Помоги проекту - поделись книгой:
— Не зря я расхваливал радости семейной жизни, — сказал Рудольф. — Я тронут вашей щедростью и, надеюсь, не покажусь вам бесцеремонным, если позволю себе тут же, по-домашнему, занять у вас двадцать пять луидоров. — Рудольф еще не успел отделаться от привычек светского вора и выражался несколько витиевато. — Не то чтобы я сидел без денег. В кармане у меня пачка купюр, в которой не то семьсот, не то восемьсот тысяч франков, но, знаете ли, совесть не позволяет прикоснуться к ним.
Отец не на шутку разгневался: это же чистое безумие, никакой логики! Родители горбатились, чтобы он мог закончить школу, у сестер приданого кот наплакал, а он, видите ли, отказывается от состояния. Восемьсот миллионов — за здорово живешь! Ну не безумец ли.
— Отец, — причитал Рудольф, — я хочу одного — стать порядочным человеком!
— Далась тебе эта порядочность. Да разве порядочный человек станет швырять деньги на ветер! Раз уж тебе так неймется, начни с того, чтобы слушаться отца… Первым делом ты отдашь мне пачку тысячных купюр. Ну-ну, доставай из кармашка.
И тщетно Рудольф объяснял, что эта пухлая пачка принадлежала настоящей принцессе, — чтобы завладеть деньгами, он соблазнил ее горничных, — отец и слышать ничего не хотел. Дурной сын, твердил он.
— Это мои деньги, и, по правде-то говоря, с тебя еще причитается за все, что мне пришлось выстрадать, пока ты пропадал незнамо где. Отдавай-ка.
— Отец, эти деньги будут жечь вам руки, и к тому же вы знаете, что нечестно нажитое впрок не идет.
— Нечестно нажитое? Ну погоди, я научу тебя сыновней почтительности. Считаю до трех, и, если ты, упрямец, не сделаешь, как велит отец, я прокляну тебя.
Не зря же Рудольф был героем трескучих любовных романов — ему ли не знать, что благородная душа вовек не смоет с себя отцовского проклятия. Он спохватился и протянул пачку отцу. Тот дважды пересчитал деньги и убрал их в карман пиджака.
— Ровно восемьсот семьдесят пять тысяч франков, чуть больше, чем ты думал. Ну ладно, ладно, хороший ты сын, а уж дурь-то, засевшую в тебе с вечера, мы живо повыбьем, задатки у тебя добрые.
«Боже мой, — вздохнул про себя Рудольф, — кто бы подумал, что добродетель так непросто дается. Только задумал стать честным, и на тебе, уже первое искушение. И все же… где может быть лучше, чем в лоне семьи?..»
Отцовские наставления он слушал вполуха. Его горькие думы прервал звонок в дверь, и из замочной скважины донеслось ехидное:
— Это почему еще ключа нет под ковриком?
Супруг высунулся в окошко и бросил ключ в сад, но так неловко, что ни жена, ни дочери не могли его найти. В саду разразились проклятиями. Супружница пылала праведным гневом: налил глаза, бесстыжий, — до двери не может дойти! А еще отец семейства. Минут десять прошли в бесплодных поисках, и на улице забеспокоились, не соскользнул ли ключ в подвал. Терпение, терпение, призывал сверху отец, но вскоре и он встревожился. Рудольф понял, что дела плохи, и не без горечи — ведь он уже отрекся от сатаны и всех дел его — сказал:
— Не бойтесь, отец, я сейчас им открою.
Он сбежал вниз, достал свою связку отмычек, и замок тотчас поддался, как простая щеколда.
— Золотые руки, что и говорить, — прошептал отец.
Рудольф кисло улыбнулся и убрал связку в карман. А мать кинулась сыну на шею и зарыдала, сжимая его в объятиях:
— Вернулось мое дитятко, не зря я ждала его восемнадцать лет!
— Вернулся наш братец, не зря мы так часто поминали его в молитвах! — восклицали Мадлена с Мариеттой.
Охам-ахам не было конца, все рыдали от радости. По такому случаю на столе появилось варенье из мирабели. Его стали есть с хлебом, запивая кофе с молоком. Сестры были так изящны и так скромны, а материнский голос звучал так ласково, что Рудольф уже недалек был от мысли: вот оно, счастье.
Он похвалил материно платье из органди, отметил, какая красивая у нее завивка, а отец и ляпни:
— Вот он, светский лоск. Еще бы, ведь сын не вылазит из салонов…
Рудольф покраснел до ушей и, чтобы скрыть замешательство, спросил, пышный ли выдался бал. О да, веселье вышло на славу. Таких торжеств не бывало, с тех пор как открыли памятник.
— Я всю ночь танцевала с Дюпонаром-младшим, — сказала Мадлена, — на нем был коричневый в полоску костюм, и хоть он в жизни не брал уроков, а танцует едва ли не лучше всех в городе. Когда он обнимал меня за талию и кружил в вальсе, я казалась себе легонькой, как пушинка.
Она зарделась самым прелестным образом и добавила:
— Мы говорили о том о сем, а под конец он сказал мне, что зайдет повидать папу.
— Дюпонар-младший вполне приличный молодой человек, — подтвердила мать, — он дважды угощал меня в буфете. Я справилась о нем у соседки: оказалось, она хорошо знает его родителей. Юноша, похоже, трудолюбивый, штанов в кафе не просиживает, в воскресенье из дому ни на шаг. С виду и не скажешь, а между прочим, получает в своей бухгалтерии восемьсот франков в месяц. Словом, Мадлене повезет, если он согласится взять ее в жены.
Отец Мадлены собрался было возразить, но Мариетте так не терпелось рассказать, с кем танцевала она, что он не успел вставить и словечка.
— А я, — начала Мариетта, — всю ночь танцевала с бригадиром Валантеном из обозных войск, кареглазый — загляденье. Он то и дело говорил мне, что в жизни не видел танцовщиц прелестней. Но как говорил, и представить себе нельзя. Сразу видно, что от чистого сердца. Напоследок он повторил это еще раз и пообещал, что зайдет повидать папу.
Мариетта покраснела, как подобает девице в таких случаях, и поглядела на мать. Та закивала:
— На этом Валантене военная форма сидит как влитая, и он тоже два раза угощал меня в буфете. Я справилась на его счет. Похоже, начальство уже приметило его. Прояви он немного решимости — и прекрасная выйдет партия для Мариетты.
Все эти разговоры разбередили и Рудольфа; он слушал с улыбкой восторженный щебет сестер и тешил себя мыслью, что однажды и он приведет в дом невесту в добротных фланелевых панталонах, бойкую, расторопную, чтобы и шить умела, и на фортепьянах играть. Он собрался было ввернуть подходящий комплимент, но отец вдруг схватил баночку с вареньем и хватил ею об стол — впрочем, вполсилы.
— Не нужны мне зятья-голодранцы! — взревел он. — Теперь, когда Рудольф стал миллиардером и поделился со мной своими деньгами, я могу дать за каждой из дочерей двести тысяч — так, для затравки. А у вашего Дюпонара и тысчонки в месяц не набежит! И слышать ничего не желаю, ни о Валантене, ни о Дюпонаре! Бригадир обозного поезда, футы-нуты! Почему же сразу не рядовой? Запомните раз и навсегда: у жениха непременно должен быть автомобиль и цилиндр!
Увидев, что Мадлена и Мариетта побледнели, Рудольф подмигнул им и заговорил очень рассудительно: мол, не в деньгах счастье.
— Но подумайте, отец, ведь Дюпонар-младший не ходит в кафе…
— Очень мне нужно, чтобы маменька попрекала меня день-деньской: а вот, мол, твой зять…
— Ну а бригадир Валантен, какая выправка, доблесть!
— Ты-то что понимаешь в доблести, сам ни дня не служил.
— Да здравствует армия! — вскричал Рудольф, да так запальчиво, что у девиц забилось сердце. — Я нашел вчера свое истинное призвание. Я отказываюсь от состояния, чтобы посвятить себя семье и родному краю.
— Просто уши вянут, — сказал отец. — В мои времена заговаривались родители, сегодня вздор несут дети. Что ж, в случае чего проси у меня взаймы — глядишь, и подкину какую мелочишку. Когда я выдам дочкам приданое, у меня останется еще четыреста семьдесят пять тысяч франков — я все вложу в пожизненную ренту. Оставляй состояние кому хочешь, ну а я уж найду твоим сестрам таких мужей, что оставь заодно и надежду разжиться у них деньгой!
Он буркнул, что идет спать, и хлопнул дверью. А дочки с матерью, словно только того и ждали, подперлись рукою и уткнулись в платочки. Глядя, как они убиваются, пригорюнился и Рудольф. И невольно подумал: честность связывает руки… Он вспоминал, как вступался в свое время за угнетенных, когда у него еще был целый арсенал средств: подмахнуть анонимку, вскрыть сейф; в ту пору хватало записки: «Господин граф, попробуйте только помолвить свою дочь Соланж с молодым Алексисом». Подпись: «Железная Рука». А теперь, когда он сделался честнейшим малым, порядочным до мозга костей, оказалось, что он не в силах противостоять неправде и беззаконию. Что он мог? Только сыпать прописными истинами и утешать.
«Ну и пусть, — подумал он, — все равно я останусь порядочным. Пусть выдает дочерей хоть за пьяниц, хоть за свиноторговцев — ему не сбить меня с пути добродетели».
— Ах, Рудольф, глупыш, — простонала мать, открывая красное от слез лицо, — да разве можно было давать отцу такие деньги, вот горе-то. Богатство уже вскружило ему голову. Еще вчера он и мечтать не мог о бухгалтере и бригадире, а теперь не успокоится, пока не погубит своих дочерей. И это ведь полбеды…
— Ах, мама, — возразила Мадлена, — да как ты можешь так говорить!.. Ты же сама сказала, что в целом городе нет ни одного положительного юноши, который переплясал бы Дюпонара-младшего.
— Ах, мама, — возразила Мариетта, — разве есть на свете еще такие бригадиры!
Даже Рудольф не удержался от порицания, пусть и в самом почтительном тоне. Тогда мать рванула волосы и вскричала, бросив на стол клок седых волос:
— Бестолковые! Да как вы не понимаете, что отец, при деньгах-то, заведет себе любовниц! Моя жизнь разбита навеки!
И мать так горестно запричитала — да и кто бы не причитал, — что девицы вновь разразились рыданиями. Рудольф не проронил ни слезинки: казалось, он вынашивает какую-то мрачную думу. Он обнял мать на сон грядущий и пообещал ей, что все уладит. А затем пошел наверх за вещами: его устроили на первом этаже.
В доме все стихло. Рудольф водрузил на голову цилиндр, нацепил черную бархатную полумаску, накинул плащ и вошел в родительскую спальню. На коврике перед кроватью белела «Областная газета» — отца сморил сон; фонарь пошарил еще немного и уперся в сейф в углу комнаты. Пять букв. Рудольф рассудил, что отец был сильно не в духе, и мигом разгадал комбинацию.
— Ах, папа, папа, — прошептал он растроганно, — ты не стал ломать голову.
На одной из полок в объемистом свертке лежали восемьсот семьдесят пять тысяч франков. Рудольф сунул сверток в карман, закрыл сейф и направился в прихожую. Минут десять он провозился в поисках ключа — не за отмычку же ему браться, в самом деле. Наконец ключ нашелся — ясное дело, под ковриком. Рудольф тихонько прикрыл за собой дверь, толкнул садовую калитку и зашагал прочь по городским улочкам. Но через пять минут вдруг хлопнул себя по лбу:
— Все это очень мило, да только как же меня зовут? Я не спросил у отца, какая у нас фамилия. Вот болван…
Светский вор раздраженно передернул плечами, но потом плюнул и отправился на поиски новых приключений: его ждал отменный детектив и десятки романов, где разыгрывались нешуточные страсти.
И вот, когда в подвале «Областной газеты» напечатали очередной отрывок романа, в котором он был изображен под именем «Неведомый мститель», вор-джентльмен поднял глаза и прочел в новостях — он даже руки потер от радости, — что его сестры Мадлена и Мариетта обвенчались одна с Дюпонаром-младшим, вторая с бригадиром Валантеном. Но при печати многие буквы в заметке смазались, и он — что поделаешь — отправился на поиски новых приключений, так и не узнав своей фамилии.
Поезд ушел
Месье Гарнере прошелся по садику возле казино и сел в тени каштана рядом с приятной пожилой дамой, вязавшей болеро. В ответ на ее улыбку он вежливо приподнял шляпу, затем заслонился газетой, размышляя о ревматизме, о новом курсе лечения, о жене, которая пила чай в кафе при казино, о том, что акции медных рудников в Конго упали вчера на три пункта. Постепенно глаза его стали слипаться, и газета сползла на колени. Пожилая дама, продолжая улыбаться, придвинулась к нему вместе со стулом и спросила:
— Неужели вы меня не узнаете?
— Прошу прощения, — отозвался месье Гарнере с несколько язвительной прямотой, — но право же…
— А если я скажу, как меня зовут, вы все равно меня не вспомните? Мадемуазель Жюрьё-Рабюто… Софи Жюрьё-Рабюто…
Месье Гарнере честно признался, что в самом деле запамятовал. Мадемуазель Софи отложила вязанье и сказала со вздохом:
— Не мучьтесь понапрасну, вы так меня и не встретили. Я та, в кого вы непременно влюбились бы сорок пять лет назад, если б не опоздали на экспресс до Дижона в ночь с семнадцатого на восемнадцатое апреля. Скорей всего, вы давно позабыли о той оплошности…
— Забыть ту ночь! Боже упаси! — вскричал месье Гарнере. — Я сел на следующий поезд и именно там познакомился с девушкой, которая стала моей женой!
— Вот видите! А если б успели на экспресс, то вашей женой стала бы я!
Месье Гарнере закивал, соглашаясь, что и такое вполне могло случиться.
— Хотите узнать, как бы мы с вами полюбили друг друга? — оживилась мадемуазель Софи. — В купе второго класса не было никого, кроме нас с мамой. И вдруг появились бы вы с двумя чемоданами и скромно сели бы в углу. Вы то и дело бросали бы на меня застенчивые взгляды. А я, надо вам сказать, была в ту пору прехорошенькая, талия перетянута и турнюр такой соблазнительный… Где-то через час мама попыталась бы снять тяжеленный портплед с багажной полки. Вы бросились бы к ней на помощь, а там, слово за слово…
— Верно, так все и было с моей будущей женой, — заметил месье Гарнере.
— Вы беседовали бы с мамой обо всем на свете и любезно вовлекли бы и меня в разговор. Порой наши колени соприкасались бы. Господи помилуй! Первые волнения неопытного сердца… У вас были идеальный прямой пробор и усы, на удивление пышные для юноши двадцати трех лет, их кончики ложились на щеки такими изящными завитками. Ах! Ваши прекрасные усы! Я просто пожирала их взглядом…
— Как-то после свадьбы жена призналась мне, что не сводила глаз с моих усов, — пробормотал месье Гарнере, поглаживая густую седую поросль на верхней губе.
— Мама сразу же поняла, что вы из очень хорошей семьи. Вы произвели на нее благоприятное впечатление. Что же говорить обо мне? Я не чаяла будущей встречи. По настоянию мамы вы пообещали, что непременно будете у нас в ближайшую пятницу, мамин журфикс. И вы действительно пришли к нам, Виктор! Вы пришли!
— Да-да, припоминаю…
— Мы уединились в углу гостиной на десять минут. Вы говорили со мной о последнем романе Поля Бурже…
— Точно, я это отлично помню…
— Наш дом показался вам вполне приличным. У нас были две служанки, к тому же мама наняла еще по такому случаю метрдотеля. Вы навели справки о состоянии дел моего папы…
— Не стану скрывать, результат меня обнадежил. Тесть звезд с неба не хватал, что и говорить, зато прислушивался к советам племянника, биржевого маклера. И всегда покупал акции надежных предприятий, надо отдать ему должное.
— Папа тоже разузнал о вас все. Дело шло на лад. Наши родители познакомились и постоянно обменивались визитами. Я жила как в лихорадке, себя не помнила… Любовь, хлопоты, обзаведение, две дюжины того, две дюжины сего… И тут гром среди ясного неба! Свадьба едва не расстроилась, не сговорились о приданом!
— Тесть был редкостным упрямцем, а мои такими вещами не шутили…
— В конце концов все уладилось. За мной дали сто тысяч, к тому же я единственная дочь. Помолвка. Свадьба. Подарки. Венчание. Ваш отец сумел пригласить генерала, моя мама — министра. Застолье, тосты. Медовый месяц в Венеции…
— Венеция, — с печальным вздохом произнес месье Гарнере. — Каналы, гондолы…
Он посмотрел на мадемуазель Софи, и его сердце болезненно сжалось. Нет, он вовсе не тосковал по ушедшей юности, не мечтал вернуться в Венецию, его огорчило то, что упущенные возможности ничем не отличались от того, что произошло на самом деле. В двадцать лет ему казалось, что он способен стать кем угодно и впереди разнообразнейшие приключения, однако в шестьдесят восемь поневоле заподозришь, что твой репертуар не так уж и велик. Быть может, ты рожден для одной только роли в единственной пьесе, и любая Софи подавала бы тебе те же реплики… Прежде месье Гарнере частенько сокрушался об ошибках молодости, а теперь вдруг понял, что в запасе ничего другого и не было, его обокрали. С робкой надеждой и растущим раздражением он нетерпеливо спросил:
— А что же дальше?
— Потом мы вернулись в Париж. Семейная жизнь пошла своим чередом. Вы еще не расстались с вашей прежней любовницей…
— Ах да, с Люсьенной! Но через полгода после свадьбы с ней было покончено.
— По моему настоянию. Для меня это открытие стало ударом, жестоким разочарованием… А я-то вас любила так преданно, так ревниво…
— Я виноват… Но, согласитесь, подобное нередко случается…
— Неблагодарный. — Мадемуазель Софи тяжело вздохнула и ударила его спицами по руке. — Увы! На этом мои испытания не закончились. Вы увлеклись юной женой вашего секретаря, затем дочерью старика служащего, после купили квартиру миниатюрной брюнетке на улице Сен-Лазар неподалеку от вашей конторы…
— Что поделаешь, так устроены мужчины. Мы всем хотим угодить, всех утешить.
— Не говорите пошлостей, противно. У вас нескончаемые романы, а я страдала молча в одиночестве. Трудно поверить, но моего долготерпения хватило на целых десять лет. В конце концов я взбунтовалась…
— Постой-ка, — обрадовался месье Гарнере, — вот это уже что-то новое…
— О нет! Я взбунтовалась исподволь, воды не замутив. Я изменилась, а вы и не заметили. Однажды вечером пришел ваш двоюродный брат Эрнест, капитан республиканской гвардии, вы тогда были в Бельгии. Он застал бедную Софи в слезах, подавленную, несчастную. Взял за руку, и я разрыдалась у него на плече, прижал к груди — ему так шел мундир! — его усы щекотали мне щеку, меня бросило в жар, я пролепетала… Ах! Пролепетала: «Эрнест…» Он увлек меня…
Старая дева смущенно завозилась на стуле и принялась быстро и нервно вязать. У месье Гарнере кровь прилила к голове. Он побагровел, начал задыхаться, хотел что-то сказать, возразить, но не смог выговорить ни слова. Мадемуазель Софи продолжала в лихорадочном возбуждении:
— Мы виделись каждый день. Наконец-то я почувствовала себя счастливой, мой капитан — такой красавец! Широкие плечи, ласковый взгляд, военная выправка… Я была без ума от него. Когда он прикасался ко мне, в меня будто бес вселялся. Сама себе удивлялась. Становилась сущим дьяволом, уж поверьте… И на диво похорошела. Даже вы сделали мне комплимент. С каким удовольствием я тайно отомстила вам за все измены… Но рано или поздно все проходит. Капитан стал волочиться за другими женщинами. У меня завязался роман с Люсьеном, мелким служащим, которого вы жалели по-отечески. Боже! Очаровательный мальчик! Затем — с неким музыкантом из военного оркестра, он играл на корнет-а-пистоне, казался мягким, обходительным, а на деле обожал меня мучить… Было еще два незначительных приключения, и вот мне исполнилось сорок. Я вполне насытилась мщением. Теперь меня утомляли хитрости, ложь. С каждым годом я все больше ценила покой и уют. Увлеклась благотворительностью, стала заботиться о своей репутации. И вдобавок, вопреки всему, сохранила к вам глубокую привязанность…
Месье Гарнере, опершись локтями о колени, спрятал лицо в ладонях, он плохо слышал окончание рассказа мадемуазель Софи, которая говорила умиротворенно и тихо:
— Со временем я позабыла о ваших жалких изменах, позабыла и о своих. Кажется, я не сказала вам, что у нас родилась бы дочь? Она вышла бы замуж за юношу из хорошей семьи, дельного, самостоятельного. У них было бы двое детей. Старший блестяще учился бы в Политехническом. А мы, мы с вами старели бы в любви и согласии, с удовольствием вспоминая нашу счастливую молодость. Вы бы следили за биржевыми новостями, я бы вязала для бедных… Так бы и жизнь прошла…
— Жизнь прошла, — эхом отозвался месье Гарнере после продолжительного молчания.
Он с трудом распрямился. Увидел спицы в проворных руках, скользнул взглядом выше по черному шелковому корсажу и с удивлением узнал лицо жены и ее широкополую курортную шляпу. Беспокойно огляделся по сторонам: сомнений нет, вон та пожилая дама, что вязала на ходу, приближаясь к фонтану посреди круглой площади, — мадемуазель Софи.
— Я ужасно вспотела. В казино такая жарища! — вздохнула мадам Гарнере. — Знаешь, я вчера навещала бедных, а сегодня навела о них справки. Порядочными их не назовешь. Лучше приберегу мой свитер для будущей благотворительной ярмарки. Но с другой стороны, в провинции свитера ручной вязки ценят больше, чем в Париже. Страшно подумать, как распродажи мешают помогать бедным… Нужно успеть до зимнего снижения цен. Ты всю газету прочитал?
Поделиться книгой: