Восстание «красных войск» в Китае

Согласно источникам, самыми многочисленными группами крестьянства были миньху, дяньху и цюйкоу.

Как полагает Мэн Сы-мин, в книге которого несколько страниц посвящено экономическому положению этих групп населения, в период Юань термин миньху (букв. «народные дворы») означал сословие податного крестьянства, налоги с которого составляли основную часть доходов казны [100, 150-159]. Но иногда этот термин употреблялся в широком смысле, подразумевая все податное население, не только крестьян, но и часть феодалов и торговцев, которые платили налоги. Однако чаще всего богатые налогоплательщики обозначались специальными терминами хаоцзя (богачи), тянь-до-фу-ху (многоземельные богатые дворы), фу-ши (богатые дома), фужэнь (богатые) и т.п. (25/26)

Прежде всего необходимо отметить, что в империи Юань произошло количественное сокращение категории миньху по сравнению с предшествующим периодом. В источниках содержится много сообщений о превращении податных крестьян в дяньху или рабов как в ходе монгольского завоевания, так и после него [153, гл. 30]. Особенно это характерно для Северного Китая. Именно здесь крестьяне уничтожались массами, порабощались или бежали в Южный Китай. Императоры направляли указ за указом, требуя от военачальников вернуть в состав податного сословия тысячи и десятки тысяч крестьян. Повторные указы одним и тем же лицам, например военачальнику Али Хайя [153, гл. 30], позволяют думать, что немало бывших податных крестьян так и остались зависимыми от монгольских феодалов.

Источники говорят не только о порабощении монголами самих крестьян, но и о захвате их земель под пастбища. Так, «Сюй вэнь-сянь тун-као» свидетельствует о широком распространении этого явления: «Ныне все ваны, гуны и знатные люди захватывают до тысячи цин миньтянь (земель миньху. — Л.Б.), не пашут и не сеют, превращая их в пастбища» [111, гл. 1, 2781]. Много подобных примеров можно видеть и в «Юань ши». Так, в 1274 г. Хубилай приказал некоему Ицилидаю, захватившему под пастбища земли и сады крестьян, вернуть их владельцам [181, гл. 8, 5а]. В Аньси (пров. Шаньси) также большие массивы земель были превращены в пастбища [181, гл. 154, 6б].

В ходе завоевания Южного Китая захват монгольскими феодалами земель китайских крестьян отмечается реже. Но после объединения всего Китая династией Юань здесь особенно бурно начался процесс «поглощения» крестьянских земель, миньтянь, феодалами, как монгольскими, так и китайскими. Например, в 1276 г. в указе Хубилая говорилось, что бывшие сунские чиновники и влиятельные люди силой отнимают земли и жилища у народа [181, гл. 19, 4а]. В 1286 г. императору докладывали, что в Хуайси, Фучжоу и Лучжоу «имеющие влияние и богатство» захватывают земли не только брошенные, но и у владельцев [178, гл. 19, 8а]. В 1280 г. сообщалось, что начальники гарнизонов в Цзяннани при попустительстве местных чиновников отбирают земли и жилища у крестьян [181, гл. 99, 11б]. В 1311 г. указом императора буддийским монастырям категорически запрещалось захватывать миньтянь [112, гл. 197, 5382]. Известно, что Ян-лань Чжэнцзя, назначенный верховным правителем по делам буддизма в Цзяннани, незаконно присвоил 23 тыс. му миньтянь и взимал в свою пользу налоги с 23 тыс. дворов податных крестьян [164, гл. 18, 112]. Глава буддийской секты «Бай-юнь-цзун» Чэнь Мин-жэнь к 1319 г. захватил 20 тыс. цинов миньтянь и укрыл от государственных налогов около 100 тыс. (26/27) человек [112, гл. 200, 5439; 181, гл. 26, 9б]. В Фуцзяни чиновники и богатые дома захватывали земли крестьян, а их самих превращались в дяньху [115, гл. 2, 22а]. Много подобных свидетельств содержится в книге Мэн Сы-мина [100, 106, прим. 648; 100, 124, прим. 787; 100, 138, прим. 952, 953].

Быстрое сокращение числа податных крестьян и принадлежавших им земель вело к увеличению налогового бремени остальных минъху, поскольку при династии Юань сумма основного продовольственного налога, получаемого с податного населения, была фиксированной [181, гл. 93, 6а-6б]. Чтобы никто из крестьян не укрылся от налогов, население деревень было связано круговой порукой [110, гл. 57, 833].

Эксплуатация миньху через систему государственных налогов и повинностей была неодинаковой в Северном и Южном Китае. В Северном Китае, покоренном раньше, где позиции завоевателей были прочнее, с крестьян собирали поземельный налог (ди-шуй), размер которого зависел от количества и качества земли, и тягловый (дин-шуй). Оба налога взимались продовольствием, и потому они вместе носили название шуй-лян, (продовольственный налог) или цзу-шуй, достигавший 3 даней [181, гл. 93, 4б; 178, гл. 24, 5а; 181, гл. 26, 1а; 181, гл. 93, 5а]. Кроме того, существовали подворный налог, кэ-чай, взимавшийся шелком и серебром, и налог для выплаты жалованья чиновникам, фэн-чао [181, гл. 93, 6б, 7а-7б; см. также 56, 20, 103, прим. 1].

В Южном Китае, куда монголы пришли намного позднее, юаньское правительство взимало с землевладельцев только поземельный налог в форме летнего сбора шелком и тканями — ся-шуй и осеннего сбора продовольствием — цю-шуй [181, гл. 93, 5б]. Упомянутый выше доклад Лэ Ши 1309 г. подтверждал, что население этих мест вносит только поземельный или торговый налог в размере, установленном при Южных Сунах [181, гл. 23, 6а]. При Южных Сунах поземельный налог составлял всего 2 доу с 1 му, при Юань же он был установлен в 1 доу с 1 му. Поскольку 1 дань южносунский равнялся только 7 доу юаньских [181, 93, 5б], ясно, что при Юань поземельный налог был даже немного меньше, чем при Южных Сунах.

Стремясь добиться большего притока средств в казну, чиновники Чжуншушэна, Шумиюаня и Ханьлинь цзисянь-юаня в 1320 г. докладывали императору, что ханьцы вносят все налоги и выполняют все повинности, население же Южного Китая платит только поземельный или торговый налог и «по сравнению с ханьским населением [его бремя] значительно легче» [181, гл. 27, 3б; 178, гл. 24, 5а-5б]. Тяжесть налогов приводила к бегству крестьян из Северного Китая в Южный: к 1283 г. бежало 150 тыс. дворов [181, гл. 173, 3б], к 1289 г.— еще больше [112, гл. 189, 5160]. (27/28)

Обременительные косвенные налоги на май, вино, соль и т.д. также сокращали доходы крестьян. Особенно велик был налог на соль. Если в 1328 г. поступления в казну по торговому налогу составляли около 1 млн. дин [181, гл. 94, 12а-13а], то по соляному налогу достигали 7661 тыс. дин [181, гл. 94, 9б].

Бремя налогов, взимавшихся с миньху, все более возрастало. Так, в 1314 г. ю-чэнсян Темудер докладывал императору, что со времени правления Хубилая налоги увеличились в 50 раз [181, гл. 205, 13а-13б]. Как явствует из текста доклада, речь идет обо всех налогах (кроме продовольственного), которые платило только население Северного Китая. Вследствие сокращения числа налогоплательщиков, «поглощения» миньтянь феодалам, бегства миньху от налогов и повинностей фактически увеличивался продовольственный налог. Злоупотребления же чиновников, собиравших налоги, делали налоговый гнет еще более тяжелым. В сочинениях чиновников периода правления последнего императора Тогон Темура, пытавшихся понять причины восстаний, указывалось в первую очередь на необычайно быстрый рост всех налогов, результатом которого было разорение народа и голод [см. 127, 389].

Государственные повинности миньху нередко были более обременительными, чем налоги. Как и прежде, самой тягостной для крестьян была строительная повинность. Кроме возведения дворцов, городских стен, ирригационных сооружений широкий размах при монголах приняло строительство дорог, а также морских и речных судов. Особенно большие ирригационные работы велись при Хубилае. Только на строительстве канала Тунхуйхэ в 1292—1293 гг. было занято 2850 тыс. человек [181, гл. 64, 1б-2а, 13а]. Изнурительным трудом на строительстве военно-морского флота оплатили китайские крестьяне неудачные военные походы Хубилая на Японию, на Яву и Камбоджу. Только для похода на Японию в 1274 г. было построено 900 судов [164, гл. 4, 17], для похода в Кохинхину в 1282 г. — 100 морских судов (хай-чуань) и 2500 боевых судов (чжань-чуань) [164, гл. 5, 21]. В 1283 г. было построено 2 тыс. судов для доставки продовольствия из Южного Китая в столицу [164, гл. 12, 66]. Строителей и моряков насильственно набирали в приморских провинциях Южного Китая, где из-за этого при Хубилае происходили многочисленные бунты [164, гл. 4, 18; 181, гл. 12, 10а]. В последующие годы суда строились уже не для военных целей, а для речных и морских перевозок продовольствия из южных в северные районы страны. Так, в 1283 г. эти перевозки составляли 46 тыс. ши, в 1312 г. — 2 833 505 ши, а в 1330 г. — 3 552 163 ши [181, гл. 93, 9б-11б]. Между тем самые крупные корабли того времени вмещали от 300 до 1000 ши [56, 115]. Кроме строителей требовалась целая армия бурлаков и (28/29) моряков. Так, в 1291 г. только для обслуживания 500 судов на р. Луаньхэ в течение года потребовалось 10 тыс. гребцов и 24 тыс. бурлаков [181, гл. 64, 9а]. Несомненно, что эта повинность, как и во времена Хубилая, ложилась преимущественно на крестьян приморских провинций и областей, расположенных вдоль крупных рек. Хотя и в меньших масштабах, но и после Хубилая постоянно велись ирригационные работы на каналах и реках. Возводились дворцы, буддийские монастыри и храмы. Десятки тысяч рабочих рук отрывались от крестьянских хозяйств. Оставшиеся крестьяне были обязаны вносить налоги за тех, кто ушел на выполнение государственных повинностей.

Крестьяне обслуживали и почтовые станции, которых было много на дорогах империи Юань. Податное население обеспечивало фуражом и продовольствием разъезжавших по стране многочисленных чиновников, буддийских священников, торговцев [100, 85-86, прим. 514, 515]. Так, в 1309 г. только за полгода через Ханчжоу проследовало более 1200 человек [181, гл. 23, 2а].

Тяжело отражалась на крестьянском хозяйстве поставка лошадей для монгольских войск. При Юанях один за другим издавались указы о реквизиции лошадей как в отдельных областях, так и по всей империи. В 1273 г. во всех лу было отобрано 50 тыс. лошадей [181, гл. 8, 5б], в 1276 г. — 32 тыс. [181, гл. 9, 9б], в 1285 г. власти реквизировали лошадей у ханьцев [181, гл. 14, 4а], в 1286 г. — лошадей в Пинлунь-лу [181, гл. 14, 9а], в 1287 г. — в Упин-лу [181, гл. 15, 4а], в 1288 г. — по всей империи [181, гл. 15, 14а], и т.д. Поскольку лошади и верблюды разводились в основном в северных областях, эта повинность касалась преимущественно ханьского населения. Трудоемкое в северных областях землепашество страдало от нехватки рабочего скота, что усугубляло хозяйственное отставание.

Гнет государственных повинностей был настолько тяжел, что миньху нередко предпочитали стать зависимыми от монастырей и крупных феодалов. В 1299 г. было «запрещено податным Фуцзяни под видом дяньху влиятельных и богатых избегать подворной повинности» [181, гл. 20, 2а]. В 1307 г. в императорском указе говорилось: «Реестр тангутов тулухуа (?) уже утвержден, и те из них, кто уходит в племена ванов и фума, чтобы избежать повинностей, и те, кто укрывает [их], все считаются преступниками» [181, гл. 22, 6а]. В 1310 г. повелевалось семьи податных, уклоняющиеся от повинностей при покровительстве знати и чиновников, направлять на принудительные работы на военные почтовые станции [181, гл. 23, 12а]. Подобные примеры приводит и Мэн Сы-мин, причем в них говорится о переходе под покровительство знати даже богатых налогоплательщиков [100, 107, прим. 649; 100, 139]. (29/30)

К резкому ухудшению положения миньху привела ревизия земель в 1314—1318 гг. Источники сообщают, что крестьяне после ревизии бросали земли и убегали [181, гл. 93, 2а-2б; гл. 122, 4б]. Именно в 1315 г. вышел указ о запрещении миньху продавать детей в рабство [181, гл. 25, 4а]. А в 1316 и 1317 гг. в Хэнани и Цзянчжэ, т.е. там, где при ревизии были допущены наибольшие злоупотребления, появились толпы «бродяг», занимавшиеся грабежом. Изданный в связи с этим указ повелевал виновных в злоупотреблении местных властей считать преступниками, бродяг же снабдить продовольствием и вернуть на прежнее местожительства [181, гл. 25, 6б; гл. 26, 2а]. Один из чиновников того периода, Чжан Ян-гао, писал, что «бродяги» — те же крестьяне, которым из-за голода и притеснений властей ничего не оставалось делать, как идти в разбойники [181, гл. 175, 12а]. Он сочинил «Поэму о бродягах», в которой описывал бедственное положение крестьян [см. 127, 386].

Злоупотребления огромного чиновничьего аппарата усугубляли бедствия миньху. Не удивительно, что именно в лице местных чиновников и сборщиков налогов податные крестьяне видели своих врагов.

Большую часть сельского населения составляли дяньху — частнозависимые крестьяне (термин дяньху обычно переводится «арендаторы»). Они обрабатывали земли феодалов, монастырей, храмов, чиновников и казенные земли. В зависимости от того, чьи земли они обрабатывали, они назывались: сытянь дяньху (частные), гуаньтянь дяньху (казенные) или чжитянь дяньху (чиновничьи). Дяньху монастырей и храмов относились к группе частных.

При династии Северная Сун соотношение численности миньху и дяньху равнялось 3:1. При Южных Сунах оно увеличилось до 2:1, а в некоторых районах — 3:2 [36, 285, 289]. В правление династии Юань численность дяньху возросла. Прежде всего их ряды пополнились в момент завоевания, когда миллионы крестьян Северного Китая бежали на юг, где для них почти единственным выходом была аренда клочка земли. Позже крестьяне бежали на юг, спасаясь от бремени налогов и повинностей. Число дяньху росло и в результате «поглощения» миньтянь крупными феодалами, как монгольскими, так и китайскими. Только буддийские монастыри в Цзяннани превратили в дяньху 500 тыс. дворов податных крестьян [181, гл. 20, 2б]. Большие массивы гуаньтянь были раздарены чиновникам, т. е. обрабатывавшие эти земли крестьяне стали частными [153, гл. 30, 17б-18а]. Наньские феодалы также значительно расширили свои владения за счет гуаньтянь и миньтянь [178, гл. 19, 2а; 181, гл. 20, 9б]. Многие из них имели по 2-3 тыс. дяньху, некоторые — до 10 и более тысяч [178, гл. 24, 5а-5б; 181, гл. 23, 6а]. По мнению Мэн (30/31) Сы-мина, дяньху были основной производительной силой в Южном Китае [100, 206].

Экономическое положение дяньху [см. 100, 203] определялось в первую очередь арендной платой землевладельцу. Размер ее зависел не только от качества земли, но и от района страны. Так, в 1325 г. арендная плата частных арендаторов в Шаосине (пров. Цзянчжэ) колебалась от 4-5 доу с худших земель до 7-8 доу с лучших. В Тайчжоу (пров. Цзянчжэ) она достигала 2 ши 2 доу — 2 ши 4 доу с му, а в Юйяо (округ в Шаосине) — 3 ши 2 доу [140, 6б]. Арендная плата зависела и от того, на чьих землях работали дяньху. Чиновничьи дяньху в Цзяннани в правление У-цзуна (1307—1314) платили 1 ши, а в Фуцзяни — даже 3 ши (140,62]. Самой низкой была арендная плата казенных дяньху. Она колебалась от 1 доу 5 шэнов до 3 доу 3 шэнов [100, 196]. Мэн Сы-мин приводит свидетельства источников, что кроме арендной платы рисом и зерном дяньху в ряде районов были обязаны вносить шелк [140, 201]. Г. Шурманн на основании исследований японских ученых также утверждает, что дяньху вносили шелк, цыплят и другие продукты, выполняли за землевладельца государственные повинности и его личные требования [56, 26].

Положение дяньху различных категорий, особенно частных, было иногда настолько тяжелым, что правительство вынуждено было вмешиваться и заставлять феодалов сокращать арендную плату. В «Юань-дянь-чжан» приведены четыре указа за 1283, 1285, 1294 и 1304 гг. [178, гл. 3, 9а-9б] о снижении «частной ренты» (сы-цзу) на 20-30%. Если указ 1283 г. касался вообще всех арендаторов и землевладельцев (дичжу), то три последующих указа относились специально к арендаторам и землевладельцам Цзяннани. Указ Хубилая 1285 г. (22-й г. чжи-юань) констатировал, что в Цзяннани арендная плата с частных земель в несколько раз выше государственных налогов. Сразу же после вступления на трон (в 4-ю луну 31-го чжи-юань) император Чэн-цзун, как это было принято, издал указ о снижении на этот год поземельного и подушного налога на 30% [181, гл. 18, 1б]. В конце года чиновники Чжуншушэна доложили, что в Цзяннани богатые землевладельцы стали вносить государственные налоги на 30% меньше, с арендаторов же взимают прежнюю арендную плату. Это вызвало издание указа о снижении арендной платы на 30% с дяньху [181, гл. 18, 4б-5а; 178, гл. 3, 9а-9б]. В 1320 г. (7-й г. янь-ю) в докладе Чжуншушэна и Шумиюаня указывалось, что в Цзяннани налог с землевладельцев (1 доу с му) намного меньше арендной платы, взимаемой ими с дяньху [178, гл. 24, 5а-5б]. Следовательно, размер ренты с дяньху в Цзяннани был очень высок. Поскольку при Юанях в Южном Китае земли остались в руках китайских (31/32) феодалов, то, естественно, основным здесь было противоречие между ними и их дяньху.

Характерно, что в упомянутых указах и докладах речь всегда идет о дяньху Цзяннани и нет ни слова об арендаторах-ханьцах. В указе 1320 г., где подробно говорится о тяжести государственного налогообложения ханьских крестьян (ханьэр байсин), о дяньху тоже не упоминается. По словам Мэн Сы-мина, арендные отношения были характерны для Южного Китая. В Северном же Китае, где экономические позиции монголов были наиболее прочными, аренда, очевидно, не распространялась широко. Это понятно, на Севере земли оказались в основном во владении монгольской знати, здесь было много пастбищ, лесов для охоты, здесь монгольские феодалы предпочитали получать ежегодные пожалования из казны за счет доходов с податных крестьян, чем самим распоряжаться зависимыми китайскими крестьянами. В этом отношении характерен следующий факт. Выше упоминалось о голоде в племени Цзинь-вана Есянь Темура и об оказании ему казной весьма щедрой помощи. До нас дошло сообщение, что в то же время Есянь Темур «вернул двору 7 тыс. цинов земель с просьбой, чтобы местные власти собирали с них подать (цзу), а [ему] ежегодно давали продовольствие и деньги. [Император] согласился» [181, гл. 27, 5б].

В Северном Китае в период монгольского правления рабство получило широкое распространение. Термин цюйкоу, появившийся в империи Цзинь, был синонимом китайского термина нубэй (раб). Об этом свидетельствует современник, автор середины XIV в., Тао Цзун-и, который пишет, что монголы и сэму называют захваченных ими в плен людей: мужчин — ну (раб), женщин — бэй (рабыня), а всех вместе — цюйкоу (114, гл. 17, 208]. К 1235—1236 гг. относится сообщение в надписи на могиле Елюя Чу-цая о том, что «в то время цюйкоу, получаемые всеми князьями, крупными сановниками и всеми военачальниками и военными чиновниками, как правило, находились во всех районах и составляли около половины [населения] Поднебесной» [110, гл. 57, 834; вариант перевода, см. 24, 78].

Как известно, некоторые представители монгольской знати предлагали уничтожить всех ханьцев, а их земли превратить в пастбища [110, гл. 57, 832]. Естественно, миллионы рабов не могли найти применения в скотоводческом хозяйстве монголов. Однако Угэдэй отклонил это предложение. В 1235—1236 гг., когда проводилась перепись населения, обязанного нести государственные налоги, Елюй Чу-цай предложил включить цюйкоу в число податных крестьян [110, гл. 57, 834]. Из указа Хубилая 1271 г. [перевод см. 24, 51-52] узнаем, что во время переписи 1235—1236 гг. и, очевидно, 1270 г. в число податных крестьян включались все цюйкоу, (32/33) жившие вне дома их хозяина. Отсюда следует, что между 1236 и 1270 гг. многие ханьцы и наньцы, которых монголы называли привычным им словом цюйкоу, фактически не были рабами, а жили вне дома хозяина и вели свое хозяйство. Очевидно, в текстах того периода не всегда термин цюйкоу означает фактического раба, нередко имеются в виду зависимые от монгольских феодалов крестьяне. И после 1271 г. факты подтверждают это. Так, военачальник Али Хайя превратил 3800 крестьянских дворов в своих цзя-ну (домашних рабов). При этом он назначил чиновников собирать с них цзу-фу в свою пользу [153, гл. 30, 22б], следовательно цзя-ну вели свое хозяйство. В 1280 г. Али Хайя получил приказ императора вернуть в податные 32 тыс. пленных, которые, как известно, всегда считались у монголов рабами. В 1282 г. тому же Али Хайя адресовано повеление вернуть в минь, т.е. в податное сословие, крестьян, захваченных им и превращенных в ну (рабов). В «Эр-ши-эр ши чжа-цзи» таких примеров немало [153, гл. 30].

Трудно сказать, какую форму принимала зависимость номинальных цюйкоу, фактических крестьян, от монгольских господ. Возможно, такой формой были арендные отношения, характерные для тогдашнего Китая, хотя в источниках, как отмечалось выше, термин дяньху для Северного Китая не употребляется. В 1309 г. императорский указ запрещал всем владельцам дарственных земель (сытянь), а ими преимущественно были монголы, «излишне торопиться со сбором подати и вредить крестьянам (минь)» [181, гл. 23, 2б]. Дело в том, что в предшествующие годы принимались решения о возврате сытянь казне и, очевидно, боязнью очередного указа была вызвана поспешностью владельцев сытянь со сбором подати с арендаторов, которые, однако, называются не дяньху, а минь. В 1312 г. Юйшитай сообщал императору, что на всех землях ванов, фума, буддийских монастырей и даосских храмов владельцы «ежегодно собирают цзу [в таких размерах], что вредят крестьянам крайне» [181, гл. 24, 13б; 112, гл. 198, 5394]. Между тем точно известно, что земли буддийских монастырей и даосских храмов обрабатывали дяньху. Возможно, термин дяньху не употреблялся для населения, зависимого от монгольских феодалов, именно вследствие расхождения между тем, как сами монголы называли зависимых крестьян и фактическим положением этих крестьян.

Надо оговориться, что расхождение между термином цюйкоу и действительным положением обозначаемого им населения не было общим явлением: немало цюйкоу оставалось на положении настоящих рабов, которых эксплуатировали как рабов и которыми торговали на специальных рынках в городах Северного Китая [100, 189].

То, что монголы называли своих зависимых крестьян (33/34) рабами, а также ухудшение положения дяньху в империи Юань в какой-то мере объясняет тот факт, что по юаньскому законодательству цюйкоу, нубэй и дяньху находились в одинаково бесправном положении (178, гл. 18, 44а-44б; 181, гл. 103, 12б, гл. 109, 7б].

Таким образом, в Северном Китае положение основных групп крестьянства было тяжелее, чем в Южном. При этом классовые противоречия в Северном Китае в значительной мере совпадали с национальными, поскольку основными эксплуататорами здесь выступали монголы. Не случайно восстания вспыхнули раньше всего в Северном Китае и начали их податные крестьяне, выполнявшие строительную повинность. Именно в Северном Китае развернулись решающие бои между китайским крестьянством и монгольскими правителями.

В Центральном и Южном Китае основными эксплуататорами крестьянства были китайские феодалы, сохранившие свои земельные владения времен империи Сун и расширившие их при династии Юань в силу относительной слабости ее позиций в этих районах.

Высокая степень эксплуатации дяньху, особенно в долине Янцзы и на морском побережье, отразилась на характере восстаний крестьян на Юге, они направлялись в первую очередь против «своих», китайских, феодалов.

Северокитайские, ханьские, феодалы ближе, чем феодалы Юга, стояли к монгольским правителям, будучи их главными помощниками в управлении страной. Позднее, во время восстания, особенно на втором этапе, ханьские феодалы выступили в защиту иноземных властителей.

Напротив, южные феодалы, лишенные политических прав и привилегий и постоянно сталкивавшиеся со стремлением монголов ограничить их экономические позиции, не оказали решительной поддержки монгольским правителям в борьбе против восставших крестьян. А в том потоке движения, во главе которого оказался будущий основатель империи Мин Чжу Юань-чжан, южные феодалы уже вскоре после начала восстания стали главной организующей и руководящей силой. Среди них наиболее активно за изгнание иноземцев выступили конфуцианские ученые, недовольные не только ущемлением их политических прав и экономических привилегий, но и покровительством монголов буддизму.

* * *

30–40-е годы XIV в. характеризуются быстрым нарастанием политического кризиса империи Юань.

19 июля 1333 г. императором был провозглашен 13-летний сын Мин-цзуна Тогон Темур (храмовое имя Шунь-ди).[29] Его воцарению предшествовала серия дворцовых (34/35) переворотов, начавшихся после смерти первого преемника Хубилая императора Темура (1295—1307). С 1308 по 1332 г., т.е. за 24 года, на престоле империи Юань сменилось шесть императоров.

Первым ю-чэнсяном при молодом императоре стал известный военачальник Баян. Он долго служил чиновником в разных провинциях и при дворе, знал обстановку в стране и видел нарастание недовольства китайского народа правящей монгольской верхушкой. Став главой правительства, он прежде всего попытался навести порядок в центре, сделать дееспособным центральное правительство, усилить мощь монгольских войск. Серия его указов была направлена на сокращение расходов двора и монгольской знати[30] на буддийские богослужения и дары монастырям,[31] на жалованье чиновникам.[32] Часть средств передавалась на нужды армии.

Ликвидация Баяном в 1335 г. самой могущественной клики сторонников умершего в 1333 г. Янь Темура, бывшего ю-чэнсяном в 1328—1333 гг., улучшила обстановку при дворе. При Тогон Темуре дочь Янь Темура стала императрицей, а сын Танциши — цзо-чэнсяном [181, гл. 38, 2а, 7б; 112, гл. 207, 5625, 5637]. Поводом для расправы с ними послужило раскрытие заговора, организованного, как утверждают источники, Танциши против Баяна [112, гл. 207, 5637-5638]. Был положен конец бесчисленным дворцовым переворотам. После казни Танциши Баян вообще упразднил должность цзо-чэн-сяна [181, гл. 38, 8а; 112, гл. 207, 5639], но ввел ежедневные совещания высших сановников во дворце для обсуждения государственных дел, что было необычным явлением в империи Юань [181, гл. 39, 3а; 112, гл. 207, 5646-5647].

Понимая необходимость упрочения позиций монголов в Китае, Баян пытался решить эту задачу путем возрождения их военной мощи. Однако он не учел объективных изменений, которые произошли в жизни монголов в Китае, в их нравах и обычаях. Уже нельзя было вернуть монгольскую знать к ее былому военно-аскетическому образу жизни, возродить монгольскую армию, потерявшую за десятилетия свою боеспособность. Поэтому, пожалуй, единственным итогом деятельности Баяна в 1333—1336 гг. была потеря им поддержки большинства монгольской знати, не желавшей менять ставший уже привычным роскошный образ жизни.

В отношении китайских подданных политика правительства Баяна в эти годы оставалась традиционной — делались небольшие уступки их обычаям,[33] но сохранялось их противопоставление монголам.[34]

Налоговая политика проводилась как прежде. Дважды наполовину сокращался продовольственный налог (1334 и 1335 гг.), делались пожалования денег и продовольствия голодающим. В 1337 г. был отменен налог на выращивание и (35/36) продажу чая (шань-чан), одно из основных занятий населения в Цзянчжэ и других соседних местностях, и на рыболовство (хэ-бо) [181, гл. 39, 4а; 112, гл. 207, 5649; о терминах шань-чан и хэ-бо см. 56, 200, прим. 2]. Владельцы лодок и небольших судов (чуаньху) были обложены налогом, а те из них, которые подчинялись управлению морских перевозок (хай-дао ду-цао-юнь ваньху-фу), — трудовыми повинностями наравне с податными крестьянами [181, гл. 38, 9а; гл. 39, 4а; 112, гл. 207, 5648]. Был повышен соляной налог в Шаньдуне, Хэцзяни, Лянхуае и Фуцзяни [181, гл. 38, 7а; 56, 190].

1337 год в стране оказался переломным: одно за другим происходят восстания в Хэнани, Цзянси и даже столичном округе. В Цзянси (округ Гуанчжоу) повстанцы во главе с Чжу Гуан-цином в начале года провозгласили создание империи Великая Цзинь [181, гл. 39, 3б; 112, гл. 207, 5648], а весной к ним присоединились повстанцы, руководимые Не Сю-цином и Тан Цзи-шанем, которые «поклонялись Дай Цзя как будде Дингуанфо» [181, гл. 39, 4б; 112, гл. 207, 5649]. В Хэнани повстанцы, возглавляемые Бан Ху, «возжигали благовония, чтобы соблазнять народ, произносили льстивые слова, чтобы поднять на мятеж» [181, гл. 39, 4а; 112, гл. 207, 5648]. Когда через год восстание было подавлено, у повстанцев были захвачены знамена с изображением будды Майтрейи [181, гл. 39, 7а; 112, гл. 207, 5654]. Будда Майтрейя был главным божеством тайной секты «Белый лотос», действовавшей в то время в Китае, а возжигание благовоний — ее основным обрядом. Очевидно, восстание Бан Ху было непосредственно связано с деятельностью этой секты. Весной же 1337 г. началось восстание в Сычуани, в округе Хэчжоу. Повстанцы провозгласили своего руководителя Хань Фа-ши ваном из рода Чжао Южной династии [181, гл. 39, 4б; 112, гл. 207, 5649], т.е. потомком южносунских правителей. Таким образом, участники восстаний Чжу Гуан-цина и Хань Фа-ши требовали восстановления власти свергнутых монголами династий Цзинь и Сун, носили явно антимонгольский характер.

Четвертое восстание, начавшееся в середине 1338 г. в округе Юаньчжоу провинции Цзянси, как и восстание Бан Ху, имело связи с сектой «Белый лотос». Современник восстания сообщает, что буддийский монах Пэн Ин-юй и его ученик Чжоу Цзы-ван подняли на восстание 5 тыс. своих приверженцев. Изображая на спинах имя будды, они верили, что это спасет их от любого оружия. Правительственные войска жестоко расправились с ними, Чжу Цзы-ван погиб, Пэн Ин-юй бежал в Хуайси, где народ надежно укрыл его от властей [148, гл. 1, 5б-6а]. Другой современник прямо пишет, что Пэн Ин-юй проповедовал учение о будде Майтрейе [84, 51],[35] т.е. принадлежал к тайной секте «Белый (36/37) лотос». Поскольку роль ее в последующих больших восстаниях 50-х годов велика, необходимо остановиться кратко на ее предыстории.

Китайская традиция относит возникновение «Белого лотоса» к V в. н.э. Деятельность основателя секты монаха Хуй Юаня связывается с Сянъяном [13, т. 1, 342-68], с районом, в котором в XIV в. также находился один из основных центров «Белого лотоса». Последователи секты поклонялись будде Амиде. А в XIV в. главными святыми секты уже стали будда Майтрейя и манихейский Мин-ван. Если до этого времени не обнаруживаются связи «Белого лотоса» с народными восстаниями, то с XIV в. эта секта становится их главным организатором. Профессор У Хань считает, что эти перемены обусловлены тем, что в XIII в. в «Белый лотос» влились последователи появившейся при Тан манихейской секты «Минцзяо», поклонявшиеся Мин-вану, и последователи буддийской секты «Милэцзяо», поклонявшиеся Майтрейе. По словам У Ханя, история Китая от Суй (589—619 гг.) до Юань насыщена известиями о восстаниях последователей учения о Майтрейе [124, 21]. Известно также, что китайские манихеи в период Сун (960—1279 гг.) неоднократно возглавляли крестьянские восстания, которые, как, например, восстание Фан Ла (1120—1122 гг.), были довольно значительными [108, 39-42]. У Хань показывает, что сближению, а затем и слиянию трех сект содействовали сходные моменты в их вероучениях, обрядах, а главное — общие интересы в борьбе против правительственных преследований (гонения на буддистов и манихеев в периоды Тан и Сун) [120, 254-56].

На наш взгляд, в период монгольского господства в Китае именно общая задача борьбы с завоевателями послужила решающей причиной их слияния. Религиозный фанатизм не мог подсказать монгольским правителям Китая, всячески поощрявшим буддизм, репрессивные меры против «Белого лотоса».[36] Известно, что они отличались веротерпимостью. Гонения эти были продиктованы опасением монголов за свою власть. События последующих лет подтвердили опасения монгольских правителей. Уже в 1337—1338 гг. восстания связываются с этой сектой.

Правительство Баяна жестоко расправилось с восставшими. Были изданы указы, направленные на подавление малейшего проявления недовольства китайцев. В 1337 г. был подтвержден запрет ханьцам, наньцам и населению царства Гаоли иметь оружие и дан приказ сдать властям всех лошадей [181, гл. 39, 4б; 112, гл. 207, 5649], а также закон о назначении старшими чиновниками центральных органов только монголов и сэму [181, гл. 39, 4б; 112, гл. 207, 5650]. Специальный указ, направленный китайским чиновникам, (37/38) унижал их национальное достоинство. «Поскольку, — творилось в нем, — [бунтовщики] жунинский Бан Ху, гуандунские Чжу Гуан-цин, Не Сю-цин и другие — все китайцы, то китайцам, занимающим должности в [Чжуншу]шэн, [Юйши]тай, [Шуми]юань, а также [должности] цзисянь в Ханьлинь, позволяется обсудить и предложить на наше усмотрение закон о наказании их» [181, гл. 39, 5а; 112, гл. 207, 5650]. Осенью 1337 г. в Сычуани, Хугуане и Цзянчже были учреждены син-шумиюань (провинциальные военные советы), поскольку здесь возникла угроза империи (они были упразднены в следующем году) [181, гл. 39, 7а; 112, гл. 207, 5653]. В конечном счете Баян внес предложение вырезать китайцев пяти самых распространенных фамилий. Но даже монгольский император не решился утвердить его [181, гл. 39, 6б; 112, гл. 207, 5652].

Если в 1333—1336 гг. Баян своей политикой восстановил против себя значительную часть монгольской знати и чиновников, китайских шэньши и буддистов, то после 1337 г. он стал лютым врагом всего китайского народа.

В конце 1339 г. император пожаловал Баяну, жестоко расправившемуся с восстаниями, звание тай-чэнсяна (великого чэнсяна) [181, гл. 40, 2а; 112, гл. 207, 56], что было исключительным событием в истории Юань. Но в начале 1340 г. (2-я луна 6-го г. чжи-юань) Баяна неожиданно обвинили в узурпации государственной власти и назначили чиновником в провинцию Хэнань [181, гл. 40, 2б; 112, гл. 208, 5659], затем его отправили в ссылку и по пути отравили [112, гл. 208, 5662].[37]

Противников Баяна возглавил его племянник Токто, занимавший должность юйши дайфу. Однако в первые месяцы главой нового правительства формально считался брат Баяна, отец Токто — Мачжаэртай, Токто же управлял Шумиюань, но уже в конце года он сам стал ю-чэнсяном [181, гл. 40, 2б, 5а; 112, гл. 208, 5661, 5665].

Новое правительство следовало прежнему политическому курсу, оно отменило лишь некоторые указы Баяна: были восстановлены государственные экзамены [181, гл. 40, 5а; 112, гл. 208, 5665], упразднены специальные управления лодочниками (чуаньху ти-цзюй) и искателями жемчуга (цайчжу ти-цзюй) [181, гл. 40, 2б; 112, гл. 208, 5661], но антикитайские установления Баяна остались нетронутыми. Более того, новое правительство подтвердило строжайший запрет китайцам носить оружие [181, гл. 40, 3б; 112, гл. 208, 5662]. Правительство Токто большое внимание обращало на налоговую политику: в 1341 г. оно по традиции снизило на 50% продовольственный налог [181, гл. 40, 5б; 112, гл. 208, 5667], в 1342 г. освободило Лянчжэ от соляного налога, Фуцзянь — от введенного Баяном дополнительного соляного налога, (38/39) Юньнань — от всех налогов, кроме поземельного на 1343 г. [181, гл. 40, 8а; 112, гл. 208, 5673].[38] В 1343 г. в эдикте императора о всеобщей амнистии также говорилось о снижении продовольственного налога на 50% [181, гл. 41, 2а; 112, гл. 208, 5677; 148, гл. 1, 14б; перевод см. 55, 49]. Сделав уступки податным крестьянам, правительство Токто одновременно вынуждено было пойти на некоторое ущемление интересов высшей знати и монастырей: в 1341 г. по предложению чиновников Чжуншушэна с сытянь, принадлежавших императрице, принцессам и другим представителям монгольской знати, а также буддийским монастырям и даосским храмам, в провинции Цзянчжэ было собрано в казну 2600 тыс. ши продовольствия [181, гл. 40, 6б-7а].[39] В 1342 г. все земли, подаренные буддистам и даосам в Цзянчжэ, были возвращены в казну, доходы с них стали поступать на нужды армии [181, гл. 40, 7б; 112, гл. 208, 5671]. Этот указ, а также эдикт конца 1343 г. о всеобщей амнистии, о снижении чинов гражданскими чиновниками на одну ступень и повышении чинов военным [181, гл. 41, 2а][40] свидетельствуют о том, что правительство Токто, как и Баяна, стремилось к укреплению армии.[41]

В начале 40-х годов положение в стране ухудшилось. В «Юань ши» все больше попадается сообщений о голоде, который чаще всего охватывает области Северного Китая [см., например, 181, гл. 40, 6а-6б, 7б-8а]. Так, в 1344 г. голодало 10 млн. человек [173, гл. 37, 18а], т.е. каждый пятый-шестой житель. В одном из докладов императору в 1341 г. говорилось, что опустела не только государственная казна, но и императорская сокровищница [112, гл. 208, 5669]. В 1343 г. ху-бу (ведомство финансов) дважды обращалось к императору с просьбой сократить расходы [181, гл. 41, 1б]. В 1343—1344 гг. (3-м г. чжи-чжэн) указом императора вновь учреждались (чан-пин-цан), т.е. склады продовольствия на случай голода [181, гл. 41, 2а; 112, гл. 208, 5677; 148, гл. 2, 14б].[42]

Восстания крестьян становятся обычным явлением. В 1341 г. одно из них началось в округе Даочжоу (пров. Хугуан) и не прекращалось в течение двух лет. Войска провинций Хугуана и Цзянчжэ не сумели подавить его. В 1343 г. глава повстанцев Цзян Бин провозгласил себя Шунь-тянь-ваном [181, гл. 40, 6а, 7а, 8а; гл. 41, 16; 112, гл. 208, 5867, 5869, 5872].[43] В начале 1342 г. бунты охватили более 300 мест Шаньдуни и Хэбэя [181, гл. 40, 8а; 112, гл. 208, 5670], к осени «разбой», как сообщают источники, начался вокруг столицы Даду [181, гл. 40, 8а; 112, гл. 208, 5672]. Летом произошло восстание в Цинюань-лу (пров. Цзянчжэ) [181, гл. 40, 8а; 112, гл. 208, 5672]. С 1343 г. несколько лет продолжалось восстание племени учжэ в провинции Ляоян (39/40) [181, гл. 41, 1а; 112, гл. 208, 5674].[44] В 1342 г. началось восстание в Юньнани под руководством Сы Кэ-фа [181, гл. 40, 8б].[45] Из года в год продолжали борьбу племена яо.

Террористический курс Токто, который он пытался сочетать с небольшими уступками китайским феодалам, потерпел неудачу. В середине 1344 г. Токто под предлогом болезни отказался от поста ю-чэнсяна [181, гл. 138, 14б].

Середина и вторая половина 40-х годов характеризуются частой сменой членов юаньского правительства, что свидетельствует о наступлении кризиса в стране и о противоречиях в правящей верхушке. По совету Токто его преемником на посту ю-чэнсяна был назначен один из родовитейших монголов, имевший наследственный титул Гуан-пин-вана, Алуту [181, гл. 113, 3а-3б; гл. 139, 6б, 7а; 112, гл. 208, 5680]. Цзо-чэнсяном оставался Верце Бухуа, потомственный военачальник [181, гл. 113, 3а; гл. 140, 1а, 2а].[46] В начале 1347 г. Алуту, возмущенный доносом, написанным на него с ведома Верце Бухуа, ушел с поста ю-чэнсяна, последний занял его место [181, гл. 139, 76; гл. 140, 2а; 112, гл. 209, 5691]. Цзо-чэнсяном стал Темур Дачжи, сын Токто[47] [181, гл. 113, 3б; 112, гл. 209, 5692, 5694], а после него — Дорчжи (потомок известного военачальника Хубилая Токто), находившийся у Баяна и Токто в немилости. В январе 1348 г. ю-чэнсяном стал Дорчжи [181, гл. 113, 3б-4а; 2а-2б], а цзо-чэнсяном — китаец Хэ Вэй-и, получивший за заслуги перед монгольскими правителями монгольское имя Тайпин, под которым он и известен в истории [181, гл. 113, 3б-4а; гл. 140, 2а, 2б, 3а]. В 1349 г. (7-я луна 9-го г. чжи-чжэн) к власти снова пришел Токто. Дорчжи был отправлен в Ляоян, а Тайпин, на которого были возведены различные обвинения, уехал в Фынъюань и занялся изучением истории. С этого времени до своего падения в 1354 г. Токто правил без цзо-чэнсяна [181, гл. 139, 3а; гл. 140, 3а, 3б; 112, гл. 209, 5708-5709].

Период, когда правительство возглавляли Алуту и Дорчжи, включая и кратковременное правление Берце Бухуа, в целом отмечен смягчением антикитайского курса Баяна–Токто. У власти оказались представители умеренного направления монгольской знати, склонные к компромиссу с китайскими феодалами. В это время регулярно проводились государственные экзамены, китайцы за внесение в казну продовольствия могли получать чины и почетное звание и-ши (справедливый муж) [181, гл. 41, 3а]. Несколько китайцев в это время достигли высших государственных постов.[48] Чиновничий ранг, полагающийся потомку Конфуция, в 1347 г. был повышен сначала с 4-го до 3-го, а затем до 2-го ранга 2-й степени [181, гл. 41, 8б; гл. 140, 6а, 112, гл. 209, 5694, 5701]. В 1349 г. великого наследника обязали изучать китайский язык [181, гл. 42, 1б]. Император изъявил (40/41) согласие через три года сократить расходы на содержание личной гвардии [181, гл. 41, 7а; 112, гл. 209, 5696]. У крупнейшего монастыря Да-чэн-тяньху шэн-сы были конфискованы 162 тыс. цин земель в Шаньдуне, подаренных ему в «вечную собственность» в 1329 г. [181, гл. 41, 7а; 112, гл. 209, 5696]. В 1346 г. специальный указ императора обязал чиновников высших государственных учреждений изучать китайские истории (ши) и каноны (цзин) [181, гл. 41, 4б]. В 1347 г. было восстановлено правило, по которому доклады и постановления высших органов, в том числе Шумиюаня, поступали в отдел написания династийных историй [181, гл. 41, 6б; 112, гл. 209, 5692]. Эти мероприятия монгольских правителей не касались, однако, политических и экономических интересов китайского народа.

Обстановка в стране все более накалялась. Голод, принявший уже с начала 40-х годов угрожающие размеры, теперь стал хроническим. Этому во многом способствовало сильное наводнение, вызванное тем, что Хуанхэ в 1344 г. разрушила давно не ремонтированные дамбы и изменила русло. От Бяньляна она повернула на север и стала впадать в море в северной части Шаньдунского полуострова. Многие области были затоплены, жители погибли или разбежались [181, гл. 66, 1а; 112, гл. 208, 5680]. За наводнением последовала засуха. Голод и эпидемии в этих краях унесли почти половину населения.[49] Разливы Хуанхэ не прекращались все последующие годы. В 1348 г. голодало население столичной области, Хэцзяни, Пинцзяна, Баоцина (пров. Хугуан), Сычуани и северо-западного края [181, гл. 41, 8а, 8б, 9а], доходило до людоедства [181, гл. 41, 2б, 6б; 100, 108, прим. 56]. Тысячи обездоленных наводнили столицу [181, гл. 41, 3а]. Указ 1347 г. признавал: «В Поднебесной с года бин-цзы (1336—1337 гг. —  Л.Б.) несколько лет кряду наводнение и засуха, народ во множестве потерял средства к существованию» [181, гл. 41, 7б].[50] Правительство, которое уже не могло, как раньше, даровать народу половину продовольственного налога, все же было вынуждено снизить другие налоги. Так, в 1346 г. налоги (ча-шуй) повсеместно были уменьшены на 30%, а в районах, охваченных стихийными бедствиями, отменены полностью [181, гл. 41, 5а; 112, гл. 209, 5689]. В 1348 г., «поскольку в Хэцзяни и других лу несколько лет кряду [Хуан]хэ прорывает плотины, наводнения и засухи следуют друг за другом и население сократилось, [чиновники] просили снизить соляной налог. Император повелел сделать так» [181, гл. 41, 8б; 112, гл. 209, 5701]. В областях, прилегающих к Хуанхэ, создавались речные инспекции — ду-шуй-цзянь [181, гл. 41, 5а], но этим дело и ограничилось.

Восстания охватывали все новые районы. Продолжалось восстание Сы Кэ-фа в Юньнани. Повстанцы племен яо во (41/42) главе с вождем У Тянь-бао к 1348 г. собрали 60-тысячное войско, в течение нескольких лет они вели успешные бои с правительственными войсками в Хугуане. В 1347 г. повстанцы доходили до Баоцина, а в 1349 г. захватывали Чэньчжоу. Это восстание, как и восстание Сы Кэ-фа, закончилось в 50-х годах [181, гл. 41, 6б, 9а; гл. 42, 2а]. В 1334 г. крупное восстание вспыхнуло на соляных промыслах в Шаньдуне [181, гл. 40, 8а; гл. 41, 2б]. В 1346—1347 гг. ширились восстания в Хэнани и Шаньдуне [181, гл. 41, 4б, 5б, 6а]. Постоянными в эти годы стали бунты в столичном округе [181, гл. 41, 4б, 6а]. Повстанцы в Линбэе прервали почтовое сообщение [181, гл. 41, 6б]. Более чем в 200 местах подняли бунты сифаньцы [181, гл. 41, 7а] (преимущественно тибетские племена Северо-Западного Китая). Бунтовало население долины Янцзы [181, гл. 41, 7а], Цзицина [181, гл. 41, 6б]. В 1346 г. в Тинчжоу (пров. Фуцзянь) поднял восстание Ло Тянь-линь, но в том же году был предательски убит, и повстанцы рассеялись [181, гл. 41, 5а, 5б]. В 1348 г. восстания охватили Ляоян [181, гл. 41, 8а, 8б], Фуцзянь, Туфань (Тибет) [181, гл. 41, 8а, 8б, 9а].

Источники сообщают о восстаниях 40-х годов очень скупо, поэтому судить об их характере трудно. Имеется, например, доклад советника Чэнь Сы-цяна, в котором сказано: «Повсюду восстали разбойники, ибо неурожай, и народ обеднел» [181, гл. 41, 3а; 112, гл. 208, 5682]. В таком же духе говорилось о восстаниях и в указе императора за 1347 г. По-видимому, большинство выступлений — это бунт голодных людей, которые вынуждены были стать разбойниками и заниматься грабежами. Так, в 1346 г. Сун Вэнь-цзань, юнь-ши (комиссар по перевозкам продовольствия) в Лянхуай, сообщал, что около сорока конных разбойников ограбили 300 судов с продовольствием на Хуйтунхэ (императорском канале) [181, гл. 41, 4б; 112, гл. 209, 5686]. В 1347 г. он же доносил о грабежах отряда из 36 человек в районе Цзицина [181, гл. 41, 7а; 112, гл. 209, 5696]. Правитель (цзунгуань) Наньяна Чжуан Вэнь-шао докладывал, что в районе Ялу конные разбойники врываются в богатые дома и забирают имущество, захватывают казну в округах и уездах и усмирить их некому [148, гл. 1, 19а; перевод см. 55, 57].

В некоторых случаях восстания имели более четко выраженный классовый характер, как, например, восстание Фан Го-чжэня, начавшееся в 1348 г. в Цзянчжэ. Здесь даньху страдали от малоземелья, получить клочок земли было трудно. Отец Фан Го-чжэня был дяньху у одного землевладельца из области Хуанъянь в лу Тайчжоу (пров. Цзянчжэ). После смерти отца семья несколько улучшила свое положение, поскольку сыновья его, молодые и сильные, тратили (42/43) больше сил на обработку земли и получали более высокие урожаи и к тому же они занялись торговлей. Однажды землевладелец Чэнь приехал за арендной платой, взимавшейся солью, и потребовал ее в большем размере, чем обычно. Возмущенные несправедливостью, Фан с братьями убили Чэня и его слуг. Местные чиновники, пытавшиеся схватить братьев, также были убиты. После этого Фан Го-чжэнь с братьями на лодках ушел в море. К нему присоединилось много людей. Они захватили правительственные корабли и стали грабить суда, перевозившие продовольствие в столицу [141, 3а; 173, гл. 18, 42а].

Существуют другие версии начала восстания. Е Цзы-ци в «Цао му цзы» события изложил таким образом: «В год моу-цзы периода Чжи-чжэн (1348—1349 гг. —  Л.Б.) морской разбойник Фан Го-чжэнь поднял бунт. Прежде Цай Луань-тоу грабил на море торговцев. Сначала [местные власти] повесили приказ об аресте его. Фан был родом из Янъхуй в Тай[чжоу]. Он мечтал о награде и чиновничьем ранге за заслуги [в поимке Цая], собрал несколько тысяч человек. В это время тайчжоуский цзунгуань Цзяо Дин и другие получили взятку от Цая, смягчили его преступление и не арестовали. Прошло какое-то время, Фан ушел в море и [сам] стал разбойником. Правительственные войска, не сражаясь, отступали» [84, 49].

В «Мин Тай-цзу шилу» сказано несколько иначе: «Го-чжэнь …из поколения в поколение занимался торговлей солью, плавал по морю. Высокий и темнолицый, [он был] весьма решителен и отважен. В период Чжи-чжэн его односельчанин Цай Луань-тоу свистнул дурных молодых ребят, и [они] бежали грабить на море. Местные власти послали войска схватить [их]. Недруг [Фан] Го-чжэня по фамилии Чэнь донес, что он связан с разбойниками… Власти послали солдат арестовать его, и [Фан] Го-чжэнь с младшим братом Го-чжанем и старшими братьями Го-ином и Го-минем, а также с теми из соседних деревень, которые боялись беды и бежали от трудностей, ушли в море, и за целый месяц набралось несколько тысяч человек» [цит. по: 100, 211, прим. 1576].

Итак, Е Цзы-ци не пишет о непосредственной причине, толкнувшей Фан Го-чжэня на «разбой», о происхождении и роде его занятий. Он лишь приводит факт из его жизни, который дает основание думать, что Фан Го-чжэнь был обижен местными чиновниками. Его сведения в этой части не противоречат версии Хуан Фу, изложенной нами вначале. В «Шилу» в качестве причины бунта указаны клевета на Фана его недруга из рода Чэнь и карательные меры местных властей. Такое освещение совершенно противоположно версии Хуан Фу, но в значительной степени схоже с изложением (43/44) Е Цзы-ци. В последней же части сведения всех трех версий расходятся. Необходимо отметить, что конец цитаты из «Шилу» плохо согласуется с ее началом. Если Фан Го-чжэнь ушел в море из боязни быть арестованным и понести незаслуженное наказание, то непонятно, почему в течение месяца к нему присоединились тысячи крестьян из соседних деревень. Просто ради грабежа? Но ведь и до них действовал пират Цай, но нет сведений, чтобы с ним были тысячи людей. Вероятно, в «Шилу» допущена неточность. В ней слиты воедино два факта, которые в жизни Фан Го-чжэня не имели непосредственной связи, случай с Цай Луань-тоу и расправа с землевладельцем Чэнем, после которой Фан бежал из деревни (Шао Юань-пин в «Юань ши лэй-бянь» именно так и осветил эти события). Тогда сообщение «Шилу» о присоединении к Фан Го-чжэню тысяч крестьян становится понятным и подтверждается последующими событиями. Восстание не было заранее подготовлено. Очевидно, смелость одного арендатора, расправившегося со своим угнетателем, послужила вдохновляющим примером для тысяч других. Обстановку в тех местах после бегства Фан Го-чжэня передает Е Цзы-ци: «Когда разбойник Фан восстал, то влиятельные храбрецы (хао-цзе) морского побережья, Цу Цзинь-чжай, Дай Ган-сы, Чэнь Цао-юй и другие, разорив семьи, навербовали воинов [для самообороны], но были [за это] арестованы властями, что привело к тому, что их младшие и старшие братья, сыновья и племянники — все погибли от рук бандитов» [84, 50].

Следовательно, события в Тайчжоу развивались, по-видимому, таким образом. Расправа Фан Го-чжэня с Чэнем вдохновила многих дяньху. Они стали убивать землевладельцев и уходить в отряд Фан Го-чжэня. Феодалы начали создавать отряды самообороны. Местные власти, соблюдая закон, запрещающий китайцам иметь оружие и собираться группами даже для богослужений, арестовали этих феодалов.

Восставшие дяньху, используя близость моря, стали грабить суда, перевозившие продовольствие из южных провинций на север. Это обеспокоило двор. Против Фан Го-чжэня был послан флот во главе с цаньчжэном провинции Цзянчжэ Дорчжи Банем. Узнав о его приближении, Фан испугался, сжег свои корабли и намеревался бежать. Но правительственные войска сами испугались и рассеялись. В итоге Дорчжи Бань оказался в плену у Фан Го-чжэня, который и заставил его написать донесение двору о прекращении им борьбы. Двор, довольный уже тем, что продовольствие снова будет поступать в столицу, пожаловал Фан Го-чжэню должность хай-юнь цяньху (тысячника морских перевозок). Однако Фан Го-чжэнь, силы которого выросли, в 1351 г. вновь «взбунтовался» и взял Вэньчжоу. Потом Фан снова «сдался» (44/45) правительству, получив от него новые чины, затем снова «взбунтовался»,[51] и так длилось несколько лет. Повстанцы занимали все более обширную территорию, а их вожди получали от правительства все более высокие звания.

Движение Фан Го-чжэня продолжалось в еще больших масштабах в 50-е годы, когда весь Китай был уже охвачен восстаниями «красных войск».

Среди сотен локальных бунтов 40-х годов значительную часть составляли, очевидно, антифеодальные выступления дяньху и миньху. Кроме того, есть сообщения, что два восстания в Ляояне проходили иод лозунгом восстановления власти династии Цзинь [181, гл. 41, 8а, 8б], т.е. носили явно антнмонгольский характер.

Наиболее дальновидные чиновники, опасаясь народного возмущения, подавали императору доклады, в которых сквозила тревога и предлагались меры для предотвращения бунта, подобного восстанию в конце империи Тан [112, гл. 209, 5695, 5711]. Однако юаньское правительство не вняло предостережениям, не оценило всю глубину нараставшего в стране кризиса.

В такой обстановке Токто, вновь пришедший к власти в 1349 г., вопреки советам сановников-китайцев провел в 1350 г. денежную реформу.[52] Она имела грабительский характер, и недаром современники указывали на нее как на одну из причин восстания [114, гл. 23, 283; 84, 50]. Но реформа дала казне на первых порах большие средства. Получив их в свое распоряжение, Токто решил осуществить на Хуанхэ огромное ирригационное строительство, варварские методы организации которого и послужили непосредственным толчком к началу мощного народного восстания.

На совещании высших сановников империи в 1350 г. Токто добился принятия своих предложений [181, гл. 138, 15а], несмотря на решительные возражения гун-бу шаншу (главы ведомства общественных работ) Чэн Цзуня и да-сынуна (главы управления сельским хозяйством) Тулу, обследовавших положение в районе предполагавшихся работ. Чэн Цзунь докладывал: «В Шаньдуне неурожай, народу не на что существовать. Если собрать в эти места 200 тыс. человек, то боюсь, что их обычные бедствия будут еще более усилены тяготами от [работ на] Хуанхэ» [112, гл. 210, 5717-5718]. Тем не менее 26 апреля 1351 г. (4-ю луну 11-го г. чжи-чжэн) строительные работы начались. Предстояло возвести плотину длиной в 280 ли, чтобы вернуть реку в прежнее русло. В район строительства были согнаны 150 тыс. крестьян из 13-ти лу и 20 тыс. воинов [181, гл. 187, 3б],[53] а также монгольские войска для наблюдения за порядком [112, гл. 210, 5718]. Десятки тысяч крестьян-строителей, кому удалось пережить бедствия предыдущих лет, вновь оказались обреченными (45/46) на голод — чиновники разворовали как деньги, так и запасы продовольствия, которые были отпущены казной для содержания строителей [84, 50]. Возмущением десятков тысяч голодных людей, согнанных в район стройки, воспользовались члены тайного общества «Белый лотос» для проповеди своего учения и пропаганды восстания.

Глава II. Первый этап восстания «красных войск» (1351-1354)

Борьба «красных войск» в Северном и Центральном Китае

К концу первой половины XIV в. в Китае накопилось столько горючего материала, что всеобщего восстания можно было ожидать со дня на день. В 1350 г. в долине Хуанхэ молодежь пела песенку, предсказывавшую близость бунта: «Каменный одноглазый человек возмутит Хуанхэ, и Поднебесная восстанет [181, гл. 66, 6а]. В конце мая 1351 г. голодные озлобленные крестьяне, занятые на тяжелых работах на Хуанхэ, неожиданно выкопали из земли каменного одноглазого идола с вырезанной на спине надписью: «Это и есть каменный одноглазый человек. Как только его найдут, Поднебесная восстанет» [84, 49; 148, гл. 1, 20а; 94, 4а-4б]. Суеверные крестьяне, потрясенные совпадением слов песенки и надписи, восприняли находку статуи как небесный знак, призывающий их подняться на борьбу. В местечке Байлучжуан округа Инчжоу вожди тайного религиозного общества «Белый лотос» стали создавать из крестьян-строителей на Хуанхэ первые повстанческие отряды [173, гл. 10, 33б]. Появление каменного идола с выгравированным на нем призывом к восстанию тоже, по-видимому, исходило от «Белого лотоса». Современник событий Е Цзы-ци прямо указывает, что идол был закопан в районе ирригационных работ Хань Шань-туном и другими руководителями «Белого лотоса» [84, 50]. На этот раз они подняли на борьбу не сравнительно малочисленную группу членов своей секты, а целую армию крестьян- строителей.

28 мая 1351 г. (день синь-хай 5-й луны 11-го г. чжи-чжэн) в долине Хуанхэ началось восстание [181, гл. 42, 4а; 112, гл. 210, 5719], которое в конечном счете привело к падению империи Юань, созданной в Китае монгольскими завоевателями.

Повстанцы в Байлучжуане объявили о пришествии будды Майтрейи, а своего главу Хань Шань-туна объявили Мин-ваном и потомком в восьмом колене южносунского императора Хуй-цзуна. На этом основании он должен был стать (52/53) правителем Китая[1] [181, гл. 42, 4а; 84, 51; 112, гл. 210; 5719; 94, 2а]. Тем самым они провозгласили лозунг свержения юаньского монгольского правительства и восстановления китайской династии.

Поскольку члены «Белого лотоса» при поклонении Майтрейе возжигали благовония, то руководимые ими отряды повстанцев получили название сян-цзюнь («благоухающие войска»). Однако чаще всего отряды повстанцев в то время называли хун-цзюнь — «красные войска», так как повстанцы в качестве отличительного знака повязывали головы красными платками [148, гл. 1, 20а; 181, гл. 42, 4а; 76, гл. 2, 15б].

Весть о восстании дошла до местных властей. Уездный начальник выслал для его подавления войска, которые напали на центр повстанческих сил Байлучжуан. Главный идейный вождь восстания Хань Шань-тун был схвачен и казнен. Его жена и сын Хань Линь-эр скрылись в горах. Удалось бежать и некоторым сторонникам Хань Шань-туна Вместе с его ближайшим помощником Лю Фу-туном [181, гл. 42, 4а; 112, гл. 210, 5719; 94, 2а].

Гибель вождя не остановила восстания, а нападение правительственных войск ускорило переход повстанцев к активным действиям. Во главе их стал Лю Фу-тун, имя которого впоследствии многие годы приводило в трепет монгольских и китайских феодалов. Характерно, что Лю Фу-тун в отличие от Хань Шань-туна не принял никакого титула или звания — факт довольно редкий как среди руководителей восстаний того периода, так и среди вождей других крестьянских выступлений в истории Китая.

Укрепив повстанческий отряд новыми силами, Лю Фу-тун двинулся на город Инчжоу и взял его. В 6-ю луну (24 июня — 23 июля) повстанцы захватили Чжугао (местечко в Аньфынлу), заняли уезды Лошань, Чжэнъян, Цюзшань, Уян и Есянь в Жунине [181, гл. 42, 46; 112, гл. 210, 5720]. Против них были посланы сначала войска во главе с тун-чжи-шумиюань-ши Тучи, а затем во главе с братом Токто юйши дайфу Есянь Темуром и чжи-шумиюань-ши Вэй-ваном Куаньчэгэ [181, гл. 42, 4а, 4б]. Тем не менее в 9-ю луну (21 сентября — 20 октября) отряды Лю Фу-туна заняли округа Сичжоу, Гуанчжоу и всю область Жунин, а число повстанцев «достигло 100 тысяч» [181, гл. 42, 5а; 112, гл. 210, 5722]. Посланный против них 6-тысячный отряд аланов (асу-цзюань), увидев силу восставших, бежал без боя [148, гл. 1, 22а].[2] «100-тысячная» армия Есянь Темура в начале января 1352 г. (день синь-чоу 12-й луны) смогла очистить от повстанцев только один уезд Шанца [181, гл. 138, 15б; гл. 42, 5б].[3]

Трудно судить о непосредственных причинах быстрого (53/54)

Схема I. Первый этап восстания «красных войск» (1351—1354) (54/55)

роста повстанческих отрядов в этом восстании, так как официальные истории не приводят соответствующих фактов. Но в сочинении Цюань Хэна говорится, что после того, как повстанцы «вошли в Чэнгао (Чжугао) и захватили продовольственные склады, последовавших за ними [оказалось] несколько сот тысяч (шу ши вань)» [148, гл. 1, 20а].[4] Отсюда явствует, что повстанцы не просто взяли склады, а раздали продовольствие, и тогда тысячи бедняков присоединились к ним.

Вслед за округом Инчжоу восстания «красных войск» охватили и соседние районы Хэнани.

31 августа (день бин-сюй 8-й луны) 1351 г. восстание началось в Сюйчжоу области Гуйдэ [181, гл. 42, 4б; 112, гл. 210, 5721]. По-видимому, и здесь восставших возглавили члены «Белого лотоса». Об этом свидетельствуют указания Цюань Хэна на то, что повстанцы «последовали примеру» инчжоусцев, что это — часть восстания «красных войск» и что вожди их, подобно Хань Шань-туну, «возжигали благовония и собирали народ» [148, гл. 1, 20а-20б]. Во главе восстания встал Ли Эр, прозванный Чжима Ли (Кунжутный Ли) за то, что в голодный год раздал населению все запасы кунжута, имевшиеся в его амбаре.

Касаясь причин этого восстания, Цюань Хэн замечает, что ирригационные работы, предпринятые на Хуанхэ, разорили крестьянские хозяйства (фэй минь-е) и «возмутили народ». Затем он приводит обращение Ли Эра к старосте общины (шэ-чжан) Чжао Цзюнь-юну: «Двор безрассудно веселится [по поводу] успеха строительства [на Хуанхэ], о бедности же и страданиях народа нельзя и доносить. Я слышал, что в Иншане восстали благоухающие войска и правительственная армия не смогла ничего поделать. Сейчас такое время, что если иметь настоящих людей, то можно снять урожай богатства и знатности». Восстание в Сюйчжоу началось с того, что Ли Эр, Чжао Цзюнь-юн и другие (всего восемь человек) ночью проникли в город, добыли оружие, убили чиновников городского управления и на следующий день вывесили на дереве большое знамя, призывая население вступать в их отряд. Цюань Хэн признает, что откликнувшихся на этот призыв оказалось «великое множество» («больше 100 тысяч») [148, гл. 1, 20б-21а].[5] Приведенные свидетельства показывают, что причиной восстания было страшное обнищание населения, угрожавшее даже деревенской верхушке, представители которой и оказались в данном случае во главе движения. Хотя восстание в Сюйчжоу заранее не готовилось, оно сразу приобрело большой размах и быстро распространилось на ряд округов и уездов — Сучжоу (округ в Гуйдэ), Ухэ, уезды Хунсянь (в округе Сычжоу Хуайаньлу), Фынсянь и Пэйсянь (в Цзининлу пров. (54/55) Чжуншу) [148, гл. 1, 21а-21б; 88, гл. 225, 7029]. В 12-ю луну 11-го г. чжи-чжэн (19 декабря 1351 — 17 января 1352 г.) «красные войска» восстали в Лучжоу [112, гл. 210, 5727]. В 11-м г. чжи-чжэн (более точная дата неизвестна) Бу Ван-сань возглавил «красные войска», действовавшие в бассейне рек Сян и Хань. Они заняли Танчжоу и Дэнчжоу (в обл. Наньян), Гочжоу, Жучжоу и Хэнань [148, гл. 1, 20а].[6] Во 2-ю луну 12-го г. чжи-чжэн (16 февраля — 16 марта 1352 г.) восстание вспыхнуло в Хаочжоу [98, гл. 1, 1б; 164, гл. 24, 149].

По словам Цюань Хэна, все эти восстания были выступлениями различных ответвлений «красных войск» [148, гл. 1, 20а]. Ход событий подтверждает это. Так, часть отряда Ли Эра сначала присоединилась к повстанцам в Хаочжоу, а затем — к войскам одного из военачальников Лю Фу-туна. Бу Ван-сань в дальнейшем стал военачальником, непосредственно подчиненным Лю Фу-туну.

В 1351—1352 гг. восстаниями, тяготевшими к основному центру в Жучжоу и Инчжоу, была охвачена довольно большая территория в междуречье Хуанхэ и Хуайхэ, а также в Шаньдуне (схема 1). Известно, что именно в бассейне рек Хуанхэ, Хуайхэ и Лохэ и в Шаньдуне стояли гарнизоны монгольских войск (мэнгу-цзюнь) [110, 594],[7] охранявшие основные районы господства монгольских завоевателей. Наличие гарнизонов было, вероятно, одной из причин того, что восстание «красных войск» Лю Фу-туна не охватило всю область. Территория, занятая повстанцами, дробилась на отдельные районы, между которыми находилась полоса, контролировавшаяся правительственными войсками.

Выяснение характера восстания Лю Фу-туна затруднено, поскольку сведения о нем очень скудны. Хорошо известны лозунги движения, но очень плохо его конкретное развитие.

Как уже говорилось, руководители восстания с самого начала выдвинули лозунг восстановления власти китайской династии Сун. Единственное полное определение и толкование этого главного лозунга «красных войск» Лю Фу-туна мы находим в сочинении Е Цзы-ци (в других источниках лишь кратко упоминается о нем). Описывая начало восстания, Е Цзы-ци отмечал: «[Восстановление власти] рода Чжао династии Сун [повстанцы] провозгласили своим лозунгом. Хань Шань-тун ложно был объявлен внуком в девятом поколении [сунского императора] Хуй-цзуна. [В своем] лже-эдикте он говорил: „Я укрыл яшмовую печать за восточным морем, собрал в Японии отборные войска, [чтобы покончить] с крайней бедностью в Цзяннани и богатством, скопившимся к северу от стены (т.е. в Монголии. — Л.Б.)… [Хань Шань-тун] такими словами стремился возмутить Поднебесную"» [84, 51]. В другом месте Е Цзы-ци, размышляя над судьбами (56/57) империи Юань, раскрывает содержание основного требования повстанцев «покончить с крайней бедностью в Цзяннани и богатством, скопившимся к северу от стены»: «После того как династия Юань объединила [страну], она всегда считала центром [империи] Север (т.е. Монголию. — Л.Б.), а Китай — периферией, собственным [народом] — северян, а южан — чужаками, и этим [противопоставлением] довела [страну] до глубокого раскола… Щедрые дары правителей не доставались Югу, и даже случайные милости были выгодны Северу. Поэтому мы и встречаем в лжеэдикте [Хань Шань-туна] слова о том, что крайняя бедность в Цзяннани, а богатство скопилось к северу от стены» [84, 55]. Объяснение Е Цзы-ци настолько полно и четко, что не нуждается в дополнении. Главный лозунг повстанцев — их требование ликвидировать угнетение китайцев монголами вполне определенно свидетельствует об освободительном характере восстания «красных войск».[8]

О том же говорит и прокламация, широко распространявшаяся повстанцами среди населения. «Великая Юань! [При тебе] подлость и лесть стали у власти, [ты] начала [строительство] на Хуанхэ, изменила деньги, [в этом] корни и источники бед, поднявших миллионы красных платков. [Твои] законы правления слабы, а законы наказания тяжелы. Простой народ недоволен. Люди едят людей, деньги покупают деньги. Когда это прежде было видано! Воры стали чиновниками, чиновники — ворами. Смешались мудрость и глупость. О, как прискорбно!» [114, гл. 23, 283].

Восстание, начавшись под лозунгом изгнания иноземных поработителей Китая, проходило в то же время под девизом пришествия будды Майтрейи, подобно многим восстаниям в истории Китая, в том числе и в предшествующие десятилетия. С именем Майтрейи буддийская традиция связывала коренное изменение существующего мира, в котором после смерти будды Шакьямуни господствуют злые силы. Майтрейя освободит людей и природу от власти зла и создаст мир всеобщего счастья и богатства. Вот как описывался этот грядущий мир в одном из буддийских сочинений. «После того, как Майтрейя придет в этот мир, Jambudirpa (т.е. Китай. — У Хань) расширится и очистится, исчезнут шипы и колючки, пустые долины и высокие холмы сравняются и станут влажными, золотой песок покроет землю, всюду будут каналы с чистой водой и пышные леса, яркие цветы и благоухающие травы, различные драгоценности, собранные вместе, будут соперничать в блеске. Все смогут возликовать душой. Люди станут милосердными, будут совершенствоваться в десяти добрых делах и, по причине совершенства в добре, будут жить долго в радости и спокойствии. Людей будет много, города станут соприкасаться друг с другом, куры (57/58) долетать друг до друга. Занимающиеся земледелием, посеяв один раз, будут собирать семь урожаев, [так как растения] будут произрастать сами собой и не надо будет пахать» [120, 289]. Становится понятным, почему доведенные до отчаяния бедняки Китая воспринимали весть о явлении Майтрейи как сигнал и призыв к уничтожению существующего мира угнетения и нищеты.

Своеобразное толкование целей движения «красных войск» было дано в популярных в то время среди населения повстанческих областей стихах, которые сохранил в своем сочинении современник событий Тао Цзун-и: «Небо послало армию демонов (так называли членов манихейской секты «Минцзяо», которая в то время слилась с «Белым лотосом». — Л.Б.), чтобы уничтожить несправедливость (бу-пин). [Раньше] несправедливые люди (бу-пин-жэнь) убивали непокорных (бу-пин-жэнь. [Теперь] непокорные убивают несправедливых (бу-пин-чжэ). Только [после] искоренения несправедливости наступит великое равенство (тайпин)» [114, гл. 27, 343].[9] Таким образом, наряду с лозунгом свержения иноземного ига у повстанцев «красных войск» мы находим требование социального равенства. В стремлении к «великому равенству» легко узнать отголоски идей уравнительности, сформулированных крестьянскими повстанцами эпохи Сун, но теперь эти требования облечены в религиозную оболочку и звучат не так ясно, как, например, в восстании Чжун Сяна и Ян Яо (1130—1135) [35].

На основании лозунгов и целей движения можно, по-видимому, объяснить выбор отличительного цвета и знака повстанцев — красный платок. Известно, что символическим цветом «Белого лотоса» был белый [124, 17, 21]. Возникает вопрос, почему вожди общества отказались от собственного символа и взяли какой-то другой? Китайский историк Ван Чун-у высказал предположение [72, 68-70], которое, на наш взгляд, вполне приемлемо. Еще в 20-х годах XIII в., в период нашествия монголов на Северный Китай, в районе Хэбэй — Хэнань — Шаньдун действовала повстанческая «армия красных курток» («хун-ао-цзюнь»). До монгольского нашествия восстание «красных курток» было направлено против местных феодалов, после него — против иноземных захватчиков [см. 154]. Ван Чун-у считает, что в идеологии «армии красных курток» было много общего с идеологией «Белого лотоса». По-видимому, память об освободительной и антифеодальной борьбе «красных курток» была в середине XIV в. настолько сильна у населения долины Хуанхэ, что вожди «Белого лотоса» решили выбрать красный цвет в качестве отличительного знака повстанцев.

В отношении социального состава повстанцев следует сказать, что первые отряды составились из податных крестьян (58/59) (миньху), выполнявших трудовую повинность на ирригационном строительстве на Хуанхэ. Как уже говорилось, Цюань Хэн сообщает о быстром росте рядов повстанцев в Чжугао за счет бедняков (т.е. миньху), которым повстанцы выдали продовольствие. Важные сведения содержатся и в книге Е Цзы-ци, который пишет: «[Поднебесная] долго наслаждалась спокойствием. [Действие] законов ослабело, [усилились] различия между бедными и богатыми. [Поэтому] многие охотно примыкали к бунтам. Менее чем через десять дней число присоединившихся достигало нескольких десятков тысяч». И еще: «В то время бедняки (пинь-чжэ) [так охотно] присоединялись к повстанцам, как [охотно люди] возвращаются домой» [84, 51].

В расчете на «обедневший и исстрадавшийся народ» поднимали восстание в Сюйчжоу Ли Эр и Чжао Цзюнь-юн, и на их призыв откликнулись десятки тысяч («великое множество»). Довольно бурный подъем восстания в северной Хэнани в 1351 г. свидетельствует о том, что лозунги — освобождение от иноземного ига и социальное равенство, — сформулированные вождями «Белого лотоса», получили самый горячий отклик у беднейших слоев населения Северного Китая, в первую очередь у крестьянства.

К сожалению, социальное происхождение и социальное положение главных вождей восстания «красных войск» в Северной Хэнани Лю Фу-туна и Хань Шань-туна неизвестно. Источники сообщают лишь о том, что Хань Шань-тун был потомственным главой «Белого лотоса». Вожди восстания в Сюйчжоу Ли Эр и Чжао Цзюнь-юн были выходцами из зажиточной части сельского населения.

Сообщения источников о том, с кем боролись «красные войска» Лю Фу-туна, очень скупы, в основном — это факты о расправе повстанцев со «старшими и младшими чиновниками» (чжан ли), т.е. как с монголами, так и с ханьцами [181, гл. 141, 2б; гл. 195, 5б; 98, гл. 1, 1б; 88, гл. 225, 7029]. Основатель минской династии Чжу Юань-чжан позже бросил инчжоуским повстанцам обвинение в том, что они «сжигали города и пригороды, убивали служилых (ши) и благородных (фу)» [104, 19а].

Только на первый взгляд противоречивы такие сообщения «Юань ши»: «В 11-й год чжи-чжэн разбойники поднялись в Жу и Ин, [они] сжигали города и городки, убивали старших и младших чиновников (чжан ли), проходя, жестоко [все] разрушали, и не прошло нескольких лун, как все районы по Цзян и Хуай были [ими] захвачены» [181, гл. 141, 2б]. Быстрое распространение восстания, о котором свидетельствует указанная цитата, доказывает, по-видимому, что насилия касались не всего населения, а преимущественно богатой его части (в противном случае варварство повстанцев должно (59/60) было оттолкнуть от них все слои населения и привести к их изоляции), чего, как показывает ход восстания, не случилось. Крестьяне по-своему понимали лозунг о пришествии будды Майтрейи и Мин-вана и расправлялись со всеми своими врагами, как с юаньскими властями, так и с непосредственно угнетавшими их китайскими богачами.

Чаще всего в источниках наряду с описанием борьбы монгольских властей и феодалов с повстанцами приводятся материалы о том, что китайские феодалы единодушно выступили на подавление восстания. Например, в «Юань ши» имеется такой факт. В уезде Шанца, занятом повстанцами, жил отстраненный от должности чиновник Чжан Сюань. «Красные войска» пытались привлечь его на свою сторону, но встретили категорический отказ. Тогда Чжан Сюань был казнен повстанцами [181, гл. 194, 1а; 112, гл. 210, 5720].

В 1351—1352 гг., когда восстание охватывало все новые районы Хэнани, чиновники-китайцы, недовольные бездеятельностью некоторых местных правителей и военачальников-монголов, сами выступали в качестве организаторов сопротивления повстанцам. Так, в Лучжоу помещик Чэнь Сы-цянь дал совет монгольскому вану Темуру Пухуа использовать против повстанцев зависимых людей, а сам помог ему оружием и лошадьми. Затем Чэнь Сы-цянь посоветовал создать отряд из военных поселян Шаопо, и его предложение опять было принято [181, гл. 184, 7а; 112, гл. 210, 5727]. Против повстанцев в Аньфыне были посланы войска под командованием китайца цзунгуаня Цзининлу Дун Бо-сяо [112, гл. 210, 5727-5728]. Такая позиция чиновников-китайцев в отношении «мятежников» была бы естественной, если не учитывать того, что повстанцы боролись против иноземцев за восстановление китайской династии.