Проходящий сквозь стены

Ядро первоначальных поклонниц вскоре растворилось в толпе вновь прибывающих клиенток, которых стало так много, что Цезарь не успевал обслуживать всех и нанял помощницу. Потом пришлось снести перегородку, отделявшую магазин от задней комнаты. Чтобы справиться с бременем расходов, угольщик был вынужден повысить цены на напитки втрое. Затем, вместо того чтобы закрывать двери, как прежде, в 9 часов, он стал принимать клиентуру до полуночи.

Неизменная толпа падших созданий на этой тихой улице могла стать серьезной угрозой женам и матерям, ибо мужчины, увы, не всегда благоразумны. К счастью, мадам Дюпен вовремя поняла, в чем ее долг. У себя в магазине, у соседей, на рынке на улице Лепик она предостерегала семейных женщин против постоянной опасности, нависшей над их спокойствием.

— Ни в коем случае, — говорила она, — не выпускайте мужа вечером из дома, и сына тоже. Они вам наплетут, что идут сыграть с друзьями в манилью, а сами бегом к угольщику и торчат там за полночь. А стоит им переступить его порог — тут и жди беды, верно вам говорю.

Предостережения мадам Дюпен возымели благотворный результат. Окрестные мужья отныне находились под усиленным надзором и из дома по вечерам — ни Боже мой. Многие от нечего делать научились вышивать или вязать крючком. Можно даже с уверенностью утверждать, что большинство из них лучше осознали свой супружеский долг. Одно удовольствие было смотреть, как они всячески стараются быть полезными в семье. Уже одно это доказало в дальнейшем, что Цезарь делал благое дело.

Между тем в кафе и ночных заведениях Монмартра все только и говорили о том, что побывали или собираются побывать «у Цезаря». С полуночи до четырех часов утра под окнами мадам Дюпен в два ряда стояли автомобили.

Чтобы удовлетворить всех клиентов, Цезарю — ничего не поделаешь — пришлось купить соседнюю молочную слева от магазина, а затем лавку фотографа справа. Он снес перегородки, украсил стены бумажными гирляндами и сделал обязательным шампанское, дабы обслуживать лишь отборную клиентуру. За сотню франков желающие могли также танцевать под звуки шарманки, и все сочли это весьма оригинальной находкой. Допотопный прилавок «Добрых соседей» исчез, уступив место барной стойке по-американски, вдоль которой выстроились высокие табуреты. Исчезли также и стеллажи, куда складывали раньше мешки с углем.

Среди всех этих перемен Цезарь оставался чист. Сказать по правде, его заслуги в этом было меньше, чем прежде. Заботы о предприятии не оставляли места каким бы то ни было соблазнам, да и непорочность его устояла против стольких испытаний, что падшие создания опустили руки и прекратили свои атаки. К тому же постоянные посетительницы бара в конце концов прознали о трогательной любви Цезаря и Розелины, которые продолжали обмениваться безмолвными обещаниями с разных сторон улицы. Умиленные этим постоянством, они и сами стали молиться, чтобы Провидение благословило союз этих двух сердец, столь заслуживающих счастья.

Все теперь наперебой вспоминали кто об усопшем близком, кто о друге при смерти, чтобы, воспользовавшись случаем, купить венок или погребальную урну. В этих замутненных пороком сердцах мало-помалу просыпались родственные чувства, и даже милосердие постучалось в них, ибо девушки стали навещать своих подруг, лечившихся в больнице, чтобы принести им в час последнего «прости» напутствие в виде букетика жестяных иммортелей.

Мадам Дюпен привечала их, думая про себя, что эти несчастные достойны скорее жалости, чем хулы; а если и драла с них втридорога, то лишь из благочестивых соображений, ибо то, что потрачено на добрые дела, не будет промотано на пустые удовольствия.

Однажды вечером, когда Розелина сидела дома под лампой и штопала свои чулки, мечтая при этом чинить носки супругу, мадам Дюпен, закончив пересчитывать столовое серебро в буфете, тоже размечталась вслух.

— Этот месье Цезарь, — сказала она, — все-таки трудяга. Я уверена, что он зарабатывает кучу денег…

Эти слова были произнесены с благожелательной ноткой, тронувшей сердечко Розелины.

— Уж наверно, он заработал немало, потому что выкупил весь дом, в котором помещаются «Добрые соседи».

Помолчав, мадам Дюпен пробормотала себе под нос:

— Хотела бы я знать, сколько он заплатил. Дом-то не так уж хорош.

— Как-никак четырехэтажный дом, — живо отозвалась Розелина. — По две квартиры на этаже, это будет приносить по меньшей мере двадцать четыре тысячи франков.

Мадам Дюпен села напротив дочери, и та отложила штопку.

— Розелина, — начала мать серьезно и ласково, — когда умер твой бедный папа, тебе семнадцатого марта исполнилось восемь лет. Дорогой мой Фелисьен, так и вижу его в ночной рубашке с лиловой вышивкой. Он был такой тощий, а головка с кулачок. Да, голова у него была маловата, шляпники всегда диву давались. Но он все равно был красив. И оставался в здравом уме до самого конца.

Мадам Дюпен смахнула слезу. Розелина тоже утерла глаза.

— За час до смерти он еще говорил мне о тебе: «Все, о чем я прошу, — чтобы она получила образование и вышла замуж за трудолюбивого парня».

Воспоминание о дорогом усопшем пронеслось над столовой из красного дерева, и после скорбного молчания мадам Дюпен взяла руку дочери в свою:

— Розелина, я дала тебе образование, но исполнила пока лишь часть своей миссии. Мне осталось выбрать трудолюбивого парня, который сумеет сделать тебя счастливой. С первого дня, когда месье Цезарь открыл магазин на нашей улице, я, кажется, догадалась, что он питает к тебе чувство. Я, как ты знаешь, поначалу его не поощряла, ибо мой материнский долг требовал гарантий. Не всегда видно с первого взгляда, с кем имеешь дело… — Мадам Дюпен лукаво улыбнулась и добавила: — Я также не знала, полюбишь ли ты его?

На щеках Розелины расцвели розы стыда. Слишком взволнованная, чтобы произнести признание, она кинулась матери на шею, залившись счастливыми и благодарными слезами.

Мадам Дюпен, однако, не торопила события. Во-первых, это значило бы уронить свое достоинство. К тому же мадам Дюпен не хотела решать с кондачка; она, конечно, не сомневалась, что у Цезаря уже много денег, но при этом знала, насколько «Добрые соседи» зависят от капризов моды, как и все подобные заведения. Возможно, в следующем сезоне пройдет поветрие танцевать «у Цезаря» под звуки шарманки. Конечно, у него останется только что оборудованный отель, но, если отхлынет три четверти клиентуры бара, он потеряет две трети своей цены… Она сочла за лучшее повременить еще несколько месяцев, благо на верность претендента можно было рассчитывать.

Однажды вечером, когда Розелина закрывала магазин, некий пожилой господин вышел под хмельком из «Добрых соседей» и попал под грузовик. У Розелины вырвался крик ужаса, который услышал за своей стойкой Цезарь. Он бегом пересек улицу и подхватил близкую к обмороку девушку. Тут вышла и мадам Дюпен, похлопала дочь по рукам и поблагодарила Цезаря за расторопность.

— Мама, — шептала Розелина, — это ужасно… О! Это ужасно…

Однако при этом она нежно улыбалась своему спасителю. Цезарь бросил взгляд на останки пожилого господина, от которых полицейские отгоняли толпу, и произнес с чувством, звучавшим в интонации его красивого низкого голоса:

— Это был хороший клиент. Банкноту в неделю оставлял не моргнув глазом, то в баре, то в отеле. Обычно он приходил со своим зятем. Тоже хороший клиент, зять-то… Надеюсь, хоть он при мне останется.

На следующий день Цезарь впервые вошел в магазин мадам Дюпен, чтобы выбрать венок.

— Это я для зятя, — объяснил он, — хочу ему показать, что мы деликатность понимаем, и в торговле, и в других делах.

Розелина тотчас составила красивый букет из жестяных цветов. Сделала она это так ловко, задорно и грациозно, что Цезарь не смог удержать рвущееся с губ признание в любви.

— Мадам Дюпен, — сказал он твердо (ибо совесть его была чиста), — мадам Дюпен, я люблю мадемуазель Розелину уже два года, и я честный человек.

Лед был сломан. Мадам Дюпен пустила слезу, глядя на свою дорогую малютку, которая, краснея, перевязывала букет траурной лентой; после этого она спросила:

— Прикиньте-ка, месье Цезарь, сколько ваше дело вам приносит?

Цезарь ответил с гордостью, и сразу было видно, что говорит он искренне:

— Я заплатил в этом году пятнадцать тысяч франков налогов, а задекларировал далеко не весь мой доход. Вот, для примера: если женщина встретит в моем заведении мужчину и они поладят, то она обычно после этого делает мне маленький подарочек деньгами. Сами понимаете, налоговой инспекции об этом знать необязательно. Все шито-крыто, верно?

— Разумеется, месье Цезарь. Уж не мне вас за это винить и не Розелине.

— Не хочу хвалиться, — продолжал Цезарь, — но вы видите, что я хорошо зарабатываю на жизнь.

— Я не возражаю, месье Цезарь, но выдать замуж дочь, воспитанную в строгих правилах, — большая ответственность, поэтому волей-неволей приходится думать о будущем. Розелина здесь никогда ни в чем не испытывала нужды; я не хочу, чтобы она могла однажды упрекнуть меня в неосмотрительности.

— Повторяю вам, я хорошо зарабатываю на жизнь.

— И я вам верю, месье Цезарь. Но видите ли, в нашем деле мы привыкли рассчитывать на свою клиентуру. Что бы ни случилось, в квартале всегда кто-то да будет умирать, вы меня понимаете?

Цезарь начал понимать, к чему идет разговор. Мадам Дюпен облекла в слова тревогу, которая уже подспудно его мучила; с некоторых пор он и вправду заметил, что заказов на шампанское стало поменьше. К тому же слава «Добрых соседей» породила в округе несколько новых баров, где тоже танцевали под шарманку, и они уже составляли ему конкуренцию.

— Наконец, — гнула свое мадам Дюпен, — не приходится сомневаться, что успех вашего предприятия во многом обязан вашей репутации девственника, а если вы женитесь на Розелине, вам трудно будет козырять…

— Разумеется! — подтвердил Цезарь так пылко, что Розелина вся затрепетала.

С тех пор Цезарь частенько наведывался в магазин похоронных принадлежностей. Встречали его всегда тепло, и все же он был склонен сомневаться в будущем. Да и Розелина порой поддавалась тому же унынию; вечерами, когда она уходила в свою девичью спаленку, ей случалось проливать горькие слезы. Но то были лишь короткие минуты слабости. Наутро сердце ее вновь окрыляла надежда.

Цезарь между тем был озабочен трудностями в делах. Девицам и гулякам прискучило танцевать под шарманку. Цезарю пришлось, как всем, разориться на саксофон и банджо. Несмотря на эти жертвы, мода на «Добрых соседей» шла на убыль с каждым днем. Когда наступил летний сезон, оркестр играл лишь для полудюжины парочек, а отель был вынужден сдавать номера на неделю или на день, как простая гостиница. Расходы на содержание съедали почти всю выручку.

— Мадам Дюпен, — говорил он, — вы оказались правы, и ваши предостережения не пропали втуне.

Главное в жизни — иметь прочное положение. Такой бар, как мой, на тихой улице — это несерьезно, даже с отелем наверху. И потом, не в моем характере убивать людей коктейлями. Что до питья, я питью не враг, но говорил и повторяю, что всему положен предел.

Весь летний, так называемый американский сезон Цезарь частенько уходил из бара среди дня и вел какие-то таинственные переговоры. Мужчины в заломленных на ухо котелках наведывались к нему сутра. Однажды на двери появилась табличка, сообщающая о закрытии бара.

Все это время Цезарь и Розелина, пользуясь любой отлучкой мадам Дюпен, обменивались долгими признаниями. Беседы эти воодушевляли Розелину, и ее счастье озаряло витрины с венками нежным пламенем юности. Печальные дни, омраченные сомнением, казалось, миновали безвозвратно.

Однажды вечером, ужиная вдвоем с матерью, Розелина выглядела особенно возбужденной. То краснея, то бледнея, она нервно смеялась, и лишь целомудренная сдержанность, привитая хорошим воспитанием, помогала ей совладать с волнением. Покончив с трапезой, она подала матери руку, подвела ее к окну и распахнула его настежь.

Вечерело; ласковый ветерок овевал Монмартр, с площади Тертр доносились звуки музыки. Мадам Дюпен слабо вскрикнула: на той стороне улицы золоченая вывеска «Добрых соседей» исчезла, ставни были закрыты, а над баром мягко светился номер рядом с красным фонарем.

— Моя дорогая, — прошептала мадам Дюпен, — моя дорогая…

— Цезарь хотел сделать тебе сюрприз, мама. Фонарь повесили после закрытия магазина.

Наступила минута проникновенного молчания. Мадам Дюпен, едва не лишившись чувств, влажными от волнения глазами неотрывно смотрела на фонарь:

— Будь жив твой бедный папа, как бы он тоже порадовался!

Поднявшись в ранний час, все бывшие клиентки «Добрых соседей» выстроились в ряд у дверей церкви, чтобы поздравить молодоженов.

Когда они увидели сияющую чету, выходившую из церкви, по толпе пробежал долгий восхищенный гомон, не лишенный нотки грусти, ибо многие из этих несчастных, вернувшись, увы, к своему жалкому уделу, невольно думали, что истинное счастье в этом мире достается лишь ценой хорошего поведения.

Тем временем машина увезла новобрачных и вскоре остановилась перед магазином похоронных венков, который мадам Дюпен по такому случаю закрыла. Вышедших из авто супругов приветствовали радостные крики, доносившиеся с другой стороны улицы: пансионерки номера 27 трогательно выражали веру в будущее заведения и желали счастья сквозь опущенные жалюзи.

— Да здравствует хозяйка! Да здравствует мадам Розелина! Да здравствует хозяйка!

После славного обеда, поданного в столовой мадам Дюпен, Цезарь и Розелина отправились через улицу к себе домой. Хотя еще не было и трех часов пополудни, их ждал приятный сюрприз: в гостиной оказалось четверо клиентов. Доброе предзнаменование!

Через год после свадьбы Розелина родила чудесного мальчика, которого назвали Фелисьеном, в честь деда. Мы не станем описывать счастье этой дружной и трудолюбивой семьи, добавим только, что Фелисьен не посрамил своих родителей, блестяще сдав много экзаменов.

Перевод Н. Хотинской

Доспехи

Великий коннетабль лежал при смерти и, чуя смертный час, сказал своему королю:

— Государь, на смертном одре душа моя скорбит, жестокое раскаяние терзает ее, ибо осенью прошлого года, вернувшись из военного похода, я склонил королеву изменить супружескому долгу.

— Хорошенькое дело! — вскричал король. — Да если бы я знал!..

— Я вижу, ваше величество никогда не простит мне…

— Э-э, согласитесь, Гантюс, дело-то весьма щекотливое… С другой стороны, раз вы умираете…

— О ваше величество, вы так великодушны! Случилось это вот как: выйдя из караульного зала и еще не успев снять доспехи, все во вмятинах от ударов, полученных в боях на службе вашему величеству, я заблудился и бродил по дворцу в поисках выхода. Тут-то я и встретил ее величество — она сидела у камина и что-то вышивала на тонком белом полотне.

— Наверно, рубашку мне на день рождения… две цифры в гирлянде из ромашек?

— О государь, мне так неловко… но это и вправду была та самая гирлянда. Я, солдат, не так часто бываю при дворе и потому не сразу узнал нашу милостивую повелительницу в очень красивой, статной молодой женщине с таким нежным лицом…

— Хватит, Гантюс, ваши похвалы попахивают кощунством!

— Я спросил у нее, где выход, она ответила с восхитительной любезностью, и тогда я галантно заговорил с ней и стал — проклинайте меня, как хотите, государь, — стал слегка с ней заигрывать. Признаться, латные рукавицы я к тому времени уже снял. Но разве мог я догадаться…

— Если не знаешь, можно ошибиться, — согласился король.

— Королеву подобные вольности, никак не предусмотренные придворным этикетом, весьма удивили, но обороной ей служила лишь прелестная стыдливость. Лицо ее залилось краской, я же как истинный вояка упорно стремился к цели и продолжил штурм. Ну, ваше величество знает, как это бывает…

— Да уж конечно, распускать руки — дело нехитрое. Но позвольте, вы же сказали, что на вас были боевые доспехи?

— Увы, государь…

— Ха-ха!

— Я сказал «увы», но не хотел бы, чтобы ваше величество неверно истолковали мое сожаление — ведь именно благодаря доспехам предательство и совершилось, и вы сейчас поймете, каким образом. В конце концов я узнал королеву по медальону, который она носила на груди: медальон раскрылся, и я увидел в нем портрет вашего величества. О, почему я в тот же миг не обратился в бегство! Но меня разгорячили первые маневры, щеки под полуопущенным забралом пылали, и, сам не знаю как, этот лихорадочный пыл подсказал мне коварный план. Тусклый сумеречный свет плохо освещал комнату, да еще огонь в камине мерцал, и его пляшущие отблески искажали очертания предметов и лиц.

Король нетерпеливо дернулся, и Гантюс извинился за многословность:

— Я говорю это не ради поэтических красот, а чтобы объяснить, в силу какого стечения обстоятельств мой обман удался. Что до лирики, я сам ее терпеть не могу и всякий раз, когда заставал какого-нибудь лейтенантишку за кропанием стихов, без разговоров влеплял ему пятнадцать суток гауптвахты. У меня не забалуешь!

— Да полно, Гантюс, переходите к делу! Помрете же с минуты на минуту.

— Слушаюсь. Королева в смятении вырывалась из моих железных объятий, и тогда я отпустил ее и сказал, подделываясь под голос вашего величества: «Как, сударыня, разве вы не узнаете своего любящего супруга в воинских доспехах?»

— Гантюс! — воскликнул король. — Вы гнусный солдафон! Подлый предатель!

— А что я говорил вашему величеству! Вот видите…

— Ну а потом?

— Королева просияла, хотя в глазах ее мелькнуло удивление. Мы с вами, государь, несколько различного сложения. Я повыше и пошире в плечах.

— Ну разве что самую малость, Гантюс.

— Вот именно, поэтому нетрудно обознаться, и доказательство тому…

Коннетабль в смущении потупился. Повисла пауза.

— И что же дальше? — прервал молчание король.

— Что дальше? Боже мой! Мне оставалось только задернуть шторы, запереть двери и выкарабкаться из доспехов, которые стали сильно меня стеснять. Кстати говоря, проделать это в потемках оказалось нелегкой задачей.

— А что Адель?

— Королева Адель… что мне сказать вам, государь… было темно, и в такие минуты обычно себя не помнишь. В одном могу поручиться вашему величеству: королева не заподозрила подмены. Какое-то время спустя я, так же на ощупь, нацепил латы, шлем — всю амуницию и ушел. Наколенники, представьте себе, надел задом наперед, так что пришлось идти на негнущихся ногах. Забавно, правда?

Король вышагивал взад-вперед по комнате и бурчал сквозь зубы, что он почти обесчещен. Но, будучи от природы человеком добродушным и не склонным предаваться унынию и видя, как терзается его славный полководец, нашел в себе силы подойти к постели больного и милостиво произнести:

— Что ж, Гантюс, как вы, конечно, понимаете, хвалить вас я не стану. Вы поступили очень дурно, и все ваши великие победы едва ли могут искупить эту провинность. Но раз вы уверены, что стоите на пороге смерти, так и быть… Я вас прощаю.

— Государь мой, вы великий монарх!

— Не спорю. И все-таки… ну да ладно. Королева невиновна, а это для меня важнее всего. Вы же умрите с миром. Прощайте, Гантюс, пусть на том свете вам воздастся за все ваши грехи, а я не держу на вас зла.

— Я счастлив, что ваше величество простили меня, и прощение подоспело как нельзя вовремя — у меня начинается агония.