Помоги проекту - поделись книгой:
Луг Бор напитывался влагой, однако все семнадцать зрителей, наблюдавших за матчем, не жаловались на холод и мокрые ноги. Многие даже закрыли зонтики, чтобы иметь возможность аплодировать. А все потому, что касталенцы играли просто потрясающе: никогда еще они не проявляли такой воли к победе. Парижане, напротив, сопротивлялись вяло и не демонстрировали того мастерства, которого от них с опаской ждали. В схватках хукер «Спортинга» обнаруживал полное превосходство над хукером Олимпийского союза, и мяч неизменно оказывался на стороне Касталена. Капитан парижской команды, центральный трехчетвертной, не мог толком сделать передачу и совершал ошибки, заставлявшие недоуменно перешептываться его игроков. Что же касается защитника, то его игра была столь медленной и неумелой, что оправдывала самые смелые надежды болельщиков. Семнадцать зрителей, не обращая внимания на летящую у них из-под ног грязь, бегали вдоль боковой линии, то стремительно атакуя, то уходя в оборону вместе с касталенскими игроками, воодушевляя их яростными криками. Один только доктор Дюлатр, казалось, не разделял энтузиазма болельщиков и на удивленный вопрос секретаря-казначея ответил с явным раздражением:
— Они могли бы играть лучше, гораздо лучше. Все время упускают возможность…
Когда при счете о: о команды ушли на перерыв, доктор Дюлатр учтиво поздравил игроков парижской команды и, отведя в сторону их капитана, с минуту побеседовал с ним.
— Вы должны были обеспечить мне победу уже в первом тайме, — прошептал он с упреком. — Я очень волнуюсь…
— Клянусь вам, я сделал все, что мог… Защитник и хукер тоже старались изо всех сил… Так что упреки не к нам, а к вашей команде. Знай я, что она так слабо играет, я попросил бы вас договориться еще как минимум с двумя игроками, скажем с крыльевыми. Если вы готовы раскошелиться, тогда наша защита, можно сказать, перестанет существовать, а если ваши игроки и тут не сумеют реализовать ни одной попытки, вам придется поставить на своем клубе крест…
— Хорошо, разумеется, я согласен еще на одну жертву ради спорта.
— Тогда я улажу это дело. А вы можете предупредить двух-трех игроков. Они будут чувствовать себя увереннее.
— Нет, нет. Мне нужна честная победа.
Тем временем секретарь-казначей опрометью помчался на Зерновой рынок, чтобы сообщить обнадеживающий результат первого тайма. Новость пришла как раз тогда, когда публика, позевывая, наблюдала за выступлением «надеждинских» девушек. В зале долго не стихал шум. Удивленные и восхищенные зрители ерзали на сиденьях, пошел слух, что столичная команда избежала поражения только из-за плохой погоды. «Площадка уж очень тяжелая… Касталенцы не смогли воспользоваться преимуществом в самом начале игры…»
Люди принялись с горячностью обсуждать новость, пересыпая свою речь регбийными терминами, но тут месье Лабедульер с прямо-таки дьявольской хитростью велел духовому оркестру играть военный марш «Самбр-э-Мёз». Вполголоса напевая знаменитый припев, каждый из присутствующих позабыл и о «Спортинге», и о команде Олимпийского союза, и о докторе Дюлатре; не прошло и пяти минут, как симпатии публики переместились влево. Месье Лабедульер, покачивая головой в такт музыке, со счастливой улыбкой пел вместе со своими избирателями:
Защитники Олимпийского союза играли кое-как, казалось, они совсем выбились из сил. Капитан прихрамывал, крыльевые дрожали от холода, защитник десяти метров не мог пробежать, чтобы не поскользнуться и не упасть. Зато нападающие играли упорно и неистово, не пуская запертого противника в зачетную зону. В течение десяти минут, несмотря на промахи хукера, они постоянно угрожали «Спортингу» и раз двадцать чуть было не забили гол.
За боковой линией зрители стояли, затаив дыхание. Доктор Дюлатр, встревоженный и сердитый, то и дело поворачивался к секретарю-казначею и шепотом говорил:
— Ничего не понимаю… В этих форвардов прямо бес вселился… Куда они лезут?
Время от времени капитан парижской команды бросал на него сокрушенный взгляд. К счастью, один из касталенских игроков, отбойным ударом ноги пославший мяч за боковую линию, перенес игру к пятидесятиметровой отметке. Парижские нападающие, утомившись, стали играть мягче. Три раза подряд после схватки мяч оказывался у «Спортинга», который активизировал линию трехчетвертных. Две первые атаки разбились о столичного полузащитника. Наконец один из игроков вырвался на правый фланг, теперь перед ним были только трехчетвертной и защитник парижской команды. Закрыв глаза от страха, игрок помчался вперед. Сперва он услышал чьи-то мягкие шаги рядом с собой, а потом — громкие крики. Он почувствовал, как чья-то рука коснулась его ноги выше щиколотки, пробежал еще несколько метров, поскользнулся и, не выпуская мяча из рук, упал на колени. Счет был открыт.
В тот момент, когда гимнаст выполнял стойку на параллельных брусьях, голос в громкоговорителе, еле сдерживая радость, прогремел под кровом Зернового рынка:
— «Спортинг» ведет со счетом три — ноль! Гол забил Дюрантон!
Мощное эхо повторило победный крик, публика в едином порыве вскочила с мест, толпу охватило лихорадочное возбуждение.
«Да здравствует „Спортинг“! Да здравствует Кастален! Да здравствует Дюрантон! Да здравствует Дюлатр!»
Люди устремились к выходу, вскакивая на стулья, забывая свои зонты.
— «Самбр-э-Мёз»! — взревел Лабедульер. — Да играйте же «Самбр-э-Мёз»!
Но духового оркестра уже не было, он смешался с толпой. Ошеломленный месье Лабедульер, стоя на возвышении, с трагическим выражением лица напрасно кричал:
— Вы не бросите «Надежду»!.. Вы не имеете права!.. Это подло! Нельзя предавать идеал…
За боковой линией семнадцать зрителей превратились в тысячу пятьсот. Когда «Спортинг» забил второй гол, неистовая радость охватила жителей Касталена и люди принялись хором кричать:
— Да здравствует «Спортинг»! Ур-ра Дюлатру! Да здравствует Дюлатр!
Ближе к концу матча, когда нападающие команды Олимпийского союза честно пытались сравнять счет, в их адрес полетели яростные крики:
— Мерзавцы! В морду их! Дави их! Дави!
Регби в одночасье стало любимой игрой касталенцев, и победа славного доктора Дюлатра на выборах была обеспечена.
Ключ под ковриком
Как-то раз один светский вор сбежал со страниц детективного романа и после удивительных приключений прибыл в крохотный захолустный городок.
Он вышел со станции, пересек Станционную площадь и, подходя к Станционному проспекту, услышал, что город так и гудит.
— Не забудь положить ключ под коврик, — неслось со всех сторон.
Это матери семейств уходили с дочерьми на бал в ратушу.
— Не волнуйся, — отвечали мужья, изнывая от нетерпения, — ключ будет под ковриком, вам не придется звонить. Но если вдруг вы вернетесь домой раньше меня…
— Раньше тебя? Уж не хочешь ли ты сказать, что бильярдные партии затягиваются до четырех часов ночи?
И матери семейств были совершенно правы. Приличные партии заканчиваются не позже полуночи. Тем временем вор-джентльмен шагал себе по улицам, стремившим на площадь Ратуши потоки бархата и креп-жоржета. Накануне вечером он выехал из Рима с чемоданчиком скромных размеров, заключавшим в себе ни много ни мало каменья с королевской короны и туфлю Папы. А утром спрыгнул с поезда на ходу, чтобы на время оторваться от погони — а гнался за ним весь европейский сыск, — и теперь пользовался передышкой, дабы поразмыслить о тщете земной славы.
«Я сполна овладел наукой мошенничества, — думал он. — Самые мудреные замки беззащитны передо мной, и мне нет равных, когда дело доходит до подкупа должностных лиц. После двухлетнего стажа в американских тюрьмах, где меня школили лучшие мастера своего дела, я стал признанным щипачом, домушником и медвежатником; с равной легкостью обирал я пьяных и обчищал квартиры. Упорный труд помог расцвести моим недюжинным талантам. Сегодня я граблю августейших особ, у меня наводчики во всех частях света, один мой ход на бирже — и падают или возносятся целые кабинеты министров, а между тем сердце у меня уж давно не заходится от восторга, как в пятнадцать лет, когда, готовясь к выпускным испытаниям, я набивал руку на часах и бумажниках преподавателей. Где ты теперь, моя шальная младость? Горе мне, горе — промотать всю жизнь по столицам, растерять по игорным столам! Никогда еще мне так остро не хотелось повидать места, где я появился на свет…»
Вор-джентльмен шагал по улочке меж притихших домиков. Вдруг он встал как вкопанный и прошептал:
— А кстати, где же это я родился? Должно быть, где-то во Франции, но черт меня побери, если я знаю где. С тех пор как я вышел в люди, у меня перебывало столько паспортов, столько почтенных папенек и маменек, что я сбился со счета. Кто бы еще сказал, как меня на самом деле зовут.
Он приложил руку ко лбу и скороговоркой перебрал с полсотни имен.
— Жюль Моро… Робер Ландри… нет… может, Иоланда Гарнье? Да нет, это я тогда просто переоделся женщиной. Альфред Птипон?.. Птипон, Птипон… Скорее уж Рауль Деже… Нет, это для кражи изумрудов… Жак Лероль… не то… Герцог де Жеруль де ла Бактриан? Навряд ли, по правде-то говоря…
Наконец он утомился и досадливо махнул рукой:
— Буду я еще голову ломать. Послать запрос в сыскную полицию, всего-то и дела.
Поглощенный мыслями о своем настоящем гражданском состоянии, он и не заметил, как вошел в ограду какого-то домика, достал связку отмычек и принялся орудовать в дверном замке. Но, опомнившись, фыркнул и спрятал инструмент обратно в карман:
— Вот дурья башка, сказано же: ключ под ковриком.
Ключ и в самом деле лежал под ковриком. Он шагнул в прихожую и открыл чемоданчик, чтобы переодеться в рабочее — щегольской плащ-накидку, цилиндр и черную бархатную полумаску. В полном облачении вор-джентльмен обследовал первый этаж, но ничего там не приглядел. Только сунул себе в карман стальные часы — привычка, знаете ли, въевшаяся с детства. Он поднялся наверх, зашел в чью-то спальню и при виде двух узеньких кроватей, стоявших каждая в своем углу, вдруг растрогался: здесь явно жили девицы.
— Прелестные юные создания, — вздохнул он, глядя на висевшие на стене фотокарточки. — Дай Бог, чтобы на балу в них влюбились честные малые, толковые, покладистые, работящие, и чтобы приглашение на танец обернулось чем-нибудь посерьезнее.
Из чистого любопытства — вор отворил шкаф и, подсвечивая себе фонарем, занялся исследованием его глубин. Он развернул фланелевые панталоны, отделанные понизу фестончиками, затем рубашки из льняного полотна; все это дышало такой чистотой и целомудрием, что его прошибла слеза. В благоговейном восторге он снял свой цилиндр и черную бархатную полумаску и проговорил сдавленным голосом:
— Наивные панталоны с фестончиками! Белоснежные рубашки и вы, невинные девические комбинации, как пленительна ваша скромность для сердца, израненного суетным светом! Касаясь этих сокровенных, но таких добротных вещей, я чувствую, как в душу закрадываются честные намерения. Семейные добродетели до того меня растревожили, что я готов уже отказаться от грешной беспутной жизни и провести остаток дней скромным чиновником по ведомству Регистрации.
Он предавался этим благочестивым грезам, а сам машинально перебирал в шкафу белье. Вдруг под стопкой носовых платков он нашарил пару фаянсовых копилок: на одной было написано: «Приданое Мариетты», на другой: «Приданое Мадлены». Он вытряхнул содержимое себе в карман и тут спохватился.
— Нужно во что бы то ни стало отделаться от этой привычки.
Деньги снова оказались в копилках, и у него стало легко и весело на сердце. Поистине, честность сама по себе награда.
«Решено, — подумал он, — отныне с жизнью светского вора покончено».
Он почувствовал, что валится с ног — шутка ли, такой волнительный день. Не было еще и десяти, и он решил, что вздремнет на месте, пока не вернутся хозяева. Он растянулся на кровати в девичьей спальне и провалился в сон. Вор уже заведовал канцелярией в каком-то важном департаменте, а в петлице у него красовался орден Академических пальм — как вдруг его разбудил сердитый голос. Он подошел к окну. Какой-то человек сидел на корточках перед входной дверью и брюзжал, явно не в духе:
— И все-таки я отлично помню, что закрыл дверь и положил ключ под коврик. Здесь бы ему и лежать, а вот поди ж ты…
Незнакомец пошарил еще немного под ковриком и опасливо заметил:
— Видно, жена вернулась, не иначе… Ох и попался же я…
Он позвонил в дверь, сперва несмело, затем обрывая шнурок. Ишь, бедолага, подумал вор, ему бы до спальни дойти, а наверх он не поплетется; он сбросил вниз ключ и снова залез под одеяло.
«Покемарю еще часик-другой, — зевнул он, — глядишь, и выйду в начальники. Знаем мы, что такое мамаша, у которой две дочки на выданье: пока все свечи не прогорят, не уйдет с бала».
Но только он вернулся в свою канцелярию, как в комнату вошел хозяин дома и включил свет. Вор-джентльмен уселся на кровати и захлопал себя по карманам — куда же запропастился пузырек с хлороформом, — но гость вдруг вскрикнул и бросился ему на шею:
— Сынок! Вот ты и дома, вернулся-таки спустя восемнадцать лет!
Уж не всплакнуть ли мне, раздумывал светский вор. Восемнадцать лет — а значит, подсчитал он, сейчас ему все тридцать пять: ишь обрадовал. Но надо же, как совпало.
— Мне не хотелось бы ранить ваших чувств, — начал он, — но вы точно уверены, что признали сына?
— Признал ли я тебя? Еще бы! Голос крови — не шутка.
— Голос крови — оно конечно, — согласился вор. — Однако же он может и ошибиться, и тогда…
— Да никакой ошибки! Ты и впрямь мой старшенький, ты и впрямь мой сынок Рудольф!
— Рудольф… Не спорю. Припоминаю нечто подобное. И все же…
— И у тебя еще родинка на сгибе правой руки, светлая такая…
Тут уж у Рудольфа не осталось сомнений. Последовали долгие объятия, в голосе у обоих дрожали слезы.
— Дорогое мое дитя, — говорил отец, — а я уж и не чаял тебя увидеть; как долго ты пропадал…
— Ах, отец! Я же знал, что найду ключ под ковриком…
— Кстати о коврике, не вздумай ляпнуть при матери, что я пришел в три часа ночи… Не поймет, поди, что можно так засидеться за бильярдом. Она, видишь ли, повела твоих сестер на бал в ратушу, ну а я тем временем решил перекинуться с приятелями в манилью.
— Вы, кажется, говорили о бильярде…
— Ну в бильярд, в бильярд. Начали с манильи — кончили бильярдом. В любом случае, скажи матери, что в полночь я уже был дома — что тебе стоит сделать ей приятное.
Рудольф скрепя сердце пообещал. Уж таким он стал честным, что не мог теперь солгать даже во благо.
— Вы сказали — сестры. Уж не те ли это хорошенькие девушки с фотографий? Они немало изменились, пока меня не было дома, и, по правде говоря, я едва их узнал.
— Ничего удивительного, ведь старшая появилась на свет год спустя, как ты уехал. Мы так огорчились, когда ты внезапно исчез, что мать не оставляла меня в покое, пока Небо не послало ей ребенка. Она была страшно разочарована — уж очень ей хотелось мальчика — и решила попытать счастья еще разок. Но судьба к нам явно не благоволила, ведь жена опять произвела на свет девочку, которую назвали Мариеттой. Нелегко мне было остаться без сына, но хватило все же ума не слушать твою мать: наплодила бы мне десяток девок, как пить дать, лишь бы наконец получился мальчик. Слава Богу, хватит с нас этих двух пигалиц — только и делай, что гони монету!
— Отец, — вздохнул Рудольф, — как бы тяжело нам ни приходилось, нам никогда не расплатиться сполна за святые семейные радости.
— Святые семейные радости, — невесело хмыкнул отец. — Сразу видно, что сам ты их и не нюхал. Попробуй прокорми четыре рта на девятьсот франков в месяц — живо бы отрезвел…
Он с завистливым восхищением оглядел плащ и цилиндр сына и прибавил:
— Хорошо болтать о семейных радостях тому, кто холост и кто может купить себе шляпу, как у тебя… Утешусь хоть тем, что ты зашибаешь деньгу. Ты, кстати, еще не рассказывал мне, кем работаешь…
Рудольф без промедления выпалил:
— Должен признаться, отец, что со вчерашнего вечера я сижу без дела. Стыд и срам, да и только. Ведь мне отлично известно, что праздность — мать всех пороков.
— Что ж, сынок, пословица дельная, и забывать о ней не след. Но ты уж больно суров: корить себя в праздности, если только вчера лишился места… Да у тебя, верно, и отложено кой-чего на черный день.
— Кое-что имеется. Миллионов пятьсот франков в наличных и в движимом имуществе, и примерно столько же вложено в разные промышленные и торговые предприятия.
У отца горло перехватило от волнения. Он рухнул на стул и сорвал с себя накладной воротничок.
— Ах, сыночек-сыночек! — пролепетал он. — Подумать только, а ведь я хотел пустить тебя по Дорожному ведомству… Родители порой здорово виноваты перед детьми… Но каким чудом ты сколотил такое завидное состояние?
— Какие тут чудеса. Я стал светским вором, а когда наловчился, дела быстро пошли в гору.
— Светский вор, — папаша слегка растерялся, — мой сын — светский вор?.. Вор из высшего света, ну да… Из высшего света и миллиардер.
— Не тревожьтесь, — сказал Рудольф, — вчера вечером я решил уйти из профессии. Отныне я хочу стать честным человеком и посвятить себя тихим радостям домашнего очага.
Отец воздел руки и возвел глаза к небу: да простятся блудному сыну все прегрешения молодости.
— Раз уж ты остепенился, — возгласил он, — я и знать не хочу о том, что было. Знаю только, что ты миллиардер и примерный сын…
— Конечно, — согласился Рудольф, — я примерный сын и, надеюсь, сумею это доказать; но я больше не миллиардер. Уж не думаете ли вы, что я оставлю себе бесчестно нажитое? Что толку распинаться о добродетели, если я не отдам все, что награбил; а когда я со всеми рассчитаюсь, мне останется только сожалеть о содеянном и молить о прощении.
Тут Рудольф достал из жилетного кармашка стальные часы, которые он стащил на первом этаже, и с величайшим смирением протянул их отцу. Но отец любовно оттолкнул их и объявил сыну, что весь дом к его услугам: распоряжайся, как хочешь.
— Все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе, ты так и знай. Отец и сын: какие уж тут счеты.
Поделиться книгой: