, он приказал перевести на греческий то сочинение, из которого всем стал известен истинный ход Троянской войны. Евпраксида он отпустил к своим, наградив дарами и римским гражданством, а летопись под именем Диктиса взял в греческую библиотеку, — их-то и содержит по порядку нижеследующее изложение.

Книга первая

1. Все цари, которые, родившись от Миноса[1], были правнуками Юпитера и правили Грецией, съехались на Крит, чтобы поделить между собой богатства Атрея. Ведь Атрей[2], потомок Миноса, оставляя свое последнее распоряжение, велел поделить поровну между внуками от своих дочерей сколько было у него золота, серебра, а также скота, за исключением власти над городами и землями. Ею, естественно, владели по его велению Идоменей с Мерионом, первый — сын Девкалиона, другой — Мола. Итак, прибыли Паламед и Эак, сыновья Климены и Навплия, затем Менелай, родившийся от Аэропы и Плисфена (сестрой его была Анаксибия, в то время замужем за Нестором[3]), его старший брат Агамемнон, чтобы со своей стороны принять участие в дележе.

Впрочем, их называли детьми Плисфена не чаще, чем детьми Атрея, по той причине, что Плисфен, царствуя очень недолго и в ранние годы простившись с жизнью, не оставил по себе какой-то памяти, достойной своего имени, Атрей же из жалости к возрасту детей держал их при себе и воспитал не хуже, чем царских. В этом разделе наследства каждый в соответствии со славой своего имени превосходил других великолепием.

2. Узнав об этом событии, к приехавшим стекаются все, кто вел свое происхождение от Европы[4], — она пользуется в том крае величайшим почитанием; всех благосклонно приветствуют и ведут в храм. Здесь в течение нескольких дней их принимают, славя по обычаю предков жертвоприношениями и щедро выставленным великолепным угощением. Цари Греции, хоть и с радостью принимали то, что им предлагалось, все же гораздо больше были поражены величественной красотой этого храма и его ценнейшим убранством; они многократно рассматривали по отдельности все памятники, которые были доставлены сюда из Сидона Феником, отцом Миноса[5], и знатными матронами и служили ему величайшим украшением.

3. В это самое время фригиец Александр, сын Приама, гостеприимно встреченный вместе с Энеем[6] и другими сопровождавшими его родственниками в Спарте, в доме Менелая, совершил недостойнейший поступок. А именно, заметив отсутствие Менелая, он, охваченный любовью к Елене (она и в самом деле вызывала восхищение своей внешностью среди всех остальных женщин в Греции), увез из дому ее и много сокровищ, а также Эфру и Климену, свойственниц Менелая[7], которые по необходимости последовали за Еленой. После того как на Крит пришло известие и стало известно, что было совершено Александром по отношению к дому Менелая, по всему острову, как бывает в таких случаях, распространяется все больше слухов; рассуждали иные о том, что царский дом-де завоеван, царская власть сокрушена и другое в этом же роде.

4. Узнав об этом, Менелай, хоть в душе его и вздымался гнев из-за похищения супруги, еще больше негодовал[8] на обиду его упомянутым выше свойственницам. И когда Паламед заметил, что царь, ошеломленный гневом и негодованием, не способен принять решение, он сам снаряжает корабли и, оснастив их всеми необходимыми принадлежностями[9], подгоняет к берегу. Затем, слегка утешив за короткое время царя и погрузив на корабль доставшуюся ему при разделе долю наследства, насколько при таких обстоятельствах позволяло время, просит его взойти на корабль и при согласно дующих ветрах за несколько дней достигают Спарты. Узнав о происшедшем, туда уже стеклись Агамемнон, Нестор и все из рода Пелопа[10], царствовавшие в Греции. Видя, что прибыл Менелай, все приходят к одному мнению: хотя жестокость содеянного взывала к негодованию и отмщению за несправедливость, все же принимается решение послать сначала в Трою Паламеда, Улисса и Менелая[11] и поручить им, чтобы они, пожаловавшись на несправедливость, потребовали обратно Елену и то, что было похищено вместе с ней.

5. За несколько дней послы достигают Трои, однако они не застали на месте Александра: он безрассудно пытался ускорить плавание, и ветры пригнали его к Кипру. Взяв несколько кораблей и проскользнув с ними оттуда в Финикию, он ночью коварно убивает Феника, царя сидонян, который его дружелюбно принял, и точно так же, как в Лакедемоне, своей алчностью обращает весь его дом на пользу собственному преступлению. Так, все, что служило демонстрации царского великолепия, велит отнести на корабли, похитив это самым недостойным образом. Когда люди услышали вопли тех, кто, оплакивая долю господина, избежали захвата в качестве добычи, поднялось возмущение, и весь народ сбежался к царскому дому. Здесь, поскольку Александр, похитив все, что хотел, торопился с погрузкой, местные люди, вооружившись по этому случаю, подступают к кораблям, и возникает ожесточенное сражение со многими убитыми с обеих сторон: одни упорно мстят за убийство царя, другие всячески стремятся не упустить захваченную добычу. Под конец, поджегши два свои корабля, троянцы энергично защищают оставшиеся и высвобождают их. Так они уходят от утомленных битвой врагов[12].

6. Между тем в Трое Паламед, один из послов, чей совет особенно ценился при трудных обстоятельствах и в мирное и в военное время, посещает Приама и в завязавшемся разговоре прежде всего жалуется на несправедливость Александра, подчеркивая оскорбление всеобщего права гостеприимства; затем указывает, какую вражду между двумя царствами возбудит это дело, возрождая в памяти споры Ила и Пелопа[13] и прочих, которые по сходным поводам приводили к истреблению народов. Наконец, Паламед добавляет, что он знает, какие преимущества имеет мир перед трудностями войны, говорит, скольким людям внушает негодование такой жестокий поступок: покинутых всеми зачинщиков несправедливости постигнет кара за бесчестье. Хотя Паламед хотел говорить и дальше, Приам прервал его на середине речи: «Прошу, — говорит, — покороче, Паламед. Ведь мне кажется несправедливым обвинять отсутствующего, особенно, если может так случиться, что предъявленные обвинения будут опровергнуты». Выдвигая такие и подобного рода доводы, Приам велит отложить жалобы до прибытия Александра. Ведь Приам видел, как кое-кого из присутствовавших при совещании взволновала речь Паламеда, так что, хоть и молча, но выражением лица осуждали совершенный поступок, ибо в удивительной речи все было изложено одно за другим и в словах греческого царя присутствовала некая сила, смешанная с жалобой. Словом, в этот день совет распускается, а послов ведет к себе домой с их полного согласия Антенор, муж гостеприимный и среди всех особенно почитающий почет и порядочность[14].

7. Между тем несколько дней спустя прибывает Александр с вышеназванной свитой; вместе с ним — Елена. При его появлении часть народа в городе проклинает его беспримерное преступление, другие оплакивают несправедливость, допущенную в отношении Менелая, никто не одобряет поведения Александра, и, наконец, всеобщее негодование выливается в возмущение. Испуганный этим Приам созывает сыновей и советуется с ними о том, что надо делать при таких обстоятельствах. Они в один голос отвечают, что никак не следует возвращать Елену; ведь они видели, какие вместе с ней привезены богатства; все это они по необходимости потеряют, если вернут Елену. Кроме того, взволнованные красотой женщин, которые прибыли вместе с ней, они уже в душе предназначали их себе в жены, потому что, будучи варварами и по языку и по нравам, не терпели никакого раздумья или совета, а действовали, движимые исключительно желанием добычи и похотью.

8. Итак, Приам, отпустив сыновей, созывает старейшин, сообщает им мнение сыновей и потом у каждого спрашивает, что надо делать. Однако, прежде чем они по обычаю начали высказывать свое мнение, царевичи неожиданно врываются в совет и, вопреки обычаям, грозят всем и каждому бедой, если они решат иначе, чем это угодно им самим. Между тем, весь народ, протестуя с негодованием из-за допущенной несправедливости, провозглашает проклятья и брань. Поэтому Александр, влекомый страстной любовью и боясь, как бы против него не восстал кто-нибудь из народа, в сопровождении вооруженных братьев, нападает на толпу и многих убивает. Остальных избавляет вмешательство знати во главе с Антенором, присутствовавшим на совете. Так народ, ничего не добившись, в жалком состоянии и не без потерь расходится по домам[15].

9. На следующий день царь, побуждаемый Гекубой, входит к Елене и, благосклонно ее приветствуя, внушает, чтобы не теряла присутствия духа. Спрашивает, кто она и от кого происходит. Та отвечает, что Александр ей родственник и что она родом ближе к Приаму и Гекубе, чем к сыновьям Плисфена. При этом она воспроизводит всю линию предков: Данай и Агенор — основатели рода и ее, и Приама, потому что от Плесионы[16], дочери Даная, и Атланта родилась Электра; забеременев от Юпитера, она родила Дардана, а от него пошли Трос и вслед за ним — прочие цари Илиона. В свою очередь Агенор родил Тайгету, а та от Юпитера — Лакедемона. От него родился Амикл, от того — Аргал, отец Эбала, который, как известно, является отцом Тиндара, а она сама — его дочь[17]. Настаивала она также на родстве с материнской стороны с Гекубой, так как сын Агенора Феник и Димант, отец Гекубы, и Леда ведут свой род от общей крови[18]. Перечислив все это по памяти, она под конец стала с плачем умолять, чтобы они не вздумали выдавать ту, которую уже приняли под свое покровительство. Она просит не отдавать ничего, кроме ее собственных сокровищ, привезенных из дома Менелая. Было не очень понятно, заботится ли она так о себе из-за безмерной любви Александра или из страха перед наказаниями, которым подвергнет ее супруг за то, что бросила свой дом.

10. И вот Гекуба, узнав о желании Елены и о существующих между ними родственных связях, прилагает все силы, чтобы ее не выдали, в то время как Приам и царевичи больше не заговаривают о том, чтобы отослать послов, и считают нужным не сопротивляться воле народа. Сочувствует Гекубе один только Деифоб, которому томление по Елене, не иначе, чем Александру, мешало принять здравое решение. Итак, поскольку Гекуба настойчиво умоляла то Приама, то сыновей, и не было никакой возможности от нее отделаться, она всех присутствующих подчинила своей воле. Так, в конце концов, общее благо было разрушено материнской любовью. Затем на следующий день Менелай вместе со своими является в народное собрание, требуя возвращения супруги и всего, что было похищено вместе с ней. Тогда Приам, стоя посреди царевичей, при наступившем молчании, предлагает Елене, находившейся по этому случаю на виду у народа, сделать свой выбор: хочется ли ей вернуться к своим домой. Она же, как передают, сказала, что и не против своей воли уплыла в Трою и что не устраивает ее брак с Менелаем[19]. Так царевичи, завладев Еленой, не без ликования уходят из собрания.

11. После того как все это произошло, Одиссей скорее из желания иметь свидетелей, чем в надежде на результат речи, перечислил все, что было совершено недостойного Александром против Греции, и поэтому угрожал скорым отмщением. Затем Менелай, охваченный гневом, с яростным выражением лица, грозя гибелью, распускает собрание. Когда об этом донесли Приамидам, они тайно сговариваются между собой устранить послов коварством; ведь они полагали, что для послов будет правильным выходом, вернувшись на родину без достигнутого результата, побуждать греков в большой войне против Трои. Поэтому Антенор, чей благочестивый нрав мы уже упоминали, приходит к Приаму и сетует, что составлен заговор, поскольку царские сыновья готовят засаду не только против послов, но и против него самого, а этого он не потерпит. Немного позже Антенор открывает правду послам. Итак, произведя необходимую разведку и снабдив послов охраной, он при первом удобном случае отпускает их домой.

12. Пока это происходит в Трое, по всей Греции распространяется молва, и Пелопиды, собравшись все вместе и принеся священную клятву[20], решают пойти войной на Приама, если Елена не будет возвращена вместе с похищенным. Послы возвращаются в Лакедемон, рассказывают о Елене и ее желании, о том, что высказали и сделали против них сыновья Приама, особенно подчеркивая верность посольскому праву со стороны Антенора. Услышав это, решают, чтобы каждый в своей области и в своем царстве готовил средства для войны. Итак, по общему согласию избирается подходящее место для сбора, где пойдет разговор о приготовлении к войне, — Аргос, царство Диомеда.

13. Так, когда наступило подходящее время, первым из всех прибыл Аякс Теламонов, которому сопутствовала слава о его доблести и силе, и вместе с ним его брат Тевкр. Затем вскоре — Идоменей и Мерион, объединенные между собой величайшим согласием. Я же, сопровождал их, сообщил здесь как можно тщательнее то, что узнал от Улисса о происходившем ранее в Трое, а остальное, что наступило потом, изложу со всей возможной достоверностью, так как сам принимал в этом участие. Итак, после вышеупомянутых прибыл Нестор с Антилохом и Фрасимедом, сыновьями от Анаксибии, вслед за ними — Пенелей со своими родственниками Клонием и Аркесилаем, потом Профенор и Леит, беотийские вожди, а также фокейцы Схедий и Эпистроф, Аскалаф и Иалмен из Орхомена, Диор и Мегет, сын Пелея, Фоант из Андремоны, Еврипил, сын Евемона, Ормений и Леонтей.

14. После них прибыл Ахилл, сын Пелея и Фетиды, которую считали дочерью Хирона[21]. Ахилл в самые ранние годы молодости превосходил всех осанкой, красивой внешностью, стремлением к военному делу, а также доблестью и славой; однако были ему свойственны некие безрассудные порывы и дикая необузданность нрава. Вместе с ним были Патрокл и Феник, один — в силу дружеской привязанности, другой — как его наставник и хранитель. Прибыл затем Тлеполем, сын Геркулеса, за ним последовали внуки Геркулеса Фидипп и Антиф, замечательные видом своих доспехов; после них прибыл Протесилай, сын Ификла, с братом Подарком. Был здесь и Евмел из Фер, чей отец Адмет некогда отсрочил собственную смерть, представив заместительницей свою супругу[22]. Были из Трикки Подалирий и Махаон, сыновья Эскулапа, присоединившиеся к этой войне вследствие их исключительного искусства врачевания. Были сын Пеанта Филоктет, соратник Геркулеса, получивший после его ухода к богам его божественные стрелы в награду за свое усердие[23]; красавец Нирей; из Афин — Менесфей и Аякс Оилеев из Локриды, из аргивян — Амфилох и Сфенел, первый — сын Амфиарая, второй — Капанея, вместе с ними Евриал, сын Мекистея. Затем из Этолии — Фессандр[24], сын Полиника; последними из всех прибыли Демофоонт и Акамант. Были все по происхождению из Пелопоннеса[25]. Однако за теми, кого мы упомянули, последовали многие другие из своих владений, отчасти из царских союзников, другие — сами причастные к царской власти. Перечислять каждого из них по именам кажется нам едва ли необходимым.

15. Итак, когда все собрались в Аргосе, Диомед их гостеприимно принимает и предоставляет все необходимое. Затем Агамемнон, привезя из Микен огромное количество золота, наделяет им каждого и делает всех более склонными к войне, которая готовилась. Тогда с общего согласия решили следующим образом совершить клятву об условиях ведения войны: Калхант, сын Фестора, знающий будущее, приказал принести на середину площади самца свиньи, которого он разрубил на две части, разложив их по направлению к востоку и к западу; затем он велел всем пройти по одному между ними, обнажив мечи. Омочив лезвия мечей в крови кабана и добавив также другие, принадлежащие к этому обряды, все торжественно заверяют, что будут врагами Приаму и не прежде прекратят воевать, чем разорят Илион и все царство. Совершив все и чисто омывшись, они призвали в союзники Марса и Конкордию[26], принеся им обильные жертвы.

16. Затем решено было выбрать в храме аргивской Юноны вождя над всеми. Финикийскими буквами все называют имя Агамемнона в табличках, которые каждый получил для выбора угодного ему предводителя похода[27]. Так по общему согласию при шумном одобрении он принимает на себя высшую власть в походе над войском, которая досталась ему и потому, что ради его брата готовилась война, и по заслугам вследствие его огромного могущества, благодаря чему он считался самым великим и знаменитым среди остальных греческих царей. Затем вождями и предводителями кораблей назначают Ахилла, Аякса и Феника. Во главе пехоты ставят Паламеда с Диомедом и Улиссом, так, чтобы они по очереди делили дневное и ночное время. Сделав это, расходятся каждый в свое царство для подготовки средств и орудий войны. Между тем вся Греция пылала желанием войны: в течение двух лет готовятся лошади, корабли, метательное и оборонительное оружие и все прочее, в то время как молодежь отчасти по своей воле, а другие ради славы в состязании с ровесниками ускоряют занятия военным делом. Однако среди всего этого с особой заботой строится множество кораблей, — разумеется, для того, чтобы многие тысячи воинов, собранных вместе, не промедлили из-за беззаботности перед отплытием.

17. Итак, по истечении двух лет каждый царь по возможностям своего царства высылает снаряженный флот к выбранной для этого беотийской Авлиде. Из них первым Агамемнон поставляет 100 кораблей из Микен; во главе других 60-ти, набранных из разных мест, которые были под его властью, ставит Агапенора; Нестор приводит снаряженный флот из 90 кораблей, Менелай со всего Лакедемона — 60, Менесфей из Афин — 50; Эльпенор с Евбеи — 40, Аякс Теламонов с Саламина — 12, Диомед из Аргоса — флот в 80 кораблей, Аскалаф и Иалмен, орхоменцы, — 30 кораблей, Аякс Оилеев — 4, также из всей Беотии Аркесилай, Профенор, Пенелей, Леит, Клоний — 50 кораблей, 40 из Фокиды — Схедий и Эпистроф, затем Талпий и Диор с Антимахом и Поликсеном из Элиды и других областей этого края — 40 кораблей, Фоант из Этолии — 40, Мегет с Дулихия и Эхинадских островов — 40, Идоменей с Мерионом со всего Крита — флот из 80-ти кораблей, с Итаки Улисс — 12; 40 — Профой из Магнесии, Тлеполем с Родоса и других окрестных островов — 9; 11 — Евмел из Феры, Ахилл из пеласгического Аргоса — 50; 3 — Нирей из Симы; Подарк и Протесилай из Филаки и других мест, где царствовали, — 40 кораблей, 30 — Подалирий и Махаон, Филоктет из Метоны и других городов — 7 кораблей, Еврипил Орменский — 42 и 20 — Гуней от перребов; Леонтей и Полипет из своих областей — 40; 30 с островов Коса и Крапафа — Фидипп с Антифоном, Фессандр, как мы выше упомянули, сын Полиника, из Фив — 50 кораблей, Калхант из Акарнании — 20, Мопс из Колофона — 20, Эпий[28] с Кикладских островов — 30[29]. Все корабли были полны огромным количеством зерна и прочей необходимой еды — так было велено Агамемноном, разумеется, для того, чтобы такое огромное войско не страдало от недостатка необходимого.

18. Итак, при подготовке к отплытию было много, по условиям места, лошадей и военных колесниц, но главную силу составляла пехота, потому что бедность пастбищами по всей Греции мешает употреблению конницы. Кроме того, было много народа, обладающего, как полагали, необходимым опытом в морском деле. В то же самое время ликийца Сарпедона +нe соблазнили+ ни дары, ни расположение сидонского царя +Фалида+[30], присоединившегося к нашему воинству против Трои, так как Приам удерживал его при себе как самого верного союзника более богатыми подарками, впоследствии удвоенными. Всего же корабли, собранные, как выше изложено, из различных областей Греции, были снаряжены и приготовлены за пять лет[31]. Таким образом, поскольку больше ничего не задерживало отправления, кроме сбора войска[32], все вожди как бы по данному знаку все вместе и в одно и то же время стекаются в Авлиду.

19. Между тем, в самой спешке при подготовке к отплытию Агамемнон, провозглашенный всеми, как мы выше упоминали, царем над всеми, отдалившись немного от войска, видит случайно близ рощи Дианы пасущуюся козу и пронзает ее копьем, не догадываясь о священном почитании, которым было окружено это место. И прошло немного времени, как из-за божественного ли гнева или из-за перемены климата, на людей, круша их, обрушивается моровая язва. Свирепствуя все больше и больше со дня на день, она валит многие тысячи и без разбора поражает скот и воинов. Нет почти никакой возможности совершить похороны или погребение; где кого беда настигала, там он и оставался. Встревоженным этими обстоятельствами вождям некая жена, одержимая богом, указывает на гнев Дианы[33]: из-за убийства козы, которой она очень любовалась, богиня требует от войска искупления за святотатство и смягчится не раньше, чем виновник такого преступления принесет в качестве замещающей жертвы свою старшую дочь[34]. Когда эти слова дошли до войска, все вожди приходят к Агамемнону и сначала начинают его просить, а видя его отказ, под конец принуждать, чтобы он поторопился встретить беду. Но когда видят, что он по-прежнему сопротивляется и они никак не могут его смягчить, несмотря на громкие упреки, в конце концов лишают его царских почестей. Однако чтобы такое огромное войско не слонялось повсюду без предводителя и без подобия военной службы, ставят во главе его Паламеда, за ним Диомеда и Аякса Теламонова, четвертым — Идоменея. Так войско разбивается поровну на четыре части[35].

20. Между тем, поскольку не видно никакого конца опустошению, а Агамемнон продолжает в гневе упорствовать и настаивать на возвращении домой, Улисс выдумал сильное и неожиданное для всех средство. А именно, отправившись в Микены, ни с кем не посоветовавшись, он доставляет Клитеместре ложное письмо, будто бы от Агамемнона[36], содержание которого было следующее: Ифигения, как старшая, просватана за Ахилла, и тот не прежде отправится под Трою, чем будет исполнено обещание; поэтому он просит прислать поскорее ее и все, что нужно для бракосочетания. Кроме того, наговорив много в пользу этого дела, но умолчав о главной причине, Улисс внушает женщине доверие: услышав это, Клитеместра с радостью вверяет ему Ифигению, — как вследствие дружеского отношения к Елене[37], а главным образом потому, что выдает дочь замуж за столь славного человека. Улисс, сделав это, за несколько дней возвращается к войску и неожиданно объявляется вместе с девушкой в роще Дианы. Узнав об этом, Агамемнон, глубоко потрясенный отцовским благочестием, готовится к бегству, чтобы не принимать участия в столь недопустимо преступном жертвоприношении. Узнавший об этом Нестор удержал его от исполнения намерения, обратившись к нему с длинной речью и пользуясь величайшим даром убеждения, в котором он среди остальных греков был любимым и привлекательным.

21. Между тем Улисс и Менелай с Калхантом, которым это было поручено, удалившись от всех, готовят девушку к жертвоприношению, как вдруг день начинает темнеть и небо покрываться облаками, затем вдруг раздается гром, сверкают молнии, а сверх того со страшной силой содрогаются земля и море, и под конец помраченный воздух лишается света. Немногим позже обрушивается со страшной силой ливень с градом[38]. Во все время, пока бушевала без передышки такая буря, Менелай вместе с теми, которые готовили жертвоприношение, испытывал противоположные чувства — страх и сомнение: он боялся, во-первых, что неожиданная непогода является божественным знамением, во-вторых, что войско понесет урон, если не будет завершено начатое. Между тем среди такого его душевного сомнения из рощи раздался некий голос: божество отвергает такую жертву и поэтому следует отступиться от девушки, которой сострадает богиня; в остальном Агамемнону будет уготована за такое преступление достаточная кара со стороны его супруги после победы над Троей. Пусть-де они позаботятся принести в жертву то, что найдут на замену девушке. Тут ветры и молнии, и все прочее, что обычно возникает при возмущении на небе, начало успокаиваться.

22. Но пока это происходило в роще, Ахилл в свою очередь получил письмо, посланное Клитеместрой, в котором она вверяла ему дочь и весь свой дом. Так как вдобавок к этому раскрылся и замысел Улисса, Ахилл, оставив всех, спешно устремляется к роще, громким голосом взывая к Менелаю и его сообщникам, чтобы воздержались тронуть Ифигению; он грозит им гибелью, если ему не повинуются. Вскоре после того сам он появляется и при возродившемся дне увлекает девушку, в то время как остальные стоят, пораженные, в оцепенении[39]. Пока же они все размышляют о том, где и что найти для приказанного жертвоприношения, предстает им перед самым алтарем без всякого страха лань удивительной красоты. Решив, что она и предназначена волей божества для принесения в жертву, они, схватив ее, вскоре совершают жертвоприношение. По окончании этого моровая язва успокоилась, и прояснившееся небо приняло прежний летний вид. В остальном же Ахилл и те, кто возглавлял жертвоприношение, тайно от всех вручили деву скифскому царю, правившему в то время[40].

23. А вожди, когда увидели, что страшное бедствие утихло, направление ветров благоприятствует отплытию и лик моря приветлив, с радостью приходят к Агамемнону, утешают его, глубоко опечаленного потерей дочери, и со славой возвращают ему царские почести. Такое поведение было одобрено и принято всем войском, поскольку каждый воин почитал Агамемнона наилучшим для себя советчиком, не меньше, чем родного отца. Агамемнон же, потому ли, что достаточно хорошо знал тех, кто возглавил посольство, или, взвесив в уме неизбежность человеческой доли, оказался поэтому очень стойким перед лицом бедствий; изображая забвение происшедшего с ним, он принимает почетную должность и в тот же день собирает всех вождей к себе на пир. Несколькими днями позже войско, распределенное по вождям, с наступлением времени, удобного для отплытия, грузится на корабли, полные множеством ценностей, принесенных обитателями той области. Остальное — зерно, вино и прочую необходимую еду предоставил Аний и его дочери, которые слыли энотропами[41] и жрицами божественного священнодействия. Таким образом, войско отплыло из Авлиды.

Книга вторая

1. После того как ветры пригнали весь флот к области мизийцев, корабли поспешно по данному сигналу пристают к берегу[1]. Однако стража препятствует им при желании высадиться, так как Телеф, который тогда был правителем Мизии, выставил стражу на берегу, чтобы она защищала всю землю от набега врагов с моря. Поэтому, так как грекам мешают сойти с кораблей и не позволяют прикоснуться к земле, прежде чем известят царя, кто они такие, наши сначала пытаются пренебречь запретом и поодиночке высаживаться с кораблей. Стража, однако, ничуть этому не попустительствует, а начинает изо всех сил сопротивляться и мешать. Тогда все вожди, решив отомстить за обиду боем, схватив оружие, устремляются с кораблей и, охваченные гневом, начинают разить стражу, не щадя даже тех, кто обратился в бегство, так что если кого-нибудь из бегущих настигали, то убивали.

2. Между тем к Телефу приходят те, которые первыми спаслись бегством от греков; сообщают, что на них обрушились многие тысячи врагов и, перебив стражу, захватили берег; к этому некоторые со страху добавляют еще много прочего. Узнав о случившемся, Телеф со своей свитой и остальными, которых смог собрать вместе в такой спешке, немедля выступает навстречу грекам, и тотчас, со сплоченными с обеих сторон рядами, завязывается ожесточенная схватка. Если кто одолевает, убивает противника, в то время как с обеих сторон ожесточенно наступают, случайно убивая и там и здесь кого-нибудь из своих. В этом сражении, сойдясь с Телефом и сраженный им, погибает Фессандр (как мы упоминали, сын Полиника), успев до этого перебить много врагов и среди них — упорно сражавшегося соратника Телефа, которого царь по его физической и умственной силе считал среди своих вождей. Возносясь понемногу душой вследствие благоприятного хода войны и напав поэтому на превосходящего силами противника, Фессандр погибает. Его окровавленное тело вздымает на плечи Диомед, так как между ними существовали постоянные узы гостеприимства, завязанные еще их родителями[2]. Он похоронил его по отцовскому обычаю, предав огню то, что оставалось от тела.

3. Когда Ахилл и Аякс Теламонов увидели, что исход битвы оборачивается большим ущербом для прибывших, они делят войско на две части. И подбодрив своих сообразно с обстоятельствами, как бы с возродившимися силами еще настойчивее устремляются на врагов, причем вожди сражаются в первых рядах и то преследуют бегущих, то, со своей стороны, словно стена, противостоят нападающим. Таким образом, воюя первыми или среди первых, уже тогда они снискали себе великую славу своей доблестью и среди врагов и среди своих. Между тем, Тевфраний, сын Тевфранта и Авги, единоутробный брат Телефа[3], заметив, что Аякс с такой славой бьется с мизийцами, поспешно обращается против него и, сражаясь, падает под ударом его копья. Немало потрясенный этим случаем. Телеф, стремясь отомстить за смерть брата, ожесточенно нападает на вражеский строй и. обратив в бегство тех, кто выступал против него, упорно преследует Улисса в винограднике, который находился вблизи места сражения. Здесь он, запутавшись в виноградных лозах, падает. Как только Ахилл издали это заметил, он, метнув копье, пронзает Телефу левое бедро. Но Телеф, бодро поднявшись, извлекает наконечник из тела и под защитой сбежавшихся своих избавляется от неминуемой гибели.

4. Между тем, завершилась уже большая часть дня, когда шедшая с обеих сторон с величайшим напряжением битва, без всякого отдыха в непрерывных сражениях и в схватках вождей друг с другом, стала затихать. Наших, несколько утомленных многодневным плаванием, особенно лишало мужества присутствие Телефа, ибо он, будучи сыном Геркулеса, прекрасный физически и в расцвете сил, приравнял свою собственную славу к божественной отцовской доблести. Итак, с наступлением ночи по общему согласию наступил перерыв в войне. Мизийцы уходят к себе домой, наши — к кораблям. Впрочем, в этом сражении в обоих войсках было много убитых, но и огромное количество раненых, так как не было почти никого, кто бы не принимал участия в этой убийственной войне, разве только очень немногие. На следующий день посылают с обеих сторон послов договориться о погребении павших в битве и, установив перемирие, собирают трупы и хоронят их, предав огню.

5. Между тем, Тлеполем и Фидипп с братом Антифом (выше мы указывали[4], что, происходя от Фессала, они были внуками Геркулеса), узнав, что в этих местах правит Телеф и будучи уверены в своем родстве, приходят к нему и объявляют, кто они такие и вместе с кем плывут. Обменявшись длинными речами, наши под конец жестоко его обвиняют, что он так враждебно относится к своим: ведь войско это собрали Пелопиды Агамемнон и Менелай, не чужие его роду[5]. Затем послы рассказывают о том, что натворил в отношении дома Менелая Александр, похитив Елену. Телефу-де следует как из-за родства, так особенно из-за преступного оскорбления общего для греков закона гостеприимства оказать им со своей стороны помощь, потому что в их высоком положении продолжают жить по всей Греции многочисленные воспоминания о подвигах самого Геркулеса. Телеф, хоть его и безмерно мучила рана, на это благосклонно отвечал, что беда произошла, скорее, по их собственной вине, поскольку он не знал, что к его царству прибило ближайших друзей, связанных с ним узами родства; им следовало сначала выслать людей, от которых он бы узнал об их прибытии и вышел, как должно, с приветом навстречу; он принял бы их гостеприимно и по-дружески и, одарив подарками, отпустил, когда им было бы угодно. В остальном — он отказывается принимать участие в походе против Приама, так как женат на его дочери Астиохе[6] и рожденный ею сын Еврипил мешает этому как вернейший залог родства. Здесь он велит возвестить народу, чтобы отказаться от начатой войны, и дает нашим полную возможность вернуться к кораблям. Тлеполем и сопровождавшие его вверяются Еврипилу и, совершив, что хотели, достигают кораблей, где сообщают Агамемнону и остальным царям о мире и согласии с Телефом.

6. Услышав это, цари с радостью прекращают приготовления к войне. Затем по решению совета Ахилл с Аяксом пришли к Телефу, утешали его, угнетаемого тяжкими страданиями, и настойчиво просили мужественно переносить несчастье. Телеф же, когда иногда наступало отдохновение от мучений, обвиняет греков, что не предварили свое прибытие каким-нибудь известием. Затем расспрашивает, кто именно и сколько Пелопидов участвуют в этом походе, и, узнав, усиленно просит, чтобы все пришли к нему. Тогда наши, пообещав сделать, что он хочет, извещают о желании царя остальных. Итак, все Пелопиды, кроме Агамемнона и Менелая, собравшись вместе, приходят к Телефу и своим присутствием доставляют царю много искренней радости; он радушно их принимает и щедро одаривает подношениями. К тому же из тех воинов, кто оставался у кораблей, никого не минула царская щедрость, ибо по числу кораблей было доставлено достаточно зерна и прочего, что необходимо. В остальном, когда царь заметил отсутствие Агамемнона и его брата, многократно усиленно просит Улисса, чтобы он добился их прихода. Итак, они приходят к Телефу и, по обычаю царей, вручив и получив дары, велят сыновьям Эскулапа Махаону и Подалирию пойти к царю и исцелить рану; те, заботливо осмотрев ее, тотчас налагают подходящие лекарства от боли[7].

7. Когда по прошествии нескольких дней время, подходящее для отплытия, откладывается и море, послушное неблагоприятным ветрам, начинает со дня на день все больше свирепствовать, греки приходят к Телефу и спрашивают у него совета относительно времени, подходящего для отплытия; узнав от него, что время, удобное для плавания из этих мест под Трою — начало весны, а остальное неблагоприятно, по общему желанию возвращаются в Беотию и, вытащив на сушу корабли, расходятся все зимовать в свои царства. Этого свободного времени было достаточно, чтобы из-за преданной смерти Ифигении разгорелась распря между Агамемноном и его братом Менелаем[8], так как его считали виновником и как бы главной причиной этого печального события.

8. В это же время в Трое узнали о союзных действиях всей Греции, причем известие это принесли варвары-скифы, которые ради торговли шныряют взад и вперед по всему Геллеспонту и привыкли обмениваться новостями с местными жителями. В Трое на всех напали страх и ужас, тем более чем некоторые люди, которым с самого начала не понравился дурной поступок Александра, совершенный против Греции, уверяли, что из-за порочности немногих город обречен на всеобщую гибель. В обстановке такого страшного волнения Александр и другие его плохие советчики рассылают многих послов, отобранных из всех сословий, для привлечения помощи из соседних областей, и им поручается возвратиться, выполнив задание как можно скорее. Особенно торопят в этом отношении Приамиды, чтобы, спешно собрав войско, предупредить во времени выступление греков и перенести всю готовящуюся войну в области Греции[9].

9. Пока это происходит в Трое, Диомед, извещенный об их намерении, очень спешно объезжает всю Грецию, посещает всех вождей и, открывая им замысел троянцев, побуждает и внушает, чтобы торопились к отплытию, как можно скорее подготовив все необходимое для войны. Немного погодя все они, узнав, в чем дело, собираются в Аргосе. Здесь Ахилл негодует на царя, что он из-за дочери откладывает выступление, но Улиссу удается склонить его[10] к снисхождению, так как он долго объясняет печальному и объятому скорбью Агамемнону, что произошло с его дочерью[11], и восстанавливает душевное спокойствие царя. Итак, хоть никто из всех собравшихся не пренебрегал воинскими делами, величайшую заботу и попечение о начале войны взяли на себя главным образом Аякс Теламонов и Ахилл с Диомедом; они решили приготовить кроме собранного флота корабли для набегов на вражескую местность. Итак, за несколько дней строят флот из пятидесяти кораблей, оснащенный по всем правилам. В остальном, по прошествии восьми лет от начала этого похода, начинается год девятый.

10. Когда флот был целиком оснащен, спокойное море содействовало плаванию и не было больше никаких препятствий, вожди выбрали за плату проводниками в этом отплытии скифов, которые как раз причалили сюда[12] ради торговли. В то же самое время в Аргос приплывает Телеф, долго мучившийся болью от той раны, которую получил в сражении против греков, и не мог исцелиться никаким средством; наконец, он получил указание от оракула Аполлона обратиться к Ахиллу и сыновьям Эскулапа. Всем собравшимся вождям, удивленным его появлением, он объясняет, что причиной является оракул, и просит, чтобы друзья не отказали ему в предписанном лекарстве. Узнав об этом, Ахилл вместе с Махаоном и Подалирием, проявив заботу о ране, вскоре подтверждают справедливость оракула[13]. Затем греки, совершив многочисленные жертвоприношения и призывая богов в помощники их предприятию, прибывают в Авлиду вместе с названными выше кораблями[14] и оттуда поспешно отплывают, причем проводником им поначалу служит Телеф[15] в благодарность за услугу. Так, погрузившись на корабли, при попутных ветрах, они прибыли под Трою.

11. В это же время ликиец Сарпедон, сын Ксанфа[16] и Лаодамии, побужденный частыми вестниками от Приама, подходил с большим войском к Трое. Когда он видит издали, что к берегу приближается огромный флот, он, приняв решение по ходу дела, спешно строит своих и нападает на греков, начавших высаживаться. Немного позже, узнав о случившемся и схватившись за оружие, прибегают сыновья Приама: а между тем греки, окруженные врагами, наступавшими со всех сторон, не могут ни сойти с кораблей без больших для себя потерь, ни взяться как следует за оружие, так как все сбились в одну кучу и поэтому во всем мешали друг другу. Однако в конце концов те, кто в этой спешке смог вооружиться, подбадривая друг друга, решительно нападают на врагов. И в этой битве в числе первых погибает Протесилай, чей корабль первым из всех пристал к берегу: сражаясь, он в конце концов был убит копьем Энея[17]. Пали также два сына Приама, не миновала смерть и остальных с той и другой стороны.

12. Между тем Ахилл и Аякс, сын Теламона, чья доблесть всегда поддерживала греков, сражались с великой славой, врагам внушили страх, своим же придали уверенности. И враги уже не могли сопротивляться им, так что противник, понемногу отступая, в конце концов обратился в бегство. Так, получив передышку от битвы, греки, вытащив на сушу корабли, располагают их в полном порядке. Затем они избирают командирами[18] Ахилла и Аякса Теламонова, чьей доблести они доверяли в наибольшей степени, и вручают им попечение о флоте и войске, распределив между ними фланги. Когда все было расположено по порядку, уходит домой, сопровождаемый большой благодарностью войска, Телеф, под чьим руководством плыли под Трою. Несколько позже, когда наши были заняты похоронами Протесилая и не ожидали в это время никакой опасности со стороны врагов, Кикн, чье царство находилось недалеко от Трои, узнав о нашем прибытии, неожиданно и из засады напал на греков и вынудил их, перепуганных неожиданной бедой, к бегству без всякого порядка и воинской дисциплины. Тогда остальные, которым не было поручено это погребение, поняв что происходит, и поспешно вооружившись, вышли против Кикна. Среди них Ахилл, сойдясь с царем, убил его, а также множество врагов, освободив таким образом от преследования наших, обратившихся ранее в бегство.

13. И вот, когда вожди были обеспокоены и вследствие убийства многих воинов боялись внезапных нападений врагов, было решено прежде всего двинуться с частью войска на соседние с Троей города и всячески подвергнуть их опустошению. Прежде всего они нападают на страну Кикна и все кругом опустошают, Но когда они вторглись безо всякого сопротивления в город неандрийцев,[19] который как столица царства считался кормилицей сыновей Кикна[20], и начали его поджигать, жители стали со слезами и просьбами умолять их, чтобы они отказались от своего намерения, заклиная всеми богами и людьми и припадая к их коленам, чтобы они не позволили за вину преступнейшего вождя испытать бедствия невинному городу, который немного спустя будет им верным. Так, вызвав к себе сострадание, этот город спасся. Впрочем, по требованию греков неандрийцы выдали царевичей Кобиса и Кориана и сестру их Главку; ее они отдали Аяксу за его храбрые деяния кроме другой причитающейся ему добычи. Немного погодя неандрийцы приходят к грекам с мольбами и с предложением мира и своей дружбы и давая слово, что исполнят все, что им прикажут. Сделав это, греки напали на Киллу и завоевали ее. Однако отстоявшую недалеко Карену не тронули из расположения к неандрийцам, которые давно оставались верны вождю этого города, а к этому времени были нашими друзьями.

14. В это же время до греков доходит Пифийский оракул: все должны уступить Паламеду совершение жертвоприношения Зминфийскому[21] Аполлону. Это указание многим понравилось вследствие усердия этого мужа и любви к нему, выдававшемуся среди всего войска; никому из вождей он не досаждал. В остальном жертвоприношение ста голов скота, как и было предписано, совершалось от имени всего войска под руководством Хриса, жреца этой местности. Между тем, узнав об этом, Александр, собрав вооруженный отряд, явился, чтобы помешать церемонии. Прежде чем он приблизился к храму, два Аякса обратили его в бегство, перебив многих из отряда. Но Хрис (как мы выше сказали, жрец Аполлона Зминфийского), боясь нападения со стороны обоих войск, делал вид, что он союзник тех, кто к нему приходил от той или от другой стороны. Между тем во время этого жертвоприношения Филоктета, стоявшего недалеко от алтаря, ужалила змея. Когда все, кто это увидел, подняли крик, прибежавший Улисс убивает змею; и немногим позже Филоктета вместе с немногими сопровождающими посылают для исцеления на остров Лемнос, так как местные жители говорили, что здесь в святилище бога Вулкана находятся жрецы, умеющие лечить от такого рода ядов[22].

15. В то же время Диомед и Улисс, по свойству человеческой души, принимают решение убить Паламеда, так как человек нехороший по отношению к обидчивости и полный зависти, не может допустить, чтобы впереди него был, пусть даже лучший, человек[23]. И вот, притворившись, будто хотят разделить с ним найденный в глубокой яме клад, удалив всех посторонних, они убеждают, что лучше всего, если он спустится в яму; не боясь никакого коварства, придерживаясь за веревку, он туда спускается; тогда они его туда сбрасывают и, схватив камни, которых много лежало кругом, они заваливают его ими сверху. Так недостойно погиб лучший муж, любимый в войске, чьи совет или доблесть никогда не пропадали даром. Но были люди, говорившие, что Агамемнон плохо прислушивался к советам Паламеда, зная о любви его к войску, и тайно утверждавшие, что поэтому большая часть охотно согласилась бы передать власть от царя Паламеду. Итак, все греки устроили ему сожжение на огне как бы в виде публичных похорон, и прах его был погребен в золотой урне.

16. Между тем Ахилл, считая, что соседние с Троей города являются помощниками и как бы рассадниками войны, нападает с несколькими кораблями на Лесбос, захватывает его без всякого труда и убивает царя Форбанта, замышлявшего много против греков, а дочь его Диомедею уводит с большой добычей[24]. Затем, уступая требованию всех своих, нападает большими силами на города Скир и Гиераполь, наполненные всякими богатствами, и в несколько дней разоряет их без всякого затруднения. На том пути, которым он продолжил идти, поля, богатые ввиду постоянного мира, были разграблены и подвергнуты всяческим мучениям и ничего, что казалось дружественным троянцам, не было оставлено неразрушенным или неопустошенным. Увидев это, соседние народы добровольно обращаются к Ахиллу с предложением мира и, условившись отдавать ему половину урожая, чтобы он не разорял их полей, дают заверения и мире и получают от него такие же. По совершении этого Ахилл возвращается к войску с великой славой и добычей. В то же самое время скифский царь, узнав о прибытии наших, явился со многими дарами.

17. Впрочем, Ахилл, неудовлетворенный своими подвигами, нападает на киликийцев, и здесь он после нескольких дней битвы взял город Лирнес. Убив затем Эетиона, который правил в этих местах, Ахилл наполняет корабли большой добычей и уводит дочь Хриса Астиному, которая в то время была замужем за царем[25]. Вскоре он начал осаждать город лелегов Педас. Их царь Брис, видя, как наши свирепствуют при осаде, и поняв, что не может никакой силой помешать врагам или быть достаточной защитой своим, потеряв надежду на бегство и спасение, вернувшись домой, кончил жизнь, повесившись, в то время как остальные напрягали силы в борьбе с врагом. Вскоре после этого город был взят, много народу перебито, и царская дочь Гипподамия уведена в плен[26].

18. В это же время Аякс, сын Теламона, всячески нападал на Херсонес Фракийский, и когда их царь Полиместор увидел славную доблесть этого мужа, он, не надеясь на свои силы, сдался. Тогда же в качестве платы за мир им был выдан Полидор, младший сын Приама, которого царь втайне от всех отослал к Полиместору на воспитание[27]. Для умиротворения врагов было дано также достаточно золота и других такого же рода приношений. Затем, пообещав зерна для всего войска на целый год, Полиместор наполняет им грузовые суда, которые Аякс держал при себе для этой цели. После того как Полиместор многократно поклялся и отказе от союза с Приамом против греков, ему были дарованы мир и доверие. По свершении этого Аякс обращается против фригийцев и, вторгшись в их область, убивает в поединке их царя Тевфранта[28]; спаливши после нескольких дней осады город, Аякс берет большую добычу и уводит царскую дочь Текмессу.

19. Итак, оба вождя, разорив и завоевав много областей, сами славные в своем великолепии громким именем, возвращаются к войску из разных мест, как будто нарочно, в одно и то же время. Затем, собрав через глашатаев всех вождей и воинов и выйдя на середину, выложили каждый на всеобщее обозрение доказательства своих трудов и стараний. Увидев это, греки одарили их величайшей благодарностью и славой и, как они стояли посередине, так и увенчали их оливковыми ветвями. Затем, начав совет по разделу добычи, наиболее влиятельным считают мнение Нестора и Идоменея. Итак, по общему согласию из всей добычи, которую привез Ахилл, кроме жены Эетиона Астиномы (как мы выше указали, она была дочерью Хриса), предоставили выбор, из почтения к царю, Агамемнону. Сам же Ахилл удержал при себе, кроме дочери Бриса Гипподамии, Диомедею, так как были они ровесницами и одинаково воспитаны; оторвать их одну от другой без больших страданий было невозможно, и поэтому еще ранее, обнимая колени Ахилла, они с величайшими мольбами просили не разлучать их. Остальная добыча была распределена по людям в соответствии с заслугами каждого. Затем по просьбе Аякса Улисс и Диомед вынесли на середину привезенную им добычу. Из нее царю Агамемнону дают золота и серебра, сколько казалось достаточным; Аяксу за его выдающиеся деяния присуждают Текмессу, дочь Тевфранта. Что оставалось сверх того, делят по людям и распределяют по войску зерно.

20. По завершении этого, в соответствии с договором, заключенным с Полиместором, грекам доставляется выданный Полидор; все решают, чтобы Улисс с Диомедом, отправившись к Приаму, заполучили Елену со всем похищенным и за это передали царю Полидора. И вот, когда они готовились это выполнить, наравне с ними берет на себя обязанность посла и Менелай, ради которого затевалось все это дело[29]. Итак, удерживая у себя Полидора, послы являются к троянцам. Но когда народ заметил, что приближаются выдающиеся и славные именем мужи, тотчас собираются все старейшины, которым положено было держать совет, при том, что Приама сыновья удерживают дома. Итак, в присутствии остальных греков Менелай произносит речь: во второй-де раз он пришел по одному и тому же делу. Хоть и много совершено всего прочего против него и его дома, особенно он жалуется с протяжными вздохами на сиротство дочери из-за отсутствия матери — все это произошло от действий его прежнего друга и гостеприимца и вовсе не заслужено со стороны Менелая. Слыша эту безутешную жалобу, сопровождаемую слезами, старейшины соглашаются со всем сказанным, как если бы они были соучастниками этого оскорбления.

21. После него Улисс, став посередине, произнес такого рода речь: «Я думаю, вы, троянские старейшины, достаточно хорошо знаете, что греки обычно не начинают ничего безрассудно, ничего — без предварительного обсуждения, и всегда их предки делали все так предусмотрительно и старательно, что их действиям сопутствовала скорее слава, чем обвинение. Но опущу то, что было хорошо обдумано в прошлом, достаточно напомнить о настоящем. Греция, незадолго ранее оскорбленная обидой и поруганием со стороны Александра, не прибегла к силе оружия, что является обычно прибежищем гнева. Ведь, как вы помните, мы с Менелаем по решению совета вождей пришли послами, чтобы получить обратно Елену. Нам же, кроме угроз словом и тайной засады, ничего не досталось от Приама и его царевичей. Коль скоро мы не достигли цели, то следовало, как я полагаю, взяться за оружие и силой отнять то, чего никак нельзя было добиться по-дружески. Итак, снарядив войско и собрав столько выдающихся и славных вождей, мы все же не замышляли против вас войны, но, соблюдая наш обычный умеренный нрав, пришли к вам снова с просьбой по одному и тому же делу. Пусть дальнейшее зависит от вас, троянцы, и вам не будет стыдно уступить нам[30], если вы находитесь в здравом уме, и исправить принятое раньше дурное решение, заменив его благим.

22. Ради бессмертных богов, взвесьте в уме, какая бойня и как бы зараза охватит весь мир на основании этого примера! Ибо кто после этого в деле, требующем мужества, вспомнив поступок Александра, не будет вынужден бояться козней со стороны друга и подозревать его во всем? Какой брат предоставит брату доступ в свой дом? Кто не станет остерегаться гостя или родственника, как врага? Наконец, если вы, чего я вовсе не ожидаю, это одобрите, то у греков и у варваров лишатся благочестия все договорные права. Поэтому, троянские старейшины, хорошо и полезно было бы грекам, получив обратно все, что отторгнуто силой, по-дружески и как подобает вернуться домой и не дожидаться, пока два самых дружественных между собой царства скрестят оружие. Когда я об этом думаю, то, клянусь Геркулесом, считаю плачевной вашу долю — тех, кто, будучи совершенно непричастен к этой вине, вскоре должен будет понести наказание за чужое преступление, порожденное похотью немногих. Или вы одни не знаете, как повержены соседние и дружественные вам города и что со дня на день готовится остальным? Вам известно[31], что Полидор взят в плен и находится в руках у греков. Если Елена со всем похищенным будет возвращена, то Полидор может быть отдан нетронутым Приаму; в другом случае войны не избежать, и конца ей не будет, пока либо все греческие вожди, из которых каждый в состоянии разорить ваш город, примут смерть, либо, на что я больше надеюсь в будущем, Илион будет захвачен и сожжен, оставив потомкам пример вашего бесчестия. Поэтому, пока дело целиком в ваших руках, подумайте не один раз».

23. По окончании речи Одиссея среди всех воцарилось долгое молчание, как обычно бывает в таких случаях, когда каждый считает себя менее влиятельным советчиком и все ожидают, пока выскажет свое мнение другой. Затем Панф говорит громким голосом: «Перед теми, Улисс, держишь речь, у которых, кроме желания, нет никакой возможности исправить дело». Потом после него Антенор: «Все, что вы упомянули, мы воспринимаем со знанием и пониманием, и нет у нас недостатка в желании обсуждать дело, если бы была дана возможность. Но, как видите, высшей властью владеют другие, для которых любовная страсть важнее пользы». Сказав так, он приказывает тотчас ввести по порядку всех вождей, которые привели войска на помощь Приаму из дружбы с ним или побужденные вознаграждением. Когда они вошли, Улисс произнес вторую речь, называя злейшими врагами и достойными Александра тех, кто, изменивши добру и чести, поддерживают виновника отвратительного преступления. И ведь каждый понимает, что если такая жестокая несправедливость будет поощрена, то дурной пример распространится среди людей, и те, кто находится совсем недалеко, сами последуют ему, совершая нечто подобное или еще более тяжкое. Все молча взвешивают про себя в уме эти жестокие слова, с отвращением думая о такого рода примере и взволнованные недостойными деяниями. Затем, после опроса в обычном порядке мнения старейшин, с общего согласия решают, что Менелай недостойно потерпел оскорбление; только один из всех, Антимах высказывается против всех в защиту Александра. Тотчас из числа старейшин были избраны двое, чтобы послать их с извещением обо всем к Приаму; в том числе им было поручено уведомить его о Полидоре.

24. Когда Приам узнал об этом, он, совершенно потрясенный известием о сыне, на глазах у всех рухнул наземь. Затем, приведенный в сознание окружающими, понемногу поднимается, хочет идти в совет, но царевичи его не пускают. Сами они, оставив отца дома, врываются в совет, в то время как Антимах, наговорив много дерзких слов, оскорбительных для греков, предлагал отпустить Менелая домой, если вернут Полидора; в крайнем случае предусмотреть для обоих послов тот же гибельный исход. Этому при всеобщем молчании возражает Антенор и отчаянно сопротивляется, чтобы не решили чего-нибудь подобного. После того как потратили много слов «за» и «против» и спор перешел в рукопашную, все присутствующие выкинули из курии Антимаха, объявив его беспокойным смутьяном.

25. Когда же вошли Приамиды, Панф начал с мольбой побуждать Гектора (ибо он считался среди царевичей наиболее доблестным и разумным), чтобы Елену в знак дружбы как можно скорее вернули грекам, поскольку они пришли просителями по этому поводу; и незачем вступать в переговоры с Александром об удовлетворении той любви, которую он, возможно, испытывает к Елене. Пусть всем взорам предстанут присутствующие здесь греческие цари, их храбрые деяния и недавно завоеванная слава при разорении самых дружественных Трое городов. По этой причине и Полиместор совершил отвратительный поступок, выдав грекам Полидора. Значит, надо опасаться, как бы эти упомянутые области, ничего не разведав и ничему не доверяя, не возымели губительных замыслов против Трои, которая окажется в осаде перед лицом противостоящего ей коварства. Если все взвесят в уме, как обстоит дело, и не потерпят, чтобы послы были отосланы обратно, а Елена будет милостиво отпущена, между двумя царствами возрастет еще более тесная порука в дружбе. Выслушав это, Гектор опечалился, вспоминая преступление брата, и, заливаясь в горе слезами, все же не помышлял о выдаче Елены, так как она принята в дом как молящая и получила в этом соответствующие заверения[32]. Если же речь идет о том, что похищено вместе с нею, все должно быть возвращено. Вместо Елены замуж за Менелая может быть выдана со славными дарами Кассандра или Поликсена — как будет угодно послам.

26. На это Менелай с гневом и резко ответил: «Клянусь Геркулесом, чудесно со мной обходятся, если я, лишенный собственной жены, должен по произволу моих врагов менять ее на другую». На это ответил Эней: «Даже и на это не согласимся мы. И я, и остальные близкие и друзья Александра, принимающие участие в его деле, будем возражать и противиться этому. Есть и всегда будут люди, которые охранят дом и царство Приама, и, потеряв Полидора, Приам не останется бездетным при столь славных сыновьях. Неужели только тем, кто родом из Греции, позволялось подобного рода похищение? Неужели только для Крита было дозволено похитить Европу из Сидона, а Ганимеда — из этих пределов и этого царства[33]? А Медея? Или вы не знаете, что она из страны Колхов была увезена в пределы Иолка? И чтобы мне не пропустить первого начала похищений, разве Ио, похищенная из царства сидонян, не была привезена в Аргос? Достаточно мы вели с вами разговоров: если вы тотчас не уберетесь со всем флотом из этих мест, вот тогда уж вы узнаете доблесть троянцев: в изобилии у нас и дома молодежи, опытной в военном деле, и со дня на день растет число вспомогательного войска». Когда Эней кончил говорить, Улисс отвечает спокойной речью: «Клянусь Геркулесом, едва ли для вас целесообразно раздувать и дальше вражду. Стало быть, дайте знак к началу войны, чтобы вы были зачинщиками, как нанося обиды, так и начиная сражение. Если вы нападете, мы последуем вашему примеру». Обменявшись такими речами, послы уходят с совета. А как только в народе рассеялся слух о том, что говорил послам Эней, рождается возмущение: из-за него-де будет разрушен дом Приама из ненависти к его царству и в качестве страшнейшего наказания за несговорчивость.

27. Итак, послы, возвратившись к войску, излагают перед всеми вождями, что было сказано и сделано троянцами по отношению к ним. Поэтому принимают решение казнить Полидора на виду у всех перед самыми стенами, и исполнение не откладывается надолго. Выводят Полидора, при том что со стен наблюдает множество врагов, и он под градом камней искупает нечестивость брата. Вскоре посылают одного из глашатаев к троянцам, чтобы они позаботились о погребении Полидора. Посланный для этого из Трои Идей с царскими рабами относят растерзанное и изуродованное камнями тело Полидора его матери Гекубе.

Между тем Аякс, чтобы не давать покоя соседним с Троей и дружественным ей областям, захватывает Питию и Зелею[34], города, славные богатством, напав на них, как на врагов, и, не удовлетворившись ими, с невероятной быстротой разоряет Гаргар, Арисбу, Гергифу, Скепсис, Лариссу. Затем, извещенный жителями, что на горе Иде содержится множество всякого рода скота, он по требованию всех, кто его сопровождал, напав с ходу на гору и перебив находившихся при стадах сторожей, угоняет огромное количество скота. Затем, не встречая никакого сопротивления и обратив в бегство всех, кто пытался ему противостоять, Аякс в удобное для него время возвращается с большой добычей к своим.

28. В это же время Хрис (как мы выше упоминали, жрец Зминфийского Аполлона), узнав, что его дочь Астинома находится у Агамемнона, приходит к кораблям, рассчитывая на уважение к такому божеству, неся перед собой лик бога и кое-что из украшений его храма, чтобы тем легче напоминанием о присутствии божества внушить царям почтение к себе. Затем, предложив много даров в золоте и серебре, молит о выкупе дочери, заклиная, чтобы греки прославили присутствие бога, который пришел вместе с ним просить их за своего жреца. Кроме того напоминает, что со стороны Александра и его родственников со дня на день готовятся против него враждебные действия из-за совершенного им несколько раньше жертвоприношения[35]. Когда вожди услышали это, все решили, что дочь надо вернуть жрецу и не принимать за это награды, так как, будучи нашим верным другом и особенно из почтения к Аполлону, он не заслуживает ничего другого, кроме уважения. Ведь цари на основании многих свидетельств и мнения жителей установили, что Хрис во всем следует воле этого божества.

29. Узнав об этом, Агамемнон идет против всеобщего мнения. С жестоким выражением лица, пригрозив жрецу гибелью, если он не уйдет, Агамемнон изгоняет из войска перепуганного старика, ничего не добившегося и боящегося худшего. Таким образом, собрание царей было распущено, и они поодиночке приходят к Агамемнону и осыпают его упреками, так как он из-за любви к пленнице выказал презрение к ним и, что представляется совершенно недостойным, к столь влиятельному богу. Из-за этого все вскоре с проклятьями покидают его, вспоминая Паламеда, которого-де не без ведома Агамемнона, завлекши обманом, погубили Диомед и Одиссей, хоть и был он очень любим и угоден войску. Впрочем, Ахилл поносил Агамемнона ругательствами при всем народе[36].

30. Итак, Хрис, потерпев оскорбление со стороны Агамемнона, ушел домой, и минуло не много дней, как на войско обрушивается ужаснейшая болезнь, вызванная, как всем кажется, гневом Аполлона или по другой причине. Начав свое нашествие со скота, она понемногу все больше и больше усиливается и распространяется на людей. Множество воинов, истощенных губительной болезнью, под конец умирало в невыразимых мучениях. Но никто из царей не умер и даже не был затронут этой бедой. После того как не оказалось никакого средства против болезни и со дня на день погибало все больше народу, все вожди, подавив в себе некий страх, собираются вместе и требуют от Калханта, знающего, как мы упоминали, будущее[37], чтобы он назвал причину такой беды. Он, однако, сказал, что знает происхождение этой болезни, но не свободен открыть его кому-либо, из чего получалось, что он может вызвать неприязнь самого могущественного царя. После этого Ахилл добивается от всех царей, чтоб они взаимной священной клятвой подтвердили готовность не считать себя задетыми. Таким образом Калхант, снискав всеобщее благоволение, объявляет о гневе Аполлона: это он, настроенный враждебно к грекам из-за оскорбления его жреца, требует от войска искупления. На вопрос Ахилла о средстве от беды Калхант называет возвращение девы[38].

31. Тогда Агамемнон, понимая, что может скоро случиться, покинув молча совет, приказывает своим сопровождающим вооружиться. Когда это замечает Ахилл, то, возмущенный недостойным делом и опасаясь за войско, ослабленное моровой язвой, он велит собрать отовсюду в одно место тела людей, умерших жалким образом, и выставить их на всеобщее обозрение на сходке. Это зрелище так взволновало вождей и весь народ, что все продолжают выступать, под руководством и предводительством Ахилла, против Агамемнона и грозят ему гибелью, если он будет упорствовать. Извещенный об этом царь, то ли из упрямства, то ли из любви к пленнице, готов пойти на крайние меры, лишь бы не отказаться от принятого решения.

32. Когда троянцы узнали о происходившем и в то же время увидели со стен, как непрерывно сжигают трупы и устраивают похороны, и понимая также, что оставшиеся в живых ослаблены этим вредоносным бедствием, они, побуждая друг друга, вооружаются и, тотчас высыпав из ворот вместе со вспомогательным войском, устремляются на врагов. Затем войско делится в поле на две части, и троянцев возглавляет Гектор, вспомогательное войско — Сарпедон. Тут наши, увидев перед собой вооруженного и выстроившегося для схватки противника, располагают воинов в один ряд, поделив фланги между вождями: правый заняли Ахилл с Антилохом, на левом хлопотали Аякс Теламонов с Диомедом, середину взяли себе другой Аякс и наш вождь Идоменей. Построенные таким образом войска устремляются навстречу друг другу, а как дело дошло до рукопашной, оба строя сражаются с ожесточением, и стоящие рядом ободряют друг друга. Битва продолжается некоторое время, причем погибает много народа с обеих сторон: особенно же отличаются у варваров Гектор и Сарпедон, у греков — Диомед с Менелаем. Наконец, ночь прервала сражение, дав обоюдный отдых обеим сторонам. Итак, отведя войско, наши погребают своих, предав тела их огню.

33. По свершении этого греки между собой решают поручить ведение всех дел Ахиллу, который при враждебных для них обстоятельствах выказывал особую обеспокоенность. Но Агамемнон, боясь потери своего царского достоинства, произносит в совете следующую речь: он особенно близко принимает к сердцу беду войска и больше не отказывается от возвращения отцу Астиномы, особенно, если благодаря этому греки избегнут наступившей гибели, и не надо больше ни о чем его просить, если только взамен он получит как дар, возмещающий утерянный почет, Гипподамию, находящуюся при Ахилле. Хотя это требование показалось всем жестоким и недостойным, однако оно было удовлетворено с согласия Ахилла, кому Гипподамия была наградой за многие выдающиеся деяния. Такая любовь к войску и забота о нем владели душой выдающегося юноши[39]. Итак, вопреки всеобщему желанию, хотя никто и не выказывал его открыто, Агамемнон приказывает ликторам забрать у Ахилла Гипподамию, как если бы все были с этим согласны. Между тем Диомед с Улиссом по поручению греков отвели Астиному с большим количеством жертвенных животных к алтарю Аполлона, и, по совершении жертвоприношения, болезнь, как видно, стала понемногу успокаиваться: здоровых она не трогала, а те, кто был ею поражен, стали как бы по воле божества выздоравливать, надеясь на облегчение. Так вскоре во всем войске восстановились обычные силы и здоровье. Также и Филоктету посылают на Лемнос долю добычи, привезенной Аяксом и Ахиллом и распределенной по людям.

34. Впрочем, Ахилл, помня о вышеназванной обиде, решил отказаться от участия во всенародных собраниях главным образом из ненависти к Агамемнону и потери той любви, которой пользовался у греков, — имеется в виду, что из-за их попустительства несправедливо отобрали у него Гипподамию, которую отдали ему в качестве награды за труды после стольких ратных побед и храбрых деяний. И он не допускает до себя пришедших вождей и не прощает никому из друзей, что они покинули его, хотя можно было защитить от поношения со стороны Агамемнона. Итак, оставаясь в палатке, Ахилл удерживал при себе Патрокла, Феника и возницу своего Автомедонта; первого — как послушного долгу дружбы, второго — из уважения к наставнику.

35. В это же время в Трое стало назревать возмущение в войске союзников и среди предводителей вспомогательных отрядов, приведенных за плату; то ли они тяготились, что напрасно тратят столько времени, то ли вспоминали своих, оставшихся дома. Заметив это, Гектор по необходимости приказывает воинам вооружиться и быть готовыми следовать за ним по данному сигналу. Когда время показалось подходящим и ему сообщили, что все вооружились, приказывает выступить; сам он идет как вождь и полководец.