Помоги проекту - поделись книгой:
Гонца за Наган Наокацу все-таки послали. Наши четыре самурая сообщили ему о том, как складываются события, и к тому же предупредили быть настороже в готовности своевременно ретироваться, если молодой дворянин потянется за своим мечом.
Самураи вернулись в гостевые палаты, где их все это время ждал кипящий праведным гневом и преисполненный решимостью Терумаса.
На этот раз разговор начал Сакакибара Ясумаса.
– Мой господин, мы приносим свои извинения за то, что заставили вас так долго ждать, – начал он.
– Вы привели ко мне Нагаи – где он? – прервал его речь Терумаса.
– Да, мой господин, он ждет снаружи.
– Прекрасно! Приведите его немедленно ко мне.
– Слушаюсь, мой господин.
Сдвижные перегородки разошлись в стороны, и за ними в прихожей на весьма почтительном расстоянии, рассчитанном так, чтобы в случае необходимости можно было вовремя убежать, сидел Нагаи, склонив голову таким образом, что лица его видно не было.
– Ты Нагаи?
– Да, ваша светлость.
– Подойди сюда, Нагаи.
– Мой господин, я не достоин того, чтобы приблизиться к вашей благородной светлости.
– Оставь свои отговорки! Я приказываю: подойди ко мне.
– Мой господин, я не смею.
– Ты злоупотребляешь моим далеко не беспредельным терпением, любезный!
Терумаса поспешно поднялся и стремительно пересек разделявшее их пространство, достигнув того места, где сидел Нагаи. Пот прошиб четырех самураев, ставших свидетелями всей сцены; трепет ужаса прошелся по ним от того, что должно было произойти.
– Почему ты не подходишь, когда я тебя зову? – разбушевался Терумаса, схватил несчастного самурая за запястья и потащил его по полу. – Я научу тебя повиноваться мне без лишних разговоров!
Терумаса, будучи крупным мужчиной, обладавшим могучей силой, трепал Натай, как воробья, оказавшегося в когтях ястреба и полностью зависевшего от его милосердия. Не успел он даже оценить обстановку, не говоря уже об оказании сопротивления, как оказался перед подушкой, на которой Терумаса восседал с самого своего прибытия на церемонию бракосочетания, а теперь обосновался снова.
– Взгляни-ка на меня, любезный! – скомандовал Терумаса.
– Мой господин, – взмолился перепуганный бедолага, – я не смею этого сделать.
– Взгляни на меня. Ты же проявил достаточную храбрость, когда хладнокровно убивал моего отца Нобутеру на девятый день четвертого месяца двенадцатого года Тенсё.
– Тем весомее основания для меня бояться за собственную жизнь сейчас, ваша светлость.
– Такого упрямого малого я еще не встречал! Почему ты постоянно отказываешься делать то, что я тебе говорю?
Терумаса взял перепуганного самурая за шкирку и повернул его лицом к себе. Взглянув спокойно, но пристально на него на протяжении нескольких секунд, сёгун обрел полное спокойствие.
– Да, Наган Наокацу, мне доставило большое удовольствие знакомство с твоею личностью. Мне говорили о тебе как о самом внешне привлекательном мужчине из всех самураев, находящихся на службе у господина Токугава. Мой осведомитель сказал правду: ты, несомненно, очень симпатичный мужчина, хотя в настоящий момент любоваться твоею красотой не приходится… Где-то даже служит успокоением тот факт, что мой отец принял свою смерть от рук такого достойного воина. Можно уверенно предположить, что в царство духов он отправился без особой обиды на судьбу. На том и покончим с нашим делом, Наган.
Наокацу признал себя побежденным. Притом что в повседневной жизни он слыл мужчиной весьма храбрым, в силу серьезности ситуации и суровости речи Терумаса, которого, хотя и непреднамеренно, сделал своим врагом, теперь он испугался так, что даже скрыть свой ужас не мог.
Самураи застыли в готовности к немедленному вмешательству в последний момент, если на то возникнет необходимость. И они тоже считали судьбу Наган предрешенной.
Не отпуская воротника своей жертвы, Терумаса продолжал пристально смотреть на него в глубокой задумчивости. Потом, повернувшись к остальным присутствовавшим в помещении мужчинам, он неожиданно спросил:
– Какой размер ежегодного жалованья ему полагается в настоящее время?
– Одна тысяча коку риса с его поместья в окрестностях Кавагоэ.
– А сколько он получал во время, предшествовавшее сражению при Комаки?
– Две сотни коку, ваша светлость.
Терумаса отбросил перепуганного человека от себя и хлопнул ладонями по коленям. Слезы унижения выступили в него на глазах.
– Просто не верю своим ушам! На момент сражения его жалованье составляло две сотни коку; теперь же, по прошествии почти десяти лет, ему платят всего лишь одну тысячу коку, да и их он должен получать за счет хлеборобов такой заброшенной дыры, как Кавагоэ! Ах, каким бесполезным смердом в таком случае надо быть! Страшно даже подумать, что мой обожаемый отец погиб от руки такого ничтожного существа! Какой невыносимый позор! Отец, боюсь, что вы не сможете простить себе тот день, когда такое безобразие произошло. Вам в мире теней придется до бесконечности оплакивать свою несправедливую судьбу. Я, ваш сын Терумаса, от всего сердца выражаю вам свое сочувствие!
Свои чувства он выразил настолько искренне, что по его смуглым щекам потекли настоящие слезы, и он, как могло показаться, совсем позабыл о наличии свидетелей его минутной душевной слабости. В таком состоянии он пребывал совсем недолго. Восстанавливая душевное равновесие, он обратил свой взор на мужчин, застывших перед ним.
– Судари, – начал он свою речь, – некоторое время назад я говорил вам, что главной целью моего приезда в Эдо было взглянуть в лицо этого человека, числящегося убийцей моего отца и брата. Я его увидел, и увиденным вполне доволен. Но у меня осталась еще одна просьба, которую вы должны передать моему будущему тестю. Она касается все того же Наган Наокацу. Если его светлость собирается согласно обычаю преподнести мне свадебный подарок…
Вот и наступил долгожданный момент! Даже наши храбрые самураи не могли сдержать дрожи, а лицо Наган стало мертвенно-бледным. Первому дар речи вернулся Ии.
– Мой господин, – запинаясь, начал он, – вы высказываете вполне разумные вещи. Но разве не лучше позабыть прошлое и начать новую жизнь? Трагедия при Комаки случилась без малого десять лет назад, и копаться в ней уже поздно. Более того, тот день получил высокое благословение на установление мира, ведь в тот день произошло соединение двух благородных родов. Не следует такое событие омрачать актом мести и кровопролитием. Я умоляю вашу светлость еще раз задуматься над своими словами и милостиво даровать Наган жизнь!
– Мой господин, мы все вместе молим вас о даровании жизни этому несчастному человеку! – в один голос попросили все трое, бросившись к ногам своего господина на циновки.
– О чем вы все тут толкуете? – безо всяких церемоний спросил Терумаса. – Кто сказал, что я требую лишить Натай жизни? Даже в мыслях ничего подобного не держал. Я хотел вам сказать, чтобы вы попросили господина Токугава воспользоваться своим влиянием на его высочество регента ради присвоения как можно скорее этому парню чина даймё с годовым доходом, скажем, в десять тысяч коку.
На лицах всех пяти самураев появилось искреннее изумление – радость и облегчение. Иэясу, по ту сторону раздвижной ширмы слышавший все, что говорилось в соседнем помещении, теперь распахнул ее и вбежал в гостевые покои. Схватив руки Терумаса, он поднял их к своей голове и дал выход чувствам следующими словами:
– Терумаса, вы оправдали свое благородное происхождение! Я польщен честью приобрести такого великодушного зятя. Мне остается только заверить вас в том, что использую все свое влияние ради выполнения вашей по-настоящему достойной рыцаря просьбы.
После свадебного обряда Терумаса со своей невестой возвратился в город Нагоя, куда в скором времени за ними последовал Иэясу. Он рассказал обо всей эпопее регенту, а также передал просьбу своего зятя. Хидеёси одобрительно хлопнул себя по колену.
– Терумаса у нас оказался истинным самураем, – сказал он. – Будьте спокойны, его прошение мы рассмотрим самым внимательным образом.
Так вышло, что мелкий вассал Наган Наокацу, получавший жалованье в размере одной тысячи коку с усадьбы в предместьях Кавагоэ, одним прыжком стал даймё с ежегодным доходом в десять тысяч коку.
В результате получилось, что Икеда Нобутеру пал от меча высокопоставленного самурая, а не безвестного ратника!
Героизм Тории Кацутака
Небольшой гарнизон, осажденный в замке Нагасино в провинции Микава, находился в отчаянном положении.
Комендант этого замка Окудаира Садаёси на своем месте отсутствовал, так как отправился кое-куда по важному делу, а командовать небольшим отрядом из восьмисот человек он поручил своему сыну по имени Садамаса. Бойцы его отряда сражались с отчаянной храбростью; но, так как противник напал на их замок, воспользовавшись фактором внезапности, гарнизон не успели снабдить достаточным количеством боеприпасов и продовольствия. Поэтому через пару недель осады перед защитниками замаячила реальная перспектива голода, которую можно было заменить вариантом позорной капитуляции.
Приближался конец апреля третьего года эры Тенсё (1575 г. по христианскому календарю). Правитель провинции Каи Такеда Кацуёри, осведомленный о том, что его феодальный враг Садаёси находится в отлучке, счел этот факт благоприятной возможностью напасть на его цитадель; он во главе войска из двадцати восьми тысяч ратников направился к замку и взял его в осаду. Расположив свою ставку на холме напротив главного входа, он обложил гарнизон замка Нагасино со всех сторон. Круглые сутки шел штурм его стен таким образом, чтобы по возможности взять его до того, как на помощь осажденным придут отряды правителя Садаёси под командованием Токугава Иэясу или влиятельного союзника последнего Ода Нобунага.
К концу двух недель осады сложили свои головы или получили тяжелые увечья, лишавшие способности оказывать сопротивление противнику, около трехсот защитников крепости; при всей экономии провианта его оставалось едва на пару суток. Оказавшись в таком отчаянном положении, Садамаса собрал всех своих оставшихся ратников, чтобы с хладнокровным мужеством и предельной решимостью обратиться к ним с такими вот словами.
– Мои воины, – начал он свою речь, – мне нет нужды превозносить ваше мужество и преданность своему господину, я просто искренне благодарю вас за ваш ратный подвиг. Однако военная фортуна почему-то повернулась к нам спиной, и защищаемый нами замок придется сдать врагу. Боеприпасы у нас практически закончились, а провианта осталось всего лишь еще на пару дней. Отправить гонца за помощью мы не можем, так как враг очень плотно обложил нас со всех сторон, не оставив ни одной лазейки. Я собираюсь послать к Такеда своего парламентера с просьбой отпустить вас всех восвояси, сам же я собираюсь покончить с собой через традиционный обряд сеппуку. В глубине души вы можете стремиться к сопротивлению до конца, а не сдавать замок врагу, но в чем состоит польза для вас, если вы пожертвуете собой при таком раскладе?! Никакого проку ваша жертва ни мне, ни кому-то еще не принесет. Моя последняя воля состоит в том, чтобы вы все остались живы и поступили на службу к моему отцу, в составе его войска воевали и вернули наш замок, который нам теперь приходится сдавать врагу в силу непредвиденных заранее и поэтому непреодолимых обстоятельств. Больше нам ничего не остается. Спасайте свои жизни и позвольте мне спокойно сделать сеппуку.
Садамаса завершил свою речь, но прежде, чем стихли звуки его сурового послания, из задних рядов послышался звонкий голос подхватившего его слова ратника:
– Зачем сеппуку, мой господин?! Слишком рано говорить о таком отчаянном шаге! С вашего разрешения я прокрадусь через боевые порядки врага, позову подкрепление, которое придет вовремя.
– Это ты, Кацутака, говоришь мне? Храбрый мой малый, я рад тому, что ты хочешь всем нам помочь, беда только в том, что у тебя ничего не получится. Разве даже крыса, намного меньшая такого гиганта, как ты, с твоим ростом метр восемьдесят с лишним сантиметров, проберется через порядки нашего врага не замеченной им? И даже если предположить такое чудо, разве успеет войско прийти к нам на помощь до того, как мы погибнем от голода? Я ведь после глубоких размышлений пришел к выводу, только что изложенному вам. Твое предложение мне представляется невыполнимым.
– Отнюдь, мой господин. – Кацутака говорил спокойно, как человек, принявший окончательное решение и знающий, на что идет. – Как вы знаете, я прекрасно плаваю, и силой природа меня тоже не обделила. Под покровом ночи я переплыву реку, со всех ног прибегу к его превосходительству господину Токугава, изложу ему нашу просьбу и попрошу незамедлительно отправить войско, чтобы разогнать осадивших нас врагов. Я тщательно обдумал свое предприятие; и я его смогу осуществить.
– Смело задумано и убедительно изложено, Кацутака! Да, отчаянные обстоятельства требуют поиска отчаянного выхода из них. Даже если тебе не повезет, хуже нам от этого никак не станет. Дерзай, мой друг, и да прибудет с тобой удача! – Он смолк, так как из-за охвативших его эмоций лишился дара речи, потом, справившись с собой, продолжил: – На случай, если тебе удастся преодолеть заслоны врага, как ты на это рассчитываешь, тебе надо каким-то способом дать нам знать об этом, чтобы нам было легче держать оборону до последней возможности. Как ты собираешься оповестить нас о своем успехе?!
– Самым простым способом, мой господин. Я вскарабкаюсь на вершину горы Фунацуки и подам вам сигнал дымом. Отсюда до Окадзаки, где сейчас находится Токугава-сан, расстояние километров тридцать пять или около того. Я доберусь до его замка завтра к полудню, а потом, передав наше сообщение, без промедления вернусь сюда.
– И как ты собираешься сообщить о выходе к нам подкрепления?
– Послезавтра в полночь я снова буду на той же горе, и снова ждите уведомления в виде дыма от сигнального костра. Один столб дыма будет означать, что прибывают одни только войска его превосходительства господина Токугава; два – будет означать, что они идут в сопровождении вооруженных отрядов господина Ода; и три будут означать, что к войску его превосходительства присоединились оба представителя рода Ода, то есть союзные войска трех его участников.
– Сможешь ли ты сообщать нам о численности прибывающих войск?
– Проще некуда, мой господин. Один выстрел скажет вам, что на подходе войско в десять тысяч человек; два выстрела – двадцать тысяч; три выстрела – тридцать тысяч. Ничего не бойтесь, мой господин. Я свято верю в успех своего предприятия.
– Да помогут Небеса твоему героическому духу, Кацутака! Когда ты собираешься отправиться в путь?
– С вашего позволения, как только наступит темнота, мой господин. Времени на долгие сборы у нас совсем не осталось. Прощайте!
– Постой, мой друг. Я тебе должен кое-что дать, прежде чем ты покинешь нас. Посмотри сюда.
Кацутака подошел поближе, и его господин вложил ему в руки ларец с дорогостоящим ладаном и ценный меч.
– Этот ладан считается семейной ценностью, передаваемой по наследству от нашего предка князя Томохира, приходящегося седьмым сыном императору Мураками. А этот меч – еще одна семейная реликвия, оснащенная клинком работы мастера Садамуне. Возьми эти предметы в качестве своеобразного признания твоей храбрости и преданности своему господину.
Наш воин принял драгоценные подарки с великим трепетом.
– Ваша светлость, вы безмерно добры к вашему покорному слуге. Я воспринимаю ваше великодушие с глубокой благодарностью.
– Постой еще немного, Кацутака! Я должен предложить тебе прощальную чарку на посошок.
Слуги принесли две чашечки и кувшинчик саке. Кацутака затем исполнил воинственный танец, подпевая себе в том же воинственном духе. После положенного обряда прощания он покинул своего господина, чтобы сделать необходимые приготовления, без которых в его рискованном предприятии было не обойтись. Он покидал собравшихся предводителей и рядовых ратников преисполненными восхищением его героизмом и надеждами людьми.
Оставив на себе самое легкое одеяние и прихватив с собой крошечный сверток в водонепроницаемой промасленной бумаге, под покровом ночи Кацутака украдкой вышел через потайную калитку в стене замка и ползком добрался до берега реки Ивасиро, протекавшей совсем неподалеку. Сезон дождей уже начинался, река переполнилась паводковыми водами, и стремительный ее поток бился неистово о противоположные берега. Кацутака спрятался в зарослях высокого тростника возле уреза воды и пристально взглянул в обе стороны. Полная луна, пробившаяся сквозь густую череду облаков, освещала в ночи окрестности почти так же ярко, как днем. К своему смятению, наш искатель приключений увидел паутину толстых и тонких канатов с привязанными к ним бесчисленными трещотками, перегораживающих поток, а также частую цепь сторожевых постов на противоположном берегу. Когда какой-нибудь плывущий по реке предмет касался канатов, трещотки издавали громкий тревожный звук – гыр-гыр, гыр-гыр, и при каждом таком звуке стражники с факелами проверяли причину шума.
Обнаруженные непредвиденные затруднения крепко озадачили Кацутака. Как же ему переплыть реку в условиях таких тщательно продуманных мер предосторожности врага? Вдобавок ко всему прочему он увидел развевающийся лениво на слабом ночном ветру ума-дзируси, или лошадиный знак, а также простой флаг. На обоих изображался знакомый ему герб, принадлежавший воеводе по имени Нобуфуса Баба, проявившему себя в качестве самого толкового из всех полководцев войска противника.
– Мне выпало отправиться в путь под несчастной звездой, – простонал Кацутака. – Если охрану этого берега поручили Нобуфуса Баба, переплыть реку под покровом ночи и выбраться на противоположный берег у меня не получится. Но я не сдамся, пока не испробую все способы, и буду надеяться на то, что отыщу путь к преодолению предельно бдительной стражи врага.
Он вырвал стебель тростника и собирался было швырнуть его в реку, как тут до него дошло, что на корнях этого стебля осталась почва, и если проницательный Нобуфуса ее обнаружит, то обязательно заподозрит: кто-то скрывается поблизости. И тут же прикажет своим стражникам провести прочесывание берегов. Тогда считай, что его предприятие обречено на провал. Поэтому он смыл грунт с корней стебля тростника и только потом швырнул его в поток. Тут же его затянуло в сети канатов, которые натянулись, и все трещотки издали громкий шум – гыр-гыр, гыр-гыр.
Тотчас же два стражника бросились в воду и вытянули тот стебель тростника на берег. Его отнесли к Нобуфуса, который тщательно исследовал корень тростника при свете факела.
– Этот стебель ни малейших подозрений не вызывает, – заключил военачальник. – Поэтому тревожиться не стоит.
Кацутака, внимательно всматривавшийся из своего укрытия в противоположный берег реки, почувствовал, как сердце его провалилось в пятки.
«Нет смысла даже думать о том, чтобы переправиться через реку», – решил он про себя.
Пережив минутное отчаяние, он выдернул еще один стебель тростника, смыл с его корней почву и пустил по течению. Снова трещотки подали сигнал тревоги, и снова несколько стражников бросились вплавь искать источник ночной тревоги.
– Еще один стебель тростника, мой господин, – доложил мужчина, передавший его воеводе.
– Стебли тростника вымывает из берега поток паводковой воды, – отметил он после осмотра принесенного ему стебля. – Ничего страшного, но тем не менее не теряйте бдительности, мои ратники.
Теперь Кацутака подобрал высохшую ветку, прибитую течением к берегу, и пустил ее плыть на канаты, потом туда же отправил еще один стебель тростника. Таким манером он продолжал пускать по течению плавающие предметы один за другим, и трещотки стали грохотать без перерыва. Понятно, что воинам Нобуфуса надоело реагировать на каждый подозрительный звук, и они перестали проверять реку впустую. Однако Кацутака все еще не осмеливался рисковать и входить в реку, так как зоркие глаза стражи неотрывно рыскали по поверхности вод. Время утекало вместе с речным потоком. А что ему оставалось делать? Кацутака пребывал на грани отчаяния. Мысль о том, чтобы вернуться и признаться в провале своей затеи с самого начала, вызывала невыносимую боль. Лучше от нее вообще отказаться!
Тут как раз послышалась барабанная дробь, означавшая смену стражи. Люди Нобуфуса покидали охраняемый берег, а вместо них в караул заступали воины Оиносуке Атобе.
Настроение у Кацутака сразу стало налаживаться. Он знал, Оиносуке прославился своим коварством, но по сравнению с Нобуфуса все-таки не обладал терпением дальновидного человека. Кацутака снова принялся бросать всевозможные предметы в реку, но новые стражники постоянно оставались начеку и проверяли все, что вызывало грохот трещоток. Бедняга Кацутака прочувствовал полную безысходность своего положения, когда густые тучи, собиравшиеся незаметно, затмили луну, а также вдали послышался басовитый раскат грома. И тут с пугающей стремительностью на стражей реки налетела буря. Поднялся ужасный шум. Мощный натиск дождя, обрушившийся на кроны деревьев, рев ветра, раскаты и грохот грома нарушили покой мирной ночи.
Кацутака не испугался грозных проявлений природы. Он думал только о том, что теперь ему путь свободен. Он плясал и кричал от радости, зная, что в таком оглушительном шуме и непроглядной темноте его никто не сможет ни заметить, ни услышать. Но медлить было нельзя. Буря могла пройти так же стремительно, как и налетела. Раздевшись донага и привязав свой сверток в промасленной бумаге на шею, он соскользнул в мутные воды реки и кинжалом перерезал несколько канатов, пересекавших ее от берега до берега. Шумные трещотки издали тревожные звуки, услышанные часовыми на противоположном берегу, но, когда несколько человек собрались проверить, что происходит на реке, военачальник остановил их.
– Не вижу необходимости, люди мои, – сказал он. – Трещотки задела рыба, которую несут паводковые воды из верховья реки. Никто из состава гарнизона замка напротив не рискнет перебраться через реку во время такой бури. Подобная попытка будет означать неминуемую погибель. Поэтому угомонитесь.
– Вы говорите совершенно справедливо, мой господин, – поддакнул ему один из воинов. – Это вполне может оказаться всего лишь рыба, как утверждает ваша честь.
Снесенный круговоротом потока Кацутака, приложив громадные усилия, прибился к противоположному берегу примерно в километре ниже по течению от места своего входа в воду. Он обнаружил, что данный участок берега тоже тщательно охраняется противником, но все-таки у него появилась надежда на то, что под покровом темноты и шума бури ему удастся преодолеть все преграды. Украдкой он пробирался своим путем, как вдруг поскользнулся на влажной почве и с легким стуком упал.
– Стой! Кто там бродит?! – прозвучал буквально над ухом чей-то окрик.
Вздрогнув от неожиданности, Кацутака поднялся на ноги и схватился за рукоятку своего кинжала.
– Стражник из состава ночного патруля, сударь, – ответил он бодрым голосом.
– Почему один? Сочувствую тебе, посланному сторожить в такую бурю. Проходи!
Поделиться книгой: