Русская жизнь-цитаты-март 2018

Встретился сегодня на канале НТВ с одним знакомым политтехнологом. В кулуарах разговорились. Привожу его рассказ с моими вопросами…

- Чем вы сейчас занимаетесь, политики-то в России больше нет? На что живете?

- Да мы уже несколько лет по заказам корпораций и местных властей занимаемся изучением общественного мнения в провинции.

- А зачем хозяевам и местным властям изучать настроения рабочих и населения?

- Опасаются, не собирается ли народ их на вилы поднимать…

- Всю Россию объездил и сказать могу только одно — везде крах и катастрофа. Вне зависимости от отрасли, везде — какой-то ужас. В системе РЖД, в металлургии, на шахтах, в деревообработке, я уж не говорю о бюджетной сфере. Оборудование изношенное, его гоняют до предела, чтобы выжать последнее. При этом рабочие получают какие-то копейки и больше всего боятся, что оборудование вообще встанет. Поэтому восстанавливают сами своими силами.

На одной ТЭЦ, когда узнали, что я собираюсь по ней пройти, велели без сопровождающего не гулять — опасно: кое-где можно провалиться, а где-то часто бывают прорывы пара под давлением и лучше там вообще не ходить: обварит насмерть. Потому что тот трубопровод с паром уже давно состоит целиком из заплат, родного металла практически не осталось. Я поинтересовался, где они берут металл на заплаты. Ответили, что свалке. И это не анекдот! Я про такое слышу уже не в первый раз, металл не поставляется, потому что он дорог, работяги и инженеры в буквальном смысле бродят по свалкам и ищут что-то подходящее. На одном предприятии отремонтировали вставшее сименсовское оборудование с помощью запчастей от “Волги” главного инженера.

- Ну и какие реально зарплаты в России?

- В Воркуте шахтёры, которые на километровой глубине работают, получают по 30–40 тысяч. И считают, что это высокая зарплата! Но чтобы эти деньги получить, им приходится плевать на технику безопасности и загрублять датчики метана. Жизнью рискуют и понимают это. У нас там как раз было необычное исследование по причинам травматизма и аварийности. После того, как мы свои выводы по этому поводу написали и предоставили хозяевам шахты, ничего не изменилось. А через год на этой шахте был взрыв, около ста человек погибло… Металлурги получают тысяч по 30. Вообще же по стране на мелких заводах люди получают по 10–15 тысяч. Мужики. А женщины в бюджетной сфере по 5 тысяч. Я сначала не поверил, говорю: нельзя так мало платить, это ниже прожиточного минимума. Но мне подтвердили, что не только такие суммы выписывают, но их еще и задерживают постоянно!

- Как же они живут?

- Там, где в городах нет работы, мужики уезжают на заработки в Москву или на стройки — путинские стадионы строят — раньше олимпийские, теперь к мундиалю. Еще на севера вербуются и на Дальний восток. Поэтому в малых городах живут, считай, одни женщины. А если в городе есть предприятие, мужики, на нём работающие, получают, как я сказал, тысяч по 15. И боятся эту работу потерять. Причем, настроения повально царят такие: скоро всё это ёбнется!

У нас в компании девчонки-социологи работают. Они довольно циничные, да и в командировках можно хорошие деньги поднять. Так они просят больше их в Россию не посылать: после этого очень долго депрессия не отпускает.

Но!.. Помню разговор с одним рабочим, это было год или полтора назад. Он долго жаловался на жизнь, на несправедливость, на то что медпункт на заводе закрыли, на то, что обсчитывают постоянно. А в заключении сказал: “Такая тоска порой берет, такая беспросветность и нищета кругом. Одно только радует…” Ну, думаю, сейчас скажет: скоро пойдет на вилы начальников насаживать! Ан нет. Рабочий просветлел лицом и продолжил: “Одно радует. По телевизору рассказали недавно, как мы ловко “Калибрами” из Каспийского моря по Сирии грохнули!”

https://a-nikonov.livejournal.com/2936027.html

Екатерина Гордеева:”«Серые» стравливают людей, меняя оптику, сталкивая лбами, лишая самого маленького шанса на объединение.

Телеканал «Дождь» показал новый документальный сериал Андрея Лошака «Возраст несогласия» (доступен на YouTube-аккаунте телеканала. — Ред.) — о молодых людях, которые поддерживают политика Алексея Навального. По просьбе COLTA.RU Катерина Гордеева посмотрела все пять серий.

Если смотреть на вещи просто, «Возраст несогласия» — история противостояния прогрессивной части общества, которая поддерживает политика Алексея Навального, и всей остальной страны, которая так или иначе за Путина.

Поддерживающая Навального часть общества представлена молодыми, талантливыми и подающими надежды ребятами из разных уголков страны. Камера их любит. Автор тоже. Мало-мальски способный к эмпатии зритель героям немедленно начинает симпатизировать. Зритель 40+ при этом обычно со значительным вздохом произносит: «На них — вся надежда».

«Запутинская» часть общества — персонажи в диапазоне от отвратительных до жалких. Иногда это закомплексованный функционер из молодежного штаба с бегающими глазками и не сходящимся на животе пиджаком. Иногда — анекдотичный мент с бессмертной фразой: «Я запрещаю вам ложить мое видео в интернет». Но чаще всего — запутавшиеся в деменции и одиночестве старики, толком не знающие, как оказались в очередной нелепой ситуации, как попали в кадр и какого черта всем от них надо. Или им — от всех.

Если смотреть сериал Лошака именно так, прямолинейно, то, выходит, все старое, затхлое и обезумевшее — за Путина. А за Навального — молодость, свежее дыхание и, стало быть, будущее.

Но Лошак — гениальный социальный репортер. Пять его получасовых серий надо смотреть медленно, спокойно и вдумчиво. Ничего не пропуская. Тогда конфигурация конфликта окажется иной.

Итак, главные герои — молодые ребята с плакатами «За Навального», с цветными резиновыми браслетами с его именем на запястье, со значками и наклейками «АН» на смартфонах. Они серьезно называют его Алексеем Анатольевичем и стараются в своих высказываниях опираться на его политические тезисы. Но когда — довольно быстро — заканчивается политика, начинается жизнь. Выясняется, что почти все герои — из неполных семей, в которых при этом нет ни кризиса поколений, ни кризиса принятия, но есть кризис доверия к внешнему миру и общая заразная, как грипп, усталость — детей, отцов и даже бабушек — от жизни в говне, то есть выживания. И отцам, и детям, и даже бабушкам ужасно охота выразить протест против собственной беспомощности, подростковой, взрослой или старческой, и эту жизнь в говне победить. Можно ли ставить знак равенства между этой жизнью и Путиным? Является ли именно Путин врагом героев сериала? Или, может, враги — те, кто за него? Ни один из героев про это не говорит. Это как бы витает в воздухе.

«Сторона Путина» представлена неразнообразно, подробно не исследована. Немногие интервью с «запутинцами» или заставляют людей в кадре оправдываться, или оказываются обрывками ни к чему не ведущих препирательств на повышенных тонах. Внутренний мир этих людей не интересует ни автора, ни зрителей, ни главных героев «Возраста несогласия». Да и воюют юные «навальнисты» не с этими бабушками и дедушками, не с пьяными прохожими, не с глупыми молодогвардейцами с постными рожами.

Главный враг другой. И, кажется, он у обеих сторон общий. У него в кино, как и в жизни, нет лица. Даже Лошаку и его замечательным операторам не удается это лицо рассмотреть. В каждой серии есть пять-шесть моментов, когда журналист или кто-то из героев подходит к машине с затемненными окнами и просит сидящего в ней человека показать лицо. И тут эпизод обрывается. На каждом митинге всегда есть несколько человек с закрытыми лицами, которые бьют митингующих, кидают в толпу дымовые шашки, а потом безнаказанно исчезают. Рядом с каждым руководителем вуза, уговаривающим героев фильма «посидеть тихо» и «не идти против системы», всегда есть кто-то, вставляющий словцо-другое по делу, направляющий беседу, но не называющий своего имени. И мы не знаем, кто это. Серость. Телешум. Помехи. «Серые» стравливают людей, меняя оптику, сталкивая лбами, лишая самого маленького шанса на объединение.

В нескольких сериях повторяется один и тот же — довольно, впрочем, сомнительный — упрек сторон друг другу: вы не любите Россию, вы делаете все это за деньги. При этом ни те, ни другие не выглядят сильно обогатившимися. И страна не то чтобы хорошеет: фасад дома, на фоне которого в Мурманске проходит первый в кампании Навального митинг, могли бы привести в человеческий вид и те, кто слушает выступление Навального, и те, кто против него протестует. Но он так и зияет выбоиной на фоне свинцового неба.

Чтобы сдвинуться с места, нужен герой, который укажет, куда идти, и даст команду двигаться. Среднерусская тоска по руководящей и направляющей линии, по герою-за-которым-можно-пойти, разлита по всем пяти сериям. В третьей (пожалуй, самой интересной) есть короткие байопики героев «Возраста несогласия». Из них понятно: того, за кем можно пойти, каждый из них искал если не долго, то довольно настойчиво. И очень возможно — продолжит искать.

Эти поиски — со всеми понятными и ожидаемыми влюбленностями и разочарованиями, угнетением и освобождением — предсказуемы и повторяемы, как литургический календарь. Предыдущие поколения от будущих отличает только герой: он может быть из мира музыки, литературы, культуры, контркультуры, наконец, политики. Сейчас это Навальный. Но один за другим самые обаятельные из героев Лошака, Егор и Филипп, произносят: «Мог бы быть и не Навальный, но в данный момент — он».

Ищущие, как лучше и продуктивнее прожить свою жизнь, люди — движущая сила любого общества. Те, о ком рассказывает Лошак, ищут этой лучшей жизни и для страны, и для себя в равной степени. На общем фоне они выглядят немного фриками: слишком умные, слишком свободные, слишком толерантные, слишком легко отрывающиеся от своей среды и корней. Но они не чокнутые, не святые. И совершенно не готовы бороться «за себя и за того парня». В какой-то момент один из героев не то чтобы огрызается — просто предупреждает: «Не надо на нас возлагать свои надежды».

Интересно, что прежде старшее поколение, как правило, недолюбливало младшее, считая его представителей менее образованными, менее ответственными, менее сознательными и так далее. Нынешняя ситуация патологически противоположна. «Они лучше, чем мы!» — уверенно говорят ровесники Лошака и ждут, что это самое «поколение Навального» у них на глазах победит Путина.

Собственно, об этом говорит и автор сериала. Представляя «Возраст несогласия» в своем фейсбуке, Андрей Лошак пишет: «Это очень грустная история о том, как мы все про***ли и всем (ну или почти всем) на это по***». Проблеск надежды, по словам Лошака, он увидел в марте 2017-го, «когда по призыву Навального на улицы российских городов вышли толпы совсем молодых людей протестовать против коррупции».

Теперь, получается, исключительно у этого поколения есть шанс на будущее: ведь оно не голосует за Путина. То, которое голосует, стало быть, заслуживает прежней жизни в говне. Никаких перемен.

Но никто не заслуживает болезни, бедности, унижения. Голосование за кого бы то ни было не может быть поводом для проклятия. А поколение, считающее, что оно «просрало свой шанс» изменить ход истории, не может переложить эту миссию на собственных детей или младших братьев. Каким бы удобным ни казалось положение унтер-офицерской вдовы: никаких обязательств, никакой ответственности, сплошной посттравматический синдром и обязательное требование к нему сочувствия.

Странно призывать двигаться вперед, имея при этом в виду, что ноги за тебя будет переставлять кто-то другой. Даже если этот кто-то показался тебе симпатичным и годным на роль настоящего борца за перемены, по крайней мере, в силу возраста. Дело в том, что кивать на возраст примерно так же пошло, как на пол, вероисповедание и сексуальную ориентацию. А прожить свою жизнь иногда важнее, чем положить ее на алтарь победы. Он и так весь в крови.

http://www.colta.ru/articles/media/17620

Мария Розанова Дмитрию Быкову:”Хороший человек для меня определяется прежде всего сопротивляемостью: если его трудно вовлечь в стаю, этого почти довольно, чтобы считаться хорошим. Тогда есть шанс, что он воздержится от травли, от всякого рода коллективных маршей. Думаю, что в экстремальных обстоятельствах главная добродетель — пониженная внушаемость. Легче всего человек ловится на патриотизм. Вынуждена сказать, что я совершенно не патриот. Я непоправимый одиночка. Это на многое обрекает, но и от многого страхует.

— Но этого недостаточно.

— Наверное, недостаточно. У одиночек возникает другой соблазн — гордыня. Я не люблю самолюбования; вообще большинство гадостей человек совершает именно из тщеславия. Раздутое эго — самый большой риск значительного человека.

— Если вы следите за современной Россией — вы не можете не видеть, что там возобладала почти неофашистская риторика.

— Это произошло не сейчас, а было всегда — правда, подспудно. Этого принято было стесняться. Но вообще в основе русской националистической стилистики всегда было именно это:

«Мы — плохие. Да. Мы можем себе это позволить, потому что…» «Потому что» были разные: размеры, климат, ядерное оружие, балет, татарское иго.

— Но это произносится теперь не виновато, а с гордостью.

— С гордостью — потому что всегда приятно быть не такими. Отличаться от всего мира. Весь мир стремится созидать — мы находим наслаждение в том, чтобы рушить, в том числе себя. Весь мир стремится нравиться — мы хотим, чтобы нас любили именно черненькими. Синявский не любил Достоевского, а я… нет, я, конечно, тоже его не люблю, но считаю его писателем очень полезным. Некоторые важные вещи он рассмотрел и сформулировал первым.

— Но ведь в 1968-м или в 1980-м не принято было гордиться, что мы вошли в Прагу, в Афган. Этого скорей стыдились.

— Да, тут есть над чем задуматься.

— Есть ли какие-то преимущества у старости?

— Решительно никаких. Не надо себе внушать, будто у всего есть преимущества. Но если вы в самом деле так боитесь старости — у вас есть прекрасная альтернатива: повеситься. Другой альтернативы, как говорит наш общий знакомый, нет. Старость безальтернативна, как Путин, хотя и в этой безальтернативности многие находят великие достоинства.

И поиск этих достоинств так же жалок, как умиленный старик, рассказывающий, как он наконец всех простил, полюбил и понял.

— Марья Васильевна, чего вы ждете от нынешней России? И от будущей?

— Абсолютно всего. То есть действительно — может случиться все, в том числе худшее. Я думаю о сегодняшней России с очень большой тревогой… с куда большей тревогой, чем о Советском Союзе в свое время.

— Значит, все-таки хуже?

— Беспредельнее, сказала бы я. Те все-таки в чем-то себя ограничивали.

— А зачем, по-вашему, такая Россия нужна на Земле? В чем сверхзадача?

— А вы уверены, что такая Россия нужна? Самое страшное, что она может оказаться Богу не нужна, и тогда…

— Что делать в этой России — у вас есть рецепт?

— Веселая вдова Надежда Мандельштам говорила, что в темные времена вопрос о смысле не стоит. Надо делать то, что доставляет вам удовольствие, не задумываясь о цели. Мне кажется, лучше всего писать и читать. И наблюдать, разумеется. Из всех удовольствий, включая секс и алкоголь, это все-таки самое сильное.

— Хотелось бы услышать нечто утешительное.

— Знаете, какая самая страшная смерть?

— Выбор широкий.

— И тем не менее — от скуки.

Я могу вам обещать, что скучно не будет. Для человека, умеющего читать и писать, наступает поразительное время. Как говаривал Синявский, писателю и умирать полезно.

https://www.novayagazeta.ru/articles/2018/03/23/75914-mariya-rozanova-opasaytes-kurortov-i-podglyadyvayuschih

Юлия Мучник:”писали, что мол, “пятая колонна” майдан готовит в ответ на триумф фюрера. Майдана че-то не случилось , а случился Волоколамск с 10-летней девочкой, снежками и сосульками, и вот этим вот — “если с моей внучкой все плохо будет, я тебе твои очки знаешь куда засуну”… И вот как-то вся эта пугавшая майданом публика затихла сразу, как сказала бы симонян — “обтекла”) Они в такие моменты вообще отползают и замолкают, ну или позволяют себе легкую критику “московских властей”. Не властей вообще, а “московских властей” — якобы это такая отдельная от Кремля и фюрера власть…Ну что же, дальше им-болезным еще труднее будет все наше нынешнее счастье комментировать, придется сильно напрягаться, чтобы майданом и пятой колонной такие вот “волоколамски” объяснять…

https://www.facebook.com/mucnik.ulia/posts/1614263368642991

Виктор Шендерович:”Вот мы и подошли к околице, за которой начинается русский бунт, бессмысленный и беспощадный.

В нормальной стране на такой случай есть самоуправление, но в Волоколамске самоуправления давно нет: тот же Путин и закатал его под асфальт. Есть все та же «Единая Россия», из недр которой явился губернатор Воробьев, а песок, по О Генри, неважная замена овсу…

Не пойти ли в Роспотребнадзор? Пошли. И оказалось, что у Роспотребнадзора никаких претензий к качеству воздуха в Волоколамске не имеется. К боржоми имелись претензии, к норвежской семге имелись и к польским яблокам, а к воздуху, от которого люди попадают в реанимацию — претензий нет. Все в пределах нашей нормы.

А почему так, спросите вы? А потом что боржоми и семга — это были удары по врагам, а отвечать за экологический беспредел придется товарищу по партии и вертикали, а на это нужна отмашка все того же Путина, а до тех пор — дышите глубже, граждане!

По всему комплексу этих взаимосвязей, хорошо было бы пойти в Прокуратуру, но Прокуратурой руководит г-н Чайка, сын которого как раз и выигрывает чудесным образом многомиллиардные тендеры, и как раз на эту мусорную тему (см. свежее расследование РБК)

А Чайку тоже назначил Путин.

Короче, по какой дорожке ни пойди, все упирается в это священное божество на четвертом сроке. И единственное, что остается людям — это протестный выход на улицы, где, по местной традиции, их встречает ОМОН… Местную традицию эту, заметим, вернул в Россию все тот тоже бессменный благодетель..

Вот мы и подошли к околице, за которой начинается русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Начинается он — всегда! — в тупике, образованном отсутствием нормальных демократических процедур: выборов, общественного контроля, свободных СМИ, независимого парламента…

Впрочем, беспощадный еще впереди, а покамест он, по преимуществу, бессмысленный: у жителей Волоколамска, по недосмотру губернаторской охраны, появилась счастливая возможность подстеречь сукиного сына и достать его снежком, пока он бежит к своему бронированному членовозу. Они пытались прорваться сквозь охрану, чтобы ударить означенного сына по голове уже не снежком, но не получилось…

Тут самое время перевести дыхание (кто чем сможет) и осторожно заметить, что по голове жителям Волоколамска надо бить самих себя, причем уже как минимум четыре дня напролет.

Потому что не далее как 18 марта, всем населенным пунктом, они снова проголосовали за Путина. Проголосовали именно за то, чтобы их детям было нечем дышать, — теперь уже и в прямом смысле.

Вот только связи между этими явлениями они не видят, а объяснить эту нехитрую логистику им — не то чтобы некому, но кто ж позволит?

Теперь волоколамцы, поиграв в снежки и охолонув, ждут, затаив дыхание, когда, весь в белом, к ним выйдет все тот же их пожизненный правитель, «натруженным указательным» укажет на того, кого назначит крайним, и пойдет дышать дальше — своим свежим воздухом и подросшим рейтингом. Дурное дело нехитрое.

Кстати, о дурном и нехитром деле. Я уже рассказывал когда-то… Полвека назад, где-то посреди Австралии, было найдено племя, которое не видело связи между половым актом и деторождением. Вот такие простые ребята, представляете? До сих пор каждый раз, поочередно, возбуждаются и удивляются, возбуждаются и удивляются…

Наш коллективный волоколамск, похоже, происходит из той части Австралии. Сначала, на светлый праздник волеизъявления, суем в щель чего ни попадя, а потом хватаемся за голову в ужасе: ой, а чего это у нас родилось…

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1673822799353123&id=100001762579664

«У нас дети отравились — а они против нас же полицию присылают»- Корреспондент “Ъ” передает с места протестов в Волоколамске

Первой к протестующим приехала Ксения Собчак и рассказала, что созвонилась с губернатором Андреем Воробьевым, который снова пообещал ей в ближайшее время закрыть свалку. Потом приехал сам господин Воробьев — навестить детей. Поворчав, его в больницу пропустили, а вот главу района Евгения Гаврилова недовольные протестующие взяли в кольцо.

«Я тебе задал один вопрос — почему ты пришел сюда и срешь в моем городе? — кричал господину Гаврилову краснолицый мужчина в камуфляжной куртке. — Отвечай давай!» Дело в том, что в 2013 году господин Гаврилов стал и. о. главы района; тогда же свалка начала активно выбрасывать газ, поэтому горожане связали назначение «варяга» с этим процессом. «Если мой внук помрет, ***, я вот эти твои очки тебе в жопу запихну, понял?» — тряс пальцем перед молодым главой района пожилой мужчина в кепке-аэродроме.

Господин Гаврилов улыбнулся. И это была фатальная ошибка.

— Ты че, думаешь, все купил? — нехорошо спросил краснолицый.

— Ты че молчишь-то, ***? — толкнул «аэродром» все еще улыбавшегося главу района. — ***, ***!

Господин Гаврилов сжал кулаки, но их с избирателем уже начали разнимать. «Вы чего творите, а?» — «Да ладно вам, мужики!» — «Ну чего ты, ну хорош!» — начались стандартные для таких случаев увещевания. И как обычно происходит в суровых подмосковных городах, в самый разгар примирения из толпы кто-то выпрыгнул, ударил главу района по голове и сразу же спрятался обратно. Другой вцепился в воротник куртки и сразу оторвал его — как-то даже слишком легко.

Подчиненные взяли господина Гаврилова в кольцо и, прикрывая его голову ладонями, повели к дверям больницы. Толпа засвистела, кто-то начал кидаться в чиновника снежками; все кричали «Позор!».

И тут из-за угла больничного корпуса медленно выехали три массивных угловатых полицейских автобуса. Толпа замерла, а потом начала скандировать: «Позор!» Появление на площади ОМОНа пострадавшие от выброса люди восприняли как личное оскорбление.

— Ну они совсем *** (обнаглели. — “Ъ”), — качая головой, сказал пожилой мужчина. — У нас дети отравились — а они против нас же полицию присылают!

Двери автобусов раскрылись, и под крики «Позор!», «Позорище!» из них начали выходить сотрудники в шлемах и с дубинками в руках. Большинство из них мрачно смотрело себе под ноги.

— Вы нахрена сюда приехали? — кричали им из толпы. — Ваших детей тоже ведь потравили сегодня! Вы о них думаете вообще?!

Полицейские молча занимали стратегическую позицию у входа в больницу.

— Ну вы же русские люди! Ну Россия же! — выговаривала пожилая женщина прямо в закрытое забрало. — Ну вы за кого вообще?

Забрало не поднималось.

— Эй, господа ОМОН, а вы не хотите взять пример с итальянских полицейских? — издевательски выкрикнул кто-то из толпы. — Они-то сняли свои шлемы и встали на сторону народа. Не хотите так? (Возможно, имелись в виду события 2013 года, когда, по сообщениям СМИ, итальянские полицейские отказались разгонять демонстрацию евроскептиков и даже присоединились к ней. — “Ъ”)

Полицейские ничего не хотели. Они молча стояли, глядя в снег, и протестующие быстро потеряли к ним интерес. Люди ждали губернатора, а он все не выходил.

когда из больницы вышел губернатор Андрей Воробьев, на площади наступила тишина. «Не орите, дайте сказать человеку, тише», — одергивали друг друга горожане. Даже пациенты в халатах и тапочках подошли к окнам больницы, хотя ничего не могли услышать. Люди искренне ждали любых слов от представителя власти — сочувствия детям, обещаний закрыть свалку, официальных данных о превышении, в которые никто бы не поверил, конечно. Люди, у которых утром отравились дети, ждали внимания. Губернатор, окруженный охраной и полицейскими, молчал.

Наконец он начал что-то рассказывать телекамерам.

— Не слышно! — заволновались на площади. — Дайте ему мегафон!

Мегафона не нашлось.