Помоги проекту - поделись книгой:
— А не выпить ли коньячку? — предложил Мартен примирительным тоном. — Я как раз…
— Из-за ноги! — не слушая, надрывался Матье. — Я ради какой-то ноги загубил себя, и свой талант, и все! Меня тошнит от этого прозябания! Хочу, чтобы началась война! И чума! Господи Боже мой, до чего же воняет наша жизнь! — И, словно повернувшись к прозябанию спиной, он подошел к окну, выходившему в темный двор. Когда приступ меланхолии отпустил, он вернулся на середину комнаты и, кивнув на листы бумаги, громоздившиеся на столе его лучшего друга, спросил: — Ну как твоя новая вещь? Продвигается?
— А куда денешься? Продвигается потихоньку…
И Мартен окинул унылым взором исписанные убористым почерком листки.
— Вид у тебя не очень довольный, — заметил Матье Матье.
— Не то чтобы я был недоволен. Роман как роман, грех жаловаться… Я тебе рассказывал сюжет? Не плюй на пол, сколько раз тебе говорить, мне это неприятно. Сюжет помнишь?
— А правда, — заметила Жижи, — плевать на пол свинство, тем более тому, кто считает себя воспитанным…
— Знаете, это не столь важно, — возразил Мартен. — Когда хочется сплюнуть, не всегда думаешь, что да как… Вот мне недавно рассказывали об одной адмиральше, графине, не помню имени, так вот, она плевала на пол даже во время еды…
— Все равно это свинство.
— Да заткнешься ты наконец? — возопил Матье Матье.
— Ну, ну, успокойся, — сказал Мартен. — Так что мой сюжет, ты помнишь мой сюжет?
— Да-да, начальник отдела, отремонтированная теща, помню, как же… Не совсем то, что надо для кино. Я этого на экране не вижу. Ну, в общем… Так на чем ты застрял?
— Ни на чем, успокойся… но у меня тут был весьма неприятный сюрприз. Я тебе рассказывал о жене Субирона, но так, походя. Классический тип: сорок семь лет, толстуха, верная, экономная, аккуратная, варенье, «Эко де Пари», раз в месяц приемы для жен сотрудников мужа…
— Замолчи, — взмолился Матье Матье, — у меня уже слюнки потекли. Как подумаю, ну почему мне не повезло в жизни повстречать такую женщину!
— Персонаж настолько банальный и я так мало от нее ожидал, что решил оставить ее по возможности в тени. Мне даже не было ее жалко, хотя я сам ее создал. Первым делом она меня удивила, когда я понял, что она страдает. Уму непостижимо, какие возможности таятся в этом коровьем темпераменте… какая-то девственная скорбь. Да ты прочитаешь страницы, где у меня об этом написано. Незабываемые страницы. Но нельзя же, чтобы она расползлась на всю книгу, да и жалко мне ее, поэтому я решил, что она умрет, как только узнает о предательстве Субирона. Это был вопрос двух недель, от силы трех…
— Да, любишь ты ухлопывать людей. А по какому праву?
— Как это по какому праву? Да по праву романиста! Я не могу заставить моих персонажей смеяться, когда им хочется плакать, я не могу заставить их действовать из побуждений, которых у них нет, но за мной всегда остается право их убрать. Смерть — это возможность, которую каждый из нас постоянно носит в себе. Промахнуться невозможно, смерть всегда кстати.
— Я же не спорю. Время от времени, чтобы заставить читателя задуматься, почему бы и нет… но и злоупотреблять тоже как-то, знаешь, нехорошо.
— Возвращаясь к жене Субирона, это и впрямь любопытный случай. Горе у нее тут же переросло в тревогу, в одержимость роком… Кто бы подумал, правда? А вот поди ж ты! И вот как-то вечером она взбунтовалась…
— Взбунтовалась против чего? Против судьбы?
— Против судьбы? Если бы! Эта дама не столь глупа! Она прекрасно знает, что никакой судьбы нет, что это просто так говорится… Нет, она восстала на Господа Бога! Он-то есть! Бог — это я, да, я, Мартен. И вот что она себе сказала: «Бог создал меня от начала и до конца, и я совершенно бессильна его умилостивить. Он утверждает, что просто заставляет меня во всем вести себя согласно требованиям некоего механизма, который у него зовется моей психологической правдой. А я вот возьму и сломаюсь…» И вчера вечером моей героине удалось сломаться. Она спятила… Думаю, что еще несколько дней — и муж сдаст ее в клинику. Как бы то ни было, она полностью ускользнула из-под моего контроля.
— Ты по-прежнему можешь ее ухлопать… Ты же так и хотел…
— То-то что уже не могу! Это меня и бесит… При всем желании не могу. Откуда я знаю, как умирают сумасшедшие — в любое время дня и ночи или как-то еще? И кто мне скажет? Может, у них бывают моменты неуязвимости? Может быть, они вообще неуязвимы и умирают только в миг просветления рассудка? Я слышал, как один врач утверждал, что безумие возвращает некоторым больным утраченное здоровье, а в других вливает такую жизненную силу, какой у них никогда раньше не было. В любом случае я не могу рисковать и сводить кого бы то ни было в могилу вопреки правдоподобию. Ничего не поделаешь, придется смириться. Мадам Субирон выбыла из моего романа, или, если угодно, она фигурирует в нем только как воспоминание. Какая досада! Ты только представь себе, у меня там больше некому умирать! Издатель простил бы мне, вероятно, смерть какого-нибудь третьестепенного персонажа, но никогда не допустит, чтобы умер Субирон или его теща, а мне нужны деньги… Только вчера я просил, чтобы он разрешил мне разделаться с начальником отдела, — какое там, и слушать не хочет.
Матье Матье задумчиво посмотрел на Жижи, прикорнувшую в кресле над вечерней газетой. Его взгляд скользнул по ноге, обтянутой бежевым шелком и открытой до самой коленки. Нога была очень хороша, глаз не отвести. Наконец, он гневно дернулся, словно пытаясь стряхнуть с себя ярмо рабства, и, наклонившись к Мартену, вполголоса сказал:
— Слушай, старик… а ты не мог бы ввести в свой роман малышку Жижи? Она бы прекрасно подошла тебе в качестве третьестепенного персонажа… или даже четырехстепенного… С ней у тебя бы вновь появилась возможность… то есть ничего бы не помешало…
— Ко мне в роман прямо так, с улицы, не входят, — возмутился Мартен.
— Знаю… Но по дружбе… для меня…
— Не уверен, отдаешь ли ты себе отчет, о чем просишь… Дело-то серьезное. Прежде всего, ситуация крайне деликатная. Насильно ее в роман не загонишь. Надо ее уговаривать, надо хитрить. Это непросто. И потом, как-никак… бедняжка Жижи… Не хочу я, чтобы с ней случилось несчастье.
— Мартен, не отказывай мне в дружеской помощи… в спасении… Подумай о моей погибшей жизни…
— Старина, да ведь это тебе не поможет. Что я, тебя не знаю? Эта нога тебя преследует, она у тебя засела в мозгу, вошла в плоть и кровь… Я слишком хорошо понимаю, что из этого получится. Не успеет Жижи оказаться у меня в романе, как ты ворвешься за ней следом… И что мне тогда с тобой делать? Четырехразрядный… пятиразрядный персонаж… А что дальше?
— Но ты же меня не убьешь? — спросил Матье.
— Ничего не могу обещать, — промямлил Мартен, разводя руками. — Смотря как пойдет дело…
Матье Матье вскочил со стула, в ужасе посмотрел на друга и бросился тормошить Жижи:
— Просыпайся, Жижи! Просыпайся, дура ты набитая! Пошли отсюда! Я изгой, я последнее дерьмо, нет у меня больше друзей, есть только проклятая нога, как гнойный нарыв на моем небосводе! Сирота я, гяур, амхарская жемчужина в жестяной оправе! Писатели — это торговцы потрохами! Пошли, маленькая моя, иди, иди скорей. Он убить меня хотел! Жижи, мне страшно… Что у него там сверкает, в его алхимическом вареве? И глаз ему отдай, и все ему отдай! Мне страшно, Жижи. Посади меня на закорки!
Мадам Субирон поместили в клинику для душевнобольных, ребенка отдали на пансион в коллеж иезуитов. В первые дни после того, как жену увезли, начальник отдела спрашивал себя, осмелится ли он воспользоваться этим горестным обстоятельством, чтобы сломить сопротивление тещи? На это он сам себе с изрядной долей лицемерия отвечал, что никогда не навязал бы супруге зрелища своих бесчинств, если бы она была в здравом уме, но, учитывая, что она больна, можно уже не опасаться, что его поведение ее оскорбит. Разумеется, он не преминул привести этот довод теще.
— Нет, нет, это невозможно! — ужасалась Армандина. — Вы забываете, что я ее мать!
— Именно поэтому, — возражал Субирон, — ваше дело заменить ее у семейного очага.
— Нет, я не имею права. Не терзайте меня, Альфред. Это было бы ужасно, это было бы…
— Знаю, — отвечал он, опять-таки не без лицемерия. — Это суровое испытание, но Бог нам поможет.
На этих словах Армандина вздыхала и спрашивала себя, неужели Мартен действительно толкает их на этот путь. Она не хотела в это верить. Она родилась в 1865 году, и у нее, разумеется, были устаревшие представления о писателях; ей, бедняжке, и в голову не приходило, что в наше время их талант подчинен неумолимым и строгим научным методам. Она наивно полагала, что романист сперва выстраивает опасные интриги, но к концу все улаживает и приводит к поучительной развязке. Эта вера укрепляла ее и вдохновляла на дальнейшее сопротивление; вскоре Субирон понял, что уговорами ничего не добьется. Тогда он сменил тактику. Вернувшись с работы, он набрасывался на нее, как дикарь, уповая на преимущество внезапного нападения, но она, тоненькая и проворная, всегда ускользала от него и спасалась бегством в глубь квартиры. Стоит почитать в романе Мартена описание этих преследований впопыхах, криков, опрокинутых стульев, разбитой кошачьей миски, разлетающихся на куски под каблуками напольных ваз.
— Я хочу тебя, Армандина! — завывал самец, изрыгая омерзительные проклятия.
— Альфред, друг мой, вы меня убиваете, — стонала она, перелезая через препятствия.
К счастью, Армандина могла перевести дух в те часы, когда он сидел в своем отделе, но мысли у нее были невеселые, и одиночество ее угнетало. Однажды она получила приглашение на торжественный вечер общества «Перо на ветер», на котором председателем был знаменитый писатель, а вице-председателем — крупный издатель. Она была благодарна Мартену, приславшему ей это приглашение, и помчалась к портнихе.
Этот вечер был важным литературным событием и имел значительный резонанс. Все делились мечтами о грядущем развитии мысли, умные люди пили шампанское и рассуждали о возвышенном.
Когда вошла Армандина, по рядам пронесся восхищенный ропот. Мужчины говорили, что никогда еще не видели такой сексапильной особы. Вице-председатель, а это был не кто иной, как издатель Мартена, не сводил с нее глаз. В зале было несколько героинь романов, которых гордо представляли публике их авторы, но ни одна из них даже отдаленно не могла соперничать с Армандиной.
Издатель подошел к ней, поклонился и наговорил Мартену комплиментов, которые никогда еще не были столь искренними. Они немного побеседовали все вместе, а потом романист сослался на срочную встречу и оставил их вдвоем. Издатель повел Армандину в буфет, где они выпили несколько бокалов шампанского. Ради нее он забыл о всех своих обязанностях вице-председателя, а к концу дня был уже по уши влюблен.
В тот же вечер у Мартена зазвонил телефон.
— Алло! Это вы, мой дорогой Мартен? Это ваш издатель… Не могу удержаться от комплиментов. Вам удалось создать нечто восхитительное! Нечто божественное! И такая искренность, такое обаяние, столько жизненной правды и в то же время… Ах, право, этот образ забыть невозможно!
— Правда? Что ж, тем лучше. Я очень рад.
— А скажите-ка… я думаю, как подготовить выход в свет вашей книги. Мне бы нужно из соображений рекламы, вы понимаете! Мне хотелось бы получше узнать эту женщину. Нельзя ли ее как-нибудь увидеть?
— Боже мой, ну конечно. Днем я ее никогда не занимаю… Я уверен, что она не откажется с вами встретиться…
— Это очень любезно с вашей стороны… Алло! Я говорю, очень любезно…
— Больше вы ни о чем не хотите меня попросить? — спросил Мартен сдавленным голосом.
После короткой заминки голос издателя слегка неуверенно ответил:
— Нет, спасибо, больше ни о чем. До свидания, дорогой друг!
Мартен разочарованно повесил трубку, потом оделся и пошел в бар «Перина». Матье Матье оборонял от Жижи свои последние пятьсот франков, на которые она хотела купить костюмчик спортивного фасона. Он возражал, говоря, что цивилизация под угрозой и в ближайшем будущем обречена на гибель, если элита не будет подавать пример скромного и даже аскетичного образа жизни.
— Я — крупнейший кинокритик в Париже, а может, и в Европе, но посмотри на меня и скажи, где ты еще видела такой потертый и засаленный галстук. Я его уже два года ношу, хоть денег-то у меня хватает. Всего три недели тому назад «Объединенные фильмы» отвалили мне три тысячи франков за то, что я расхвалил их халтуру, и я мог купить себе целый комплект галстуков. Но я понял, что жить надо просто: в этом больше чистоты, больше силы, больше духовности…
— Это все болтовня, — возмутилась Жижи. — Во-первых, что может быть проще костюмчика?
Она уже собралась еще раз описать костюмчик спортивного фасона из чистой шерсти, но тут появился Мартен. Она напряженно ждала, пока друзья обменивались рукопожатиями, а потом хотела вернуться к прерванному разговору, но тут Матье Матье сказал Мартену, наступив ему на ногу под столом:
— Кстати, а как с твоей квартирной платой? Обошлось?
— С моей квартирной платой? Ох, не говори, влип и не знаю, что делать. Все очень просто, если до утра не найду денег, они наложат арест на имущество. А ты бы не мог часом…
— Никак не могу. И все равно у меня только пятьсот франков, они тебя не спасут.
— Спасут, спасут! Остальные две сотни я найду… Одолжи мне. Я верну! Обещаю! Подумай — на мебель наложат арест!
Жижи с раскрасневшимся лицом смотрела на Матье Матье, а он все еще колебался. Наконец он извлек из кармана пятисотфранковую купюру и со вздохом протянул ее Мартену:
— Не могу видеть друга в беде. Это сильнее меня.
Жижи в слезах выскочила из-за стола, не попрощавшись и даже не попудрившись. Когда она вышла из бара, Мартен вернул пятьсот франков своему лучшему другу. Они заговорили о работе. Матье Матье поведал, что вошел в первую фазу периода эволюции, который, вероятно, затянется надолго.
— Старик, люди не понимают, насколько талант зависит от мелочей, от маленьких потребностей. До прошлой недели я писал статьи авторучкой. Привычка… Отчасти и суеверие… И вот на прошлой неделе Жижи мне ее ломает в ту самую минуту, когда я сажусь за статью. Одиннадцать вечера, материал срочный, новую уже не купишь. Ничего не поделать, прошу в канцелярии гостиницы перьевую ручку. Перо «голуаз». Не знаю, представляешь ли ты себе, что такое перо «голуаз»…
— О да, представляю…
— Сажусь писать, как всегда, и вообрази, даже не заметил ничего такого. Потом уже, когда ее перепечатали, у меня был шок. Вся манера письма изменилась. Стиль стал просто бронебойный, вонзается в любую преграду и взрывает ее! Читатель ни о чем не догадывается, и вдруг р-р-раз, сухой щелчок — и готово. Вот такие дела! У меня всегда было смутное ощущение, что у авторучки перо недостаточно острое… во всяком случае, для критики. Потому что для стихов я никогда не соглашусь ни на что, кроме авторучки! Если когда-нибудь я напишу поэму, которую задумал…
— Ты собираешься писать поэму? Первый раз слышу! — с упреком сказал Мартен.
— Ну, это пока так, замысел… По мне, нынешняя поэзия больна: иногда я просто рыдаю по ночам в постели, как воображу себе эту ее рахитичную голову, эти бегающие глазки пастеризованного Мефистофиля… Я мечтаю написать поэму, которая вернет поэзии пышную грудь и ляжки. Моя поэма будет исходить из смутного сознания растений или, если угодно, из интеллектуальной органичности. Поскольку им предстоит быть срубленными, чтобы превратиться в шкафы и прочую мебель, деревья в лесу постепенно начинают сознавать свое предназначение. И они приспосабливаются: вместо того чтобы расти прямо вверх, они изначально принимают форму буфета в стиле Генриха Второго, комода в стиле Людовика Шестнадцатого или столика в стиле Директории. Людям даже не придется их рубить, проще жить прямо в лесу! Так происходит примирение с природой.
Склонясь под бременем восхищения, Мартен глубокомысленно качал головой. Матье Матье добавил:
— Сухой пересказ, конечно, ничего не дает. Постой, чтобы ты лучше почувствовал, я тебе изображу два-три стиха:
— Это прекрасно, — сказал Мартен. — Чертовски хорошо.
Матье Матье, порозовев от волнения, благодарно смотрел на друга. Он взял его за руку и спросил:
— А как твой роман? Нашел, кого уморить?
Мартен покачал головой. Нет, никого он не нашел. Матье Матье преисполнился сочувствия. От поэзии он добрел, и ему очень захотелось помочь лучшему другу. Его осенила мысль, и голосом, слегка дрожащим от жертвенной лихорадки, он предложил:
— Хочешь, я войду в твой роман?
— Нет, — возразил Мартен. — О чем ты говоришь! Во-первых, тебе еще надо написать поэму. И потом, нет, нет и нет! Никогда не соглашусь! Меня совесть замучает!
Немного помолчали. Матье Матье был очень взволнован собственным великодушием. Тем временем Мартен размышлял.
— Конечно, — произнес он, — пристроить тебя мне было бы очень просто. Например, я тебя отчетливо вижу в той главе, которую сейчас пишу…
— Раз ты не хочешь, то и говорить не о чем, — оборвал его Матье Матье. — Тебе еще много осталось работы?
— На неделю, от силы дней на десять. Сейчас я рассчитываю на событие, которое вот-вот должно произойти. Я жду одного человека.
Человек, которого ждал Мартен, все не приходил, и с каждым днем он все больше нервничал. Роман его очень продвинулся, и начальника отдела уже почти невозможно было держать в рамках, он унимался только в минуты отчаяния. Тогда он был как малый ребенок и, рыдая, ползал у ног Армандины. Бедная женщина сопротивлялась из последних сил.
Наконец как-то вечером, после ужина, предупредив заранее по телефону, к Мартену пришел издатель. От писателя не укрылось, что он плохо выглядит и одежда на нем болтается.
— Садитесь. Я совершенно не ждал вашего прихода. Представьте, я сам думал завтра утром к вам заглянуть для делового разговора… Да, мне бы нужен аванс.
— Приходите, поговорим… Не помню, в каком состоянии наши с вами расчеты, но думаю, что смогу что-нибудь сделать.
— А я так в этом уверен. Вчера вечером я общался с одним издателем, не хотелось бы называть имя, так вот, он заговорил со мной об Армандине, которую видел на вечере «Пера на ветер». И он сказал, что после такого успеха вы, наверно, отвалили мне изрядную сумму. Мне не хотелось его разочаровывать, но мне все же было неловко за мой потрепанный костюм.
— Зачем мне его имя? Знаю я этого издателя. Он вам что-нибудь предлагал?
— Так, ничего определенного…
— Берегитесь! Его издательство на грани разорения. И потом, он, как и многие другие, норовит нажиться на жертвах, на которые я иду, чтобы создать имя моим авторам… Обещает он много, а результаты довольно скромные… Имейте в виду, что если вам прямо сейчас нужны деньги, то я готов…
Издатель извлек чековую книжку, Мартен заикнулся об авансе в тридцать тысяч франков, издатель взвыл от возмущения. Однако Мартен наседал, а издатель защищался без должной энергии. В конечном счете писатель сунул в карман чек на пятнадцать тысяч франков, на пять тысяч больше, чем рассчитывал.
— Я пришел поговорить с вами о вашем романе, — сказал издатель, когда с делами было покончено. — Меня очень интересуют ваши персонажи, и, в частности, Армандина… Очаровательная женщина, я испытываю к ней горячую симпатию. Как любезно было с вашей стороны не занимать ее в дневные часы, чтобы я мог ее лучше узнать, — я очень вам благодарен. К сожалению, Армандина поддается изучению хуже, чем я надеялся… Понимаете? Она очень сдержанная, мне не удается проникнуть в нее глубже…
— Не следует ее осуждать, — заметил Мартен. — У нее столько забот…
— Вот об этих заботах я и хотел с вами поговорить. Если я правильно понял намеки Армандины, она чувствует себя несвободной из-за того, что зять питает к ней страсть, которую она не разделяет. Уступить ему она не хочет, но ей кажется, что, если в ее жизни появится кто-то другой, это будет предательством…
— Такие чувства делают ей честь, — отозвался Мартен.
— Конечно… хотя, если подумать, настойчивость этого вашего Субирона отвратительна… и ей бы следовало положить предел… — Тут издатель замолчал и, казалось, ожидал, что Мартен подхватит и продолжит его мысль, еще не до конца сформулированную. Мартен этого не понял, и гость жизнерадостно продолжил: — Дорогой друг, помните тот день, когда вы впервые заговорили со мной о вашем романе? У нас с вами тогда вышел весьма энергичный обмен мнениями насчет развязки. Если память мне не изменяет, я проявил изрядную неуступчивость. — Издатель дружески похлопал Мартена по плечу и усмехнулся: — О, я знаю, что вы на меня не в обиде! Но конечно, все эти запреты не следует принимать всерьез. Само собой, вы абсолютно свободны; и если вы хотите, чтобы кто-нибудь умер… Я-то думал об Альфреде Субироне. В сущности говоря, этот персонаж занимает слишком много места. И потом, не стану скрывать, его исчезновение порадовало бы меня не меньше, чем вас.
Мартен одобрительно кивнул и, поскольку издатель ждал ответа, с печалью в голосе произнес:
— Как жаль, что вы пришли так поздно. Вчера вечером я кончил роман. Я больше не в силах был длить сопротивление Армандины. В конце концов неистовство начальника отдела победило ее. Она уступила. Кстати, все вышло очень возвышенно, очень трогательно. Она просто раздевается, и он… да вы сами прочтете, не хочу портить вам удовольствие.
Поделиться книгой: