Возлюби ближнего своего

— Ты знаешь, маленькая, а я ведь неправильно тебе сказал, что время неумолимо приближает нас к смерти. Нет, не к смерти оно приближает нас, а к Небу. Там исчезает власть астрономического времени, минут и секунд, и там никто не умирает. Мы несовершенны, а потому некое подобие времени существует для нас и в вечности, но только меряется оно там чем-то совсем другим. Чем? Да вот, может этими сменяющими один другого запахами мёда и корицы с горчинкой, и должно быть чем-то ещё, очень и очень важным. Веду машину, а передо мной всплывает лицо только что встреченной мною старенькой бабушки-схимницы. И я, обрадовавшись внезапному открытию, восторженно кричу:

— Знаю, знаю, малышка! Ещё светом добрых и бесконечно любящих глаз!

Геркулесова болезнь

Я был тогда ещё совсем ребёнком, лет, может, восьми — девяти. У нас в Гродно, в гастрономе, что на улице Лизы Чайкиной, там, где сейчас находится обменный пункт, стоял чудо-аппарат. Опускаешь в него копейку, он сперва шумит, а потом наливает тебе почти полный стакан газированной воды, а за три копейки, вообще, газировки с сиропом. Ещё в этом гастрономе рядом с хлебным отделом продавались такие прессованные кубики растворимого кофе с сахаром, как сейчас помню, по семь копеек. Так что, если хочешь погрызть такой кубик и потом запить его газировкой, готовь гривенник. На такие деньги в школьной столовке можно было купить два пирожка с повидлом.

Мама каждый день давала мне двадцать копеек на завтрак, которые я и расходовал соответствующим образом, а именно, в школе съедал пару пирожков, или пончиков в сахарной пудре, а после учёбы, если оставались деньги, иногда покупал кофейный кубик и заправлялся стаканчиком сладкой газировки. Возле аппарата всегда собиралась небольшая очередь в два — три человека. В тот раз передо мной стоял мужчина, наверно в возрасте, хотя в те годы, все, кто был выше меня хотя бы на голову, казались мне взрослыми и старыми.

Дяденька бросил в аппарат монетку, взял в руку стакан с водой и уже, было поднёс его к губам, как в ту же секунду стакан выскользнул у него из руки, полетел вниз и с шумом разбился. А сам он, издав какой-то нечеловеческий стон, стал опрокидываться на спину. Если бы я был такого же роста, как он, то наверняка бы сумел подхватить бедолагу, но тогда, будучи совсем ещё маленьким мальчиком, только и успел, что отскочить в сторону. Человек упал на цементный пол, и, изгибаясь всем телом, начал биться затылком. Это было так неожиданно и так страшно, что не понимаю, как это я сам не закричал, а спрятавшись за взрослых, с ужасом наблюдал за несчастным. А он, разбив голову в кровь, уже лежал на боку, и я видел, как у него вокруг рта собиралась пена со слюной.

Придя домой, я рассказал маме о том, что случилось в гастрономе, и тогда же впервые услышал от неё такое красивое и одновременно зловещее слово — «эпилепсия».

— Не приведи Бог, — добавила мама, — мучиться такой болезнью.

И рассказала, что после войны было очень много эпилептиков, особенно из числа тех, кто перенёс ранения в голову, или был контужен при бомбёжках. — Так что, если тот человек в возрасте, то, скорее всего, это ещё отголоски войны, — заключила мама.

Потом за всю свою жизнь, помню два случая, когда я становился свидетелем эпилептических припадков. Один раз через окно в магазине увидел внезапно упавшего на тротуаре молодого человека, а другой раз на рынке областного центра — бомжа, но не в момент падения, а уже после, когда несчастный перестаёт биться и лежит на земле с натекающей изо рта пеной. Но те детские впечатления остались самыми яркими.

Насколько помню, меня всегда интересовало от чего люди болеют такой, на самом деле, тяжёлой и мучительной болезнью. Я даже немного читал специальную литературу, и узнал, что припадками на подобие эпилептических могут страдать даже животные. Наверняка это такое же жуткое зрелище, что и с людьми. Один знакомый рассказывал, как у его соседа собака ротвейлер попала под колёса автомобиля. Пёс выжил, но после травмы стал, подобно людям, испытывать подобного рода припадки.

Пишут, что эпилепсией болеют даже мыши. Не знаю, могут ли мыши вызвать сочувствие у человека, хотя ещё в школьном юннатском кружке, помню, мне и моему товарищу поручили ухаживать за белыми мышами. Мыши жили в клетке, а мы должны были их кормить и убирать за ними. Однажды, понадеявшись друг на друга, мы с приятелем несколько дней не заглядывали к нашим питомцам. Наконец, когда я собрался их покормить, то обнаружил, что весь пол в клетке мокрый, и сами мыши мокрые, да так, словно их кто-то обильно окатил сверху водою. Тогда я вспомнил сравнение «мокрый как мышь» и понял что это я виновник страданий этих маленьких беззащитных существ. Честное слово, я очень жалел малышек, чувствовал себя виноватым, и, убираясь в тот день в клетке, искренне просил у них прощения.

Не так давно одна знакомая, участковый психиатр из Москвы, рассказывая мне о психических заболеваниях, сказала: — Батюшка, эпилепсия — это всё больше от водки.

Вот взять хотя бы район, где я проработала всю свою жизнь. Мои пациенты в основном простые рабочие люди. Когда-то здесь АЗЛК строил жильё для своих сотрудников. От тех, кто непосредственно трудился на этом заводе уже практически никого не осталось. Жёны доживают, а мужиков нет. До такого возраста, как мы с тобой, батюшка, мало кто дотягивает, а виною всему водка. Насмотрелась я за свою практику на припадочных алкоголиков, невесёлые это картинки. А сколько от таких поражённых родителей рождается детей-эпилептиков.

Сейчас на пачках из-под сигарет пишут, что, мол, «курение убивает». Вот и на водочных этикетках обязали бы печатать фотографию какого-нибудь девятимесячного младенца в припадке, с тельцем, вывернувшемся из суставов. Никто никого не жалеет, себя губят и детей калечат.

Но не только водка может стать причиной болезни. Когда я служил в армии, у нас на узле связи дежурил один прапорщик. Человек трезвый, очень мирный и добрый. Про него тоже поговаривали, что де с Колей случаются эпилептические припадки, а эпилептикам оружие не положено, и вообще, человек с такого рода заболеванием не должен служить в армии. Но никто конкретно не видел, что бы Коля падал в людных местах, а те, кто видел, видимо, старались держать язык за зубами.

Периодически наши прапорщики заступали на дежурство и должны были получать пистолеты Макарова. В тот вечер дежурил прапорщик Коля. Потом уже телефонистки рассказывали, что видели как прапорщик упал в конвульсиях, но пришёл в себя и просил девчонок скорую не вызывать и начальству не докладывать. Его напоили сладким чаем и уложили на диван. Он, вроде как задремал, потом вдруг достаёт из кобуры пистолет и идёт в телефонный зал. Пришёл и выстрелил в потолок. Дежурные телефонистки в ужасе попадали на пол.

Но не зря Колю считали добрым, не стал он ни в кого стрелять, или брать в заложники, а просто прогнал всех на улицу и забаррикадировался изнутри. Набрал номер командира роты связи и стал выдвигать условия сдачи.

Прибыли спецназовцы, тогда, а это ещё было советское время, все эти захваты заложников и прочие штучки с оружием были в новинку, потому наверно и штурмовать узел связи никто не спешил. Часа через два выходит Коля на порог и давай пистолет на пальце крутить, приблизительно так, как это делают ковбои в фильмах про дикий Запад. Никто на него не бросается, все ждут, чем всё это кончится. А кончилось тем, что Коля пистолет крутил-крутил, а потом, случайно нажав курок, выстрелил себе в бок.

Ранение так себе, по касательной, зато стрелок испугался и оружие бросил. Так что отвезли нашего товарища сперва в больничку, перевязали, а потом отправили в психушку. Тамошние врачи пришли к выводу, что эпилептические припадки стали мостиком, в результате которого у Коли развилась тяжёлая форма шизофрении. Причиной всему стало то, что лет за пять до описываемого инцидента прапорщика кто-то, видать, по пьяному делу ударил палкой по голове. Это он сам уже нам рассказывал, когда после лечения приезжал оформлять документы на увольнение.

В случае с несчастным Колей есть отправная точка — сильный удар по голове, но уже став священником, я столкнулся со случаями заболевания эпилепсией без всяких, казалось бы, внешних физических повреждений. О некоторых из них и хочу с вами поделиться.

Однажды разговорились с одинокой молодой женщиной. Оказалось, что она страдает эпилептическими припадками уже лет пятнадцать. А началось всё это после одной детской проказы. К ним в дом из деревни перевезли старенькую бабушку. Больной беззащитный человек почему-то немедленно вызвал у девочки-подростка резкое неприятие. Ребёнку не нравилось как бабушка молится, впрочем, не нравился и сам факт того, что она молится. Раздражало и то, как старушка говорила, и как ходила. Всё, абсолютно всё в ней не нравилось. Когда родители уходили на работу, девочка с бабушкой оставались одни. И тут уж она не стеснялась ни в формах обращения с ненавистным старым человеком, ни в выражениях в её адрес. А та, будто и не слышит, как внучка с ней обращается, всё «Лизок да Лизок» называет и улыбается так, словно «Лизок» не оскорбляет, а расточает ей комплименты.

— И вот однажды, — вспоминает моя собеседница, — вижу, бабка пошла на кухню и, видать, собирается попить чаю. Я стою в коридоре и тихонько за ней наблюдаю. Та, значит, налила себе в чашку кипятку, плеснула заварки, берёт конфетку и, не ожидая никакого подвоха, начинает садиться на стул.

Этого момента я будто бы и ждала, а в самое последнее мгновение, неожиданно для себя, резким ударом ноги выбила из-под неё стул. Вы бы видели, как смешно она падала, как взлетели вверх её ноги, а тут ещё этот чай. Это было такая умора, что я не выдержала и захохотала.

Смеюсь и не могу остановиться и слышу, что смех уже больше не смех, а крик. Мой крик. И сама я, перестав чувствовать и управлять своим телом, падаю навзничь и начинаю биться в конвульсиях. Так со мной случился первый припадок.

Ещё как-то общались мы с мамой одного двадцатилетнего юноши. Сама женщина приезжала погостить к кому-то здесь у нас на дачу. Зашла в храм, и в разговоре со мной поделилась своей проблемой. А заключалась она в следующем, её сын никак не мог причаститься. В храме вёл себя хорошо, на службе мог часами стоять где-нибудь в уголке и молиться. Подходил к исповеди, каялся обстоятельно, анализируя свою жизнь, мысли и чувства. Но как только делал попытку подойти к чаше на причастие, неведомая сила схватывала его и с силой швыряла на плиты пола, и юноша начинал заходиться в припадке. Эти припадки практически не случались с ним в другой обстановке потому я и предположил, что исходная причина его страданий лежит где-то в духовной области.

Конечно, разбираться с такими сложными духовными вопросами не уровень сельского священника. Мы можем с человеком помолиться, исповедать его, подсказать как и стоит ли ему поститься, какое взять на себя молитвенное правило, а с подобными вопросами отправляем к более опытным духовникам.

Это сегодня, в силу сложившихся обстоятельств, каждый священник является духовником и принимает исповедь. Раньше такого не было, исповедовали только очень опытные отцы. В больших мужских монастырях и сейчас далеко не каждому монаху-священнику благословляется принимать и исповедовать народ.

Но мать, переживая о своём единственном сыне, всё донимала меня вопросами. Отказать в помощи я не мог, хотя и реально помочь тоже был не в силах. Тогда я принялся расспрашивать женщину, и она рассказала о первом внезапном припадке сына, случившимся с ним в одиннадцать лет. После ничего подобного не происходило, до тех пор, пока лет через пять они вместе с мальчиком не стали посещать храм и молиться. Тогда-то при попытке причаститься с ним вновь случился припадок, и такие припадки повторялись только возле чаши. Зная, что дети часто болеют по грехам родителей, я попросил женщину подумать и вспомнить тогдашнюю её жизнь и поступки, предшествующие заболеванию мальчика.

Через несколько дней она меня вновь нашла и сказала, что ей удалось восстановить в памяти те давние события. В то лето они с сыном собрались в деревню к бабушке. Деревня находилась в глухом месте, вдалеке от столицы, и вообще от каких бы то ни было городов. Время пришло, её жители вспомнили, что когда-то их деревня именовалась селом и в нём была своя церковь. Выпросили они у владыки священника, но поскольку село то было маленькое и такое бедное, что даже неприхотливому сельскому батюшке выжить с семьёй было бы невозможно, то и благословили восстанавливать этот храм молодому иеромонаху.

Буквально перед самой поездкой на отдых в деревню моя собеседница прочитала модную тогда книжку «Поющие в терновнике». Когда деревенская скука стала брать своё, молодая незамужняя мама вдруг почувствовала себя героиней того самого женского романа. И объект интереса совпадал, монах, как и в книжке. Столичная гостья применила всё своё искусство очаровывать и добилась-таки своего. Монах, он хоть и монах, но продолжая оставаться мужчиной, не устоял и вернулся обратно в монастырь на покаяние, а моя собеседница, удовлетворив честолюбие и ощутив себя героиней романа, вскоре забыла ту мимолётную деревенскую интрижку, да так, что пришлось приложить усилия, чтобы о ней вспомнить.

Зато её невинный ребёнок вскоре по возвращении в столицу упал навзничь, в первый раз, корчась в муках и захлёбываясь собственной слюной.

Всё больше и больше убеждаюсь, что в наше время, впрочем, как и всегда, дети страдают по грехам родителей. Я ничем не смог им помочь, но хотя бы указал матери путь к покаянию за поломанную судьбу её сына, а это, согласитесь, уже немало.

Ещё помню молодую женщину, она зашла в храм, ставила свечи и долго смотрела на иконы. Потом подошла ко мне, оказалось, что она откуда-то из-под Брянска:

— Батюшка, подскажите, кому нужно свечку поставить? У сестры маленький мальчик, не успел родиться, а уже из больницы не выходит. Постоянные эпилептические припадки. Первые три года было ещё терпимо, а сейчас, просто беда, один за другим.

Вспоминая наш разговор с той женщиной психиатром, я стал расспрашивать мою собеседницу о родителях ребёнка, пьют они, или нет, ну, и другие подобные вопросы. Оказалось, нет, родители мальчика очень приличные люди и дурными привычками не страдают.

— Скажите, а кем были ваши предки? Не было ли среди них тех, кто рушил храмы, монастыри, убивал верующих, участвовал в репрессиях, организации голодомора, издевался над крестьянами, охранял сталинские концлагеря?

Она задумалась:

— Батюшка, есть такое. Прадед младенца во время войны добровольно стал служить немцам и участвовал в карательных операциях против мирного населения. Причём, после войны он выжил, и я знаю, никогда не раскаивался в том, что творил с людьми. Считаете из-за него младенчик и страдает?

Больное проклятое потомство. Приходит время и наступает расплата за совершённое нами зло. Впрочем, как и за добро. Меня всякий раз поражают слова 36 псалма: «Я был молод и состарился, и не видел праведника оставленным и потомков его просящими хлеба».

Дал я ей адрес одного батюшки из старинного русского монастыря и посоветовал свозить ребёнка к старцу.

— Думаю вам не только дитя, но и себя и сестру, и вообще всё ваше семейство отмаливать нужно.

— А что, это как-то возможно?

— Возможно, только вера нужна.

Я взял Евангелие от Марка и прочитал ей из девятой главы известную историю о мальчике-эпилептике, евангелист называет его бесноватым, и его несчастном отце, которому Господь на просьбу об исцелении отрока и ответил, «если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему».

И видел потом, как подходит она к каждому образу, крестится и что-то говорит. Я не слышал слов её молитвы, но не сомневаюсь, что всякий раз она повторяет и повторяет вслед за тем рыдающим отцом из евангельской притчи:

«верую, Господи! Помоги моему неверию».

Гиезиево проклятие (ЖЖ-19.02.10)

Колокольня высотой в 43 метра, в деревне. Ни денег, ни лесов, ни рабочих, а делать нужно — под угрозой обрушения верхний ярус. Там когда-то висел колокол весом в шесть тонн. В своё время, в самом начале прошлого века, несколько сотен мужиков подняли его при помощи хитроумной системы коловоротов. А в 1935 году местная власть сбросила колокол вниз. Это, конечно, полегче, чем поднимать, но стену разворотили. С тех пор колокольню не чинили, и она медленно разрушалась. Ветер на такой высоте сильный, выдувает старый слабообожжённый кирпич. А ещё и вездесущие берёзки, словно опята, во множестве своём облепившие ствол колокольни.

Нужны были строительные леса, и мы целый год валили лес и распускали его на доски. И ещё заготовили целый штабель длинных, метров по двадцать, хлыстов сосны. Но лес лесом, а если не найдёшь умелых рабочих рук, то колокольню от обрушения не спасти. Кого мы только не просили, но люди или ужасались высотой колокольни, или требовали от нас невозможные суммы.

Впору было отчаяться, но мы не унывали и молились, а Бог дал нам Файзулу с его многочисленными племянниками. И мы сделали колокольню, а день, когда после окончания работ с неё убрали строительные леса, стал праздником для всей округи.

Белоснежная свеча на фоне унылой бесформенной громадины из выщербленного кирпича, но начало положено. Древние старушки, ещё помнившие прежний храм, от радости плакали. И именно в этот момент меня в первый раз спросили: — Батюшка, а разве так можно, чтобы мусульмане восстанавливали православную церковь?

Спрашивал человек сильный и небедный. Этот вопрос и у меня постоянно крутился в голове, почему никто не согласился работать на храме, кроме этих узбеков? Нина, наша староста, перехватывает инициативу: — А действительно, почему? Петрович, ты же из наших мест, и храм тебе этот считай родной. Поговорил бы с людьми, у нас много предпринимателей из местных, создали бы попечительский совет. Разве не жалко, что такая красота разрушается?

С того дня у нас в самом деле заговорили о попечительском совете, и даже как-то один раз собирались. Но дальше разговоров дело не пошло, а у попечителей рядом с храмом, росли величественные особняки.

Трудно, очень трудно быть благодетелем. Это раньше русские купцы-миллионщики могли, так они и в Бога верили. Хотя вера — тоже не панацея. Был у нас на приходе человек, который стал приходить в храм ещё, будучи простым рабочим. Решил он заняться бизнесом, и дал слово, что десятую часть от всех доходов станет отдавать на восстановление общей святыни. И Бог его услышал. С того времени, всё, чтобы он ни делал, стало приносить деньги. Уже года через три его десятина в несколько раз превышала обычную для наших мест зарплату. Но оказалось, что малую десятину отдавать легко, а как денежки пошли, так больше и не смог. Сам же на себя и жаловался: — Чем дальше, тем больше «жаба» душит. Поначалу он было пытался на десятину свечами отовариться, да и иконками, а потом и так прекратил.

Помню, как после моего назначения настоятелем, пригласил он меня к себе, накрыл стол и предложил угощаться. Я сижу, ем, а сам он к еде не прикасается, скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и смотрит на меня. Кормит и смотрит оценивающе, словно хозяин на собаку. Вот понравишься ты мне, дам тебе кусок, и будешь жить, и будешь строиться, а не дам, так и не будешь. А я эти мысли его понимаю, да только думаю, ладно, ради святого дела не грех на время и собачью шкуру примерить. Только не пришлось, слава Богу. Ведь, если «жаба» за кого берётся, то и дело доводит до конца. Вскоре построил человек большой дом, ушёл от всех и живёт один, а про церковь, говорят, вообще забыл.

И на следующий год вновь пришлось просить узбеков. Штукатурили они внешний фасад. Работали хорошо, а наши бабушки в благодарность их бесплатно кормили. Со временем Файзула стал в храм заглядывать. К концу службы зайдёт, стоит, слушает. Потом, как и все, подойдёт к кресту, и священнику руку поцелует. У Файзулы своя система жизненной философии. Для него весь мир мусульмане, и православные тоже мусульмане, только немного не такие, как у них на родине. К священнику, то есть ко мне, и к моей молитве, у него доверие особое. Увидел, как мы служим водосвятные молебны, понравилось. Построит своих племянников и зовёт меня их святой водой покропить. Я не отказываю, поливаю щедро: — Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Потом ловлю себя на мысли, это же почти формула крещения. Тогда объясняю им: — Я вас освящаю, но не крещу, так что оставайтесь мусульманами. А они всё равно не понимают, среди них только Файзула по-русски говорит. Понимать не понимают, а под святую водичку с удовольствием бегут. И как идут на новый участок работать, так всякий раз благословляются и просят молитв.

Вот, где-то в эти самые дни, пришло известие, что арестовали внука одной нашей прихожанки. Вадик, хороший работящий мальчишка, после школы работал и сам себя учил. И надо же, занялся наркотиками, институт окончил и сел. Получил несколько лет колонии, для бабушки это, конечно, был удар. Как она переживала. И когда Вадика перевели в ближайшую от нас зону, сразу же начала просить: — Батюшка, съездите к Вадику, поддержите мальчика, ему так нужна помощь. Договорился со священником, что окормлял ту зону, и поехал с Вадиком пообщаться. — Зачем тебе наркотики? Нашёл чем торговать, ты же нормальный рабочий пацан? — Батюшка, — отвечает, — мечтал машину купить, у всех есть, а у меня нет. Стал с зарплаты откладывать, но потом понял, что не заработать мне на неё, а здесь предложили с наркотой попробовать. Я сперва-то надеялся, что временная будет подработочка, а как денежки пошли, так и не смог остановиться.

Снова жадная «жаба», опасная страсть. Я ему тогда одну историю рассказал, ещё с восьмидесятых помню. Мне знакомая женщина на свою сестру жаловалась. Понадобились ей срочно деньги, триста рублей. На то время — сумма небольшая, но и не маленькая, хорошая месячная зарплата. Спросила у одного, другого, никто не даёт. — А дай ка, — думает, — у сестры займу. Просит, а та ей: — Сестричка, не обижайся, но не смогу тебя выручить. Хотя деньги у меня есть. Понимаешь, храню я их по разным местам, а перед сном всё достану, пересчитаю и вновь по тайникам. И без того, как все их в руках подержу, не засыпаю. Знаю, что отдашь, да только сама посуди. Ведь все эти дни, когда я буду пересчитывать деньги, у меня каждый вечер не будет хватать именно этих трёхсот рублей. Я же с ума сойду.

Наверняка же не сразу человек стал таким. Наверно вначале это было бережливостью, желанием не тратить деньги впустую. Хотелось скопить на что-то нужное, но потом однажды сами деньги превратились в некую абсолютную ценность и стали вожделенной целью.

Я обращал внимания, редко какой состоятельный человек положит в кружку мелочь на сдачу. Как-то у нас у одного богача, один за другим, с разницей в месяц, умерли тесть с тёщей. И я помню, как его жена оба раза, заказывая отпевание, пересчитывала сдачу. Один раз это было двенадцать рублей мелочью. Я специально попросил сдать ей жёлтыми монетками, мне была интересно, как человек себя поведёт. И женщина, хоронившая мать, внимательно пересчитала копеечки, а потом так же основательно, сортируя их по номиналу, уложила в кошелёк.

Есть у меня знакомая верующая бабушка, у неё старший сын весьма преуспевающий московский бизнесмен. Что-то мы с ней разговорились, и она говорит о сыне, и почему-то во множественном числе: — Что у них, богатых, там на уме? Не поймёшь. Я уже к ним и не езжу. Пока в институте учился в общежитии жил, был добрым любящим мальчиком, а как богатеть начал, куда что подевалось? Вот оно, Гиезиево проклятие. Я ещё тогда подивился образности её сравнения.

Время шло, и вот уже настала очередь восстанавливать летнюю часть храма. А там одна только ротонда внутренним диаметром 12 метров и высотой под 27. Снова леса нужны. Надеялся, что для внутренних работ в лепёшку расшибусь, но уговорю-таки наших русских мастеров. Ну, хотя бы, пусть для начала леса поставят. Посоветовали мне местную плотницкую бригаду. Они за неделю были способны срубить хороший жилой дом. С Михаилом, их главным, мы были знакомы уже лет двадцать. Пригласил его зайти посмотреть на предстоящую работу. Мишка долго ходил по храму, всё что-то думал, промерял, а потом говорит: — Ладно, но за работу я возьму с тебя не меньше четырёх тысяч долларов. Я не стал отказываться, хотя для нас это были большие деньги. Ещё дня через два они пришли всей бригадой. Мужики серьёзные и в меру пьющие. — Нет, четыре тысячи мало, давай за шесть. А у нас на леса и всю штукатурку всего-то десять. Потом: — Нет, — тихо говорит мой знакомец, — не сделаем мы эту работу, даже если и десять запросим. Не сможем. Я ещё приглашал специалистов, разговаривал. Никто не согласился.

Точно помню, что в те же самые дни проходили у нас выборы в органы местного самоуправления. И появились у нас православные кандидаты, хотя этих людей я в церкви никогда не видел. И все поспешили за поддержкой к батюшке. Как раз в период переговоров с Мишкиной бригадой, пришёл и один очень солидный господин, а с ним сразу же и фотограф, увешанный специальной техникой. — Батюшка, — не просит, а командует кандидат, — мы сейчас с тобой встанем на фоне храма, а фотограф щёлкнет, как ты благословляешь меня на выборы.

Выборы дело коррупционное, я это из газет знаю. Жду, когда кандидат меня подкупать начнёт, а он, гляжу, и не собирается. Рукой машет, давай, мол, иди, не томи. Тогда я ему сам забрасываю: — Слушай, у меня с лесами проблема, нужны четыре тысячи долларов. Давай так, ты оплачиваешь работу плотников, и мы фотографируемся. И если будет надо, то я могу тебя даже как бы на руках из храма вынести и предложить народу. А под фотографией подпишусь: “Люди, вот он, кормилец»! Кандидат в сердцах плюнул: — Правильно говорят, что жаднее попа никого не сыщешь, да мне с местными алкашами на порядок дешевле будет договориться. Плюнул и уехал, а вместе с ним уехала и моя надежда на русских мастеров. И, вот, я снова набираю знакомый номер.

— Файзула, есть работа. Мои узбеки отличные штукатуры, для них большие площади в радость. Файзула, обсчитывая предстоящий фронт работ, интересуется: — Ты же, батечка, православных хотел нанять, чего не стал? — Высоты боятся. — А чего её бояться, — убеждает он меня, — просто, нужно нормальные леса сделать. Я уж молчу, думаю, сейчас он мне цену за леса как загнёт. А он всё только про штукатурку речь ведёт. Осторожно так намекаю: — Ну, леса-то поставить тоже денег стоит, сколько запросишь? — Не забивай себе голову, батечка, сколько дашь за то и спасибо.

Три узбека за три недели построили леса, да такие, что народ к нам на экскурсии повалил. Два года своей грандиозностью они завораживали паломников. А когда их, наконец, стали разбирать, так было такое ощущение, которое наверно можно будет сравнивать только с ощущениями того же парижанина, когда на его глазах станут рушить знаменитую Эйфелеву башню.

В прошлом году Мишка, мой старый знакомый бригадир плотников, неожиданно для всех покончил с собой. Страшная ничем немотивированная смерть. Он не пил и был совершенно здоров, вырастил детей и жил в ожидании внуков. Всю свою жизнь Мишка работал на трёх работах. Человек по натуре нежадный, всё на детей тратил. Пахал, как вол, а свою мечту о достатке так и не воплотил. Как был гол, как сокол, таким и остался. Может через жалость к себе и уловил его враг, не знаю, но хороший рабочий человек наложил на себя руки.

Все эти годы продолжались и мои поездки к Вадику. Постепенно парнишка стал ходить в храм, молитвы читать, поститься. Обучился столярному делу, и начали они с товарищем киоты под иконы мастерить, разные полочки, подставки. По его просьбе привозил им в зону специальную литературу по иконописи. Бывает, едешь к нему, а он уже знает, что еду, сидит в храме и ждёт. — Батюшка, я здесь всю свою жизнь пересмотрел. Понял, как часто и во многом ошибался. Поверите, глаза закрываю и вижу наш храм, в который я, глупец, и не заходил. Мне бы только отсюда выйти поскорее, первым делом в церковь побегу.

Отмечаю в последнее время пугающую закономерность, прежде чем человеку полюбить свой храм, ему почему-то нужно обязательно сесть в тюрьму.

Кстати сказать, работая в летнем храме, Файзула всё примеривался к остаткам старого иконостаса. Доски из лиственницы, ещё крепкие, дачники их почему-то не разворовали. — Батечка, ты мне скажи, зачем нужны эти доски? Я ему рассказал об устройстве иконостаса, расположении икон. Бригадир выслушал и предлагает: — Всё равно нам его придётся делать, давай я мастера своего пришлю, по дереву хорошо работать может. — Вот тут ты не угадал, Файзула, по дереву и у меня скоро хороший специалист будет, он правда пока ещё не совсем готов приступить к работе, но уже скоро начнёт. Я знал, что Вадик подал на условно — досрочное освобождение, и мы всем храмом молились, чтобы парень вышел на свободу и воссоединился с бабушкой. Ну, а у нас наконец-то появится свой верующий столяр. Прав бригадир, действительно, пора уже и старый иконостас в порядок приводить.

Сидим с Файзулой у нас в трапезной пьём чай. — Батечка, если иконостас делать людей не найдёшь, то ты меня зови, я бесплатно помогу. Ребят по вечерам давать буду, ты их только корми. — Ты, Файзула, человек восточный, хитрый, какой тебе интерес за бесплатно трудиться? — Большой интерес, батечка, как стали мы у тебя в храме работать, так ни одного года ещё без денег не остались. Если у тебя немного получим, то после заказов столько, что за оставшиеся месяцы успеваем хорошо заработать. Другие бригады домой пустыми едут, а мы никогда не бываем в обиде. Мои ребята не глупые, понимают, почему нам Аллах помогает, потому, что мы храм строим. Домой приедем в мечеть ковёр большой купим. Мы каждый год ковёр покупаем. Недоумеваю: — Зачем им столько ковров? Файзула смеётся: — Аксакалам мягче будет, а молодые пускай учатся Бога благодарить. Племянники мои больше о деньгах думают, а я хочу, чтобы они людьми стали, и без веры этого не получается.

Эх, понимал бы это Мишка строитель, и сегодня бы, глядишь, по земле ходил. Файзула, конечно, молодец, мы с ним весь храм и подняли, но как бы мне хотелось, чтобы его строили наши мальчишки под руководством таких классных мастеров, каким был Михаил.

На днях прихожу в храм, и вижу Вадима. Стоит угловатый такой, потерявшийся, видно, что мыслями он пока ещё весь там, в зоне. Подошёл к нему, обнялись: — Не робей, Вадик, завтра же покажу тебе новый участок работы, иконостас начнём к служению готовить. Но молодой человек молчит и почему-то не смотрит в глаза. — Ты что, Вадик, ты не думай, мы работу оплатим, как есть, всё по совести. С голоду у нас не пропадёшь. Иконостас сделаем, и иди, трудись в миру. Чувствую, неудобно парню, грызёт его что-то: — Батюшка, ты извини, но мне уже друзья позвонили, есть срочная работа, москвичу одному надо коттедж отделать. Я уж пообещал, ребят подводить не хочется. А в храм я обязательно работать приду…потом.

Собрал после службы своих помощников. Так, мол, и так: — Узбеки предлагает без оплаты помочь нам с иконостасом. Соглашаемся? Как скажете, так и поступим. — Нет, — отвечают, — батюшка, не проси, иконостас сами сделаем, а то этак лет через тридцать племянники Файзулы уже на полном праве нашу церковь в свою мечеть превратят.

Вглядываюсь в лица своих помощников, как за эти годы уже все постарели. Что бы я без них делал? Без их молитвы и без их лепты. Конечно, трудно вот так, постоянно, с протянутой рукой, и в то же время, Господи, как же я Тебе благодарен, что так и не появился в нашем храме богатый спонсор, что по большому счёту поднимается он на малую, но искреннюю жертву верных Твоих простецов. Что удалось нам всем миром воссоздать Твою святыню. И за это счастье служить здесь Тебе, а не человеку, с его прихотями и капризами.

А Вадик заходит в храм, но надеемся что, когда-то уже придёт по-настоящему, и останется навсегда. А то, кто же после нас в восстановленном храме молиться станет, или будущее только за племянниками Файзулы?

«Гонорар» (Pravmir.ru-07.06.12)

Рано-рано утром, не помню, было уже шесть или даже раньше, звонит телефон. Вообще-то для меня это обычное время подъёма, но то утро было моим законным отсыпным. Как правило, отсыпной или выходной — это такой день, в расписании которого все дела переносятся на время после обеда. Только телефон всё равно не отключаю, мало ли что.

— Батюшка, это я, Семёнов Николай, вы меня помните?

Семёнов Николай, Николаев Семён. Спросонья в шесть утра все имена звучат одинаково.

— Я из Питера, теперь вспоминаете?

Ага, в сознании начинает проявляться город Петра, а вместе с ним и Семёнов Николай. Мой бывший коллега-железнодорожник. Тогда он исполнял обязанности зам.начальника одного крупного железнодорожного депо, а я так и не поднялся выше составителя поездов. Правда, познакомились мы уже после того, как я стал священником. Именно через Питер мы металлический трос добывали, когда ремонтируя колокольню, поднимали строительную люльку на высоту почти сорока метров.

— Да, Николай, конечно узнал. Что-то случилось?

— Отец Александр, простите, что так рано. Всю ночь не могу уснуть, еле утра дождался. У меня к вам очень большая просьба. Помолитесь за моего начальника, его Иваном зовут. Сегодня утром к нам из Москвы по его душу выезжает министерская комиссия. Снимут, как пить дать, снимут. А он нормальный мужик, выбился из простых работяг.

Конечно, в работе всякое случается, коллектив-то большой, но Иван руководитель настоящий. Болеет за производство, только разве сегодня у нас это ценится? Теперь поставят какого-нибудь бездельника со связями, которому на всё и на всех наплевать.

Кстати, батюшка, помните тот трос, что мы вам привозили? Это Иван распорядился, как узнал, что для церкви, слова против не сказал.

Железная дорога, сложнейший отлаженный механизм, в котором и человек превращается в винтик, маленький или большой, в зависимости от занимаемой должности. Наверно, это не очень хорошо. С другой стороны, когда выезжая на место аварий, видишь стальные рельсы, вдруг связавшиеся узлом, понимаешь, что там, где жизнь и безопасность множества людей зависят всего от нескольких миллиметров, такое отношение может быть и оправдано.