Русский ад. Книга вторая

«Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождем!» — восклицал, в сердцах, Багратион. Глубоко презиравший Кутузова. Ужасные, главное — весьма подробные отзывы оставили — для потомков — Ермолов и Раевский, но автор «Войны и мира» их не замечает, да и знать не хочет!..

У Толстого — свой Кутузов. Тот, чей профиль выбьет Сталин на блестящем военном ордене, но не тот мертво-обрюзгший Кутузов, сам, своей рукой выкинувший имя своего учителя, Суворова, из торжественного приказа по армии: Суворов, мол, великий полководец, но ему не доводилось, как Кутузову, спасать Отечество…

Долг писателя — «не одно доставление приятного занятия уму и вкусу, строго взыщется с него, если от сочинений его не распространится какая-нибудь польза душе и не останется от него ничего в поучение людям», — глупо было бы спорить — верно? Да и кому придет в голову спорить с Гоголем?…

Лет пять назад немецкие коллеги предложили Александру Исаевичу побывать в Освенциме.

Зачем? И на расстоянии ясно: Освенцим — тот же ГУЛАГ, в чем-то и пострашнее. Злоумие Гитлера было еще и в том, что в его ГУЛАГе рядом со взрослыми находились дети. Здесь из них высасывали кровь.

— Кулачком, киндер, кулачком! — командовали белокурые немки, называвшие себя врачами. На детских ручонках разрезались вены и в них вбивались трубки. Дети знали: плакать и сопротивляться нельзя, иначе «злые дяди» тебя тут же куда-нибудь уведут.

А как не плакать-то, корчась от боли… — как? Они же дети!

Другой конец трубки вставлялся, но уже через тонкую иголку, в другую руку, взрослую. Иголок не хватало, на детях экономили. В условиях войны кровь негде хранить, поэтому госпитали стояли рядом с концлагерями: кровь брали посвежу, рука к руке…

Александр Исаевич ненавидит Рузвельта и ненавидит Черчилля. За их помощь — в войне — Советскому Союзу. За «второй фронт». За «ленд лиз». За тушенку и шерстяные носки для солдат…

За все! За их помощь ненавидит…

Его слова: «мировая демократия укрепляла советский тоталитаризм…». В 41-м «с этой страной, с этим Советским Союзом» вся «объединенная демократия» — Англия, Франция, Соединенные Штаты, Канада, Австралия… вступили военный союз. Как это объяснить? Как можно это понять?

Пусть бы больше потеряла Россия людей, здесь же почти все — коммунисты, комсомольцы, пионеры…

Ходит, ходит Александр Исаевич вдоль своего забора, вышагивает-вышагивает-вышагивает…

Или прижизненная смерть уже настигла бессмертного?

46

Над головой Егорки из стороны в сторону болтался старый, облезлый провод с лампочкой; он качался, как на ветру, раскидывая по красным кирпичным стенам жуткие тени.

— Где я? — бормотал Егорка. — Это ад? Да?.. Ад?

Окаемов сплюнул:

— Угадал!

— Тут кто?… — вздрогнул Егорка.

Тени от лампочки истерично дергались на стенах.

— Черти пляшут… Черти пришли… — обомлел Егорка. Катюха, глянь, черти ходют… И — луна над ними, Катюха! Видишь?.. Ты где, Катюха?..

На самом деле человеку очень просто сойти с ума.

— Катюха, ты где?.. — Егорка испуганно искал ее глазами. — А, Катюха? Ты… ты тоже меня бросила, — да?

Фроська лихорадочно, с головой, зарылась в опилки.

— Ка-катюха… — он вдруг завыл.

— Бабу ис-шит… — прошептал Окаемов.

— Да какая баба, Палыч? Девка она подзаборная, я ж тебе сообщала…

Где-то по-прежнему гулко капала вода, и страшно было уже всем, даже Окаемову.

— Ты где, Катенька, Катенька?.. — звал ее Егорка. — Неужто мне и помочь сейчас некому?..

Он немощно уткнулся головой в колени; голова с устатку упрямо валилась вниз.

— Есть кому! — громко сказал Окаемов. — Я — милиция. Внимание, граждане! Выходим по одному. Руки за голову! Слушаем команду: вперед, ш-шагом м-марш!..

Егорка засмеялся:

— Люди! Я ж у вас правда с ума тронулся!.. Голоса вокруг шлындят… Люди, это что? Это конец? Кто скажет, люди?..

Егорка и сам не понимал, кого он зовет.

— Да, это конец, — громко подтвердил Окаемов. — Выходим, сука, по одному.

— Конец-конец… — закричала Ольга Кирилловна. — Руки вверх!

На ментовском языке это называлось «поштопать петуха».

— Че?.. — не понял Егорка.

— Руки вверх, говорю!

Ольга Кирилловна была на седьмом небе от счастья, это же она привела Окаемова в подвал…

— Не сдамси! — вдруг заорал Егорка. — Не дождетися!..

— Не сдаш-си — застрелют, — сплюнула Ольга Кирилловна. — Воин, бля, нашелся…

Фроська с головой зарылась в опилки и замерла, даже дышать боялась.

— А че стрелять-то? — пробормотал Егорка и вдруг опять засмеялся; кажется, он не сомневался, что говорит сейчас сам с собой. То есть раньше это был один Егор Васильевич Иванов, а теперь их, Егор-Васильевичей, двое, потому как Егорка пил-пили допился наконец до полного сумасшествия, как и предрекала ему Катюха.

— Брат! — завопил Егорка. — Братик мой, ты здеся?

Сам меня нашел, да? Давай обнимемся, брат, — и Егорка стал обхватывать воздух руками.

Он радовался, что нашел наконец родного человека.

— Белая горячка, — прошептала Ольга Кирилловна.

— Стреляю… — предупредил Окаемов.

— Стреляй, черт с тобой, — разрешил Егорка; как же это смешно, обнимать руками воздух! Обнял воздух — и вроде как ты уже не один! А может, вдруг кто-то третий появится, но этот… третий… тоже ты!

— Стрелять-то чего?.. — бормотал Егорка. — Дурацкое дело — завсегда подлое…

Окаемов улыбнулся:

— За нарушение паспортного режима.

— А ты-то ис-шо… кто здесь будешь? — не понял Егорка, и какая-то догадка… вдруг смутно промелькнула у него в голове.

— Слышь, вы… ящероубогие! С вами власть говорит!..

Егорка замер. Ольгу Кирилловну, как и голос Наташки, своей жены, он различал в любом состоянии.

Фроська так глубоко зарылась в опилки, что у нее не было даже щелочки разглядеть Егорку, но Фроська все слышала и лихорадочно соображала, как же ему помочь.

— Сщ-а… товарищ участковый в вас гранатой кинется, — предупредила Ольга Кирилловна. — Раз вылазить не вылазите!..

Все! Теперь Фроська не сомневалась, что она сегодня умрет.

…Как? Я умру?.. Жила-жила… и вдруг умру?..

Егорка перекрестился. Потом навернулись слезы, — за ним пришли, там, за стеной, милиция, а милицию ненавидела вся страна.

— Ты права, Оленька… — Окаемов сообразил наконец, что Егорка так просто не сдастся, лезть за ним придется ему самому, но пачкаться не хотелось. Надежнее всего, конечно, привязать здесь, у лаза, собаку и отойти пока пообедать. Окаемов проголодался. Тем временем подъедет кто-то из младших чинов… вот пусть и занимаются…

Только за собакой надо обращаться в отделение, собаку быстро не привезут.

— Батяня мой, Оленька, в войну… великую чеченов из Урус-Мартана выселял. Врываемся мы, говорит, к чеченам на грузовиках, целая рота… — Окаемов решил передохнуть; надо же понять, что теперь делать, — темень непроглядная, моторы ревут, фары слепят… и мы стоим грозно, с автоматами наперевес: «Десять минут на сборы! Всем по машинам!»

А чечены… маленькие такие, грязные, детишков к себе прижимают, трясуться, потому как ночь кругом, а тут автоматы и фары… — вот тогда, сынок, говорил батяня, я и был человек! Свою силу чувствовал. Захочу, говорит, перестреляю их к чертовой матери! И ничего мне за это не будет, потому что товарищ Сталин сказал, что чечены Родину предали, Гитлера полюбили…

— Во как…

— Очень хорошо, я считаю, что тогда все на свете русские решали. Везде порядок был.

— Мы, Палыч, великий народ, — подтвердила Ольга Кирилловна. — Мы запросто можем всех перестрелять. Я вот думаю: может, их правда гранатой? Примите решение, товарищ капитан.

— Не, Оленька, не! Здесь собачка нужна… Конкретно натравленная.

— Верно Палыч, ой как верно, — лепетала Ольга Кирилловна, заглядывая Окаемову в глаза. — Тут же пробочкой выскочут…

Егорка застонал.

— Эй товарищ… — тихо просил он. — Пожалуйста… не надо песиков. У нас ребеночек тут живет.

— Какой, бл, ребеночек?.. — вздрогнул Окаемов.

— А?..

— Дети, говорю, откуда?

Они испуганно переглянулись с Ольгой Кирилловной.

— Где ребенка украл?

— Зачем… украл?.. Крыса больная… с нами живет, — испугался Егорка. Ее ж испугать можно… песиком…

Он застонал, обхватив голову руками.

— Ну и вылазь, — гаркнул Окаемов. — Личность твою установим, и сразу отпущу. Слово русского офицера!

— Егоркой меня зовут! — крикнул Егорка. — Иванов я… Русский! Егор Васильевич! Я ничего плохого не делаю… честное слово! Крест даю!

— А девка где?.. — насторожилась Ольга Кирилловна. — Девка куда деласи?

— Так гуляет где-й-то… Я ей что, надсмотрщик? Сам переживаю, не обидел бы кто! С вчера ис-шо ушедши. А где — не скажу, потому как ведать не ведаю, товарищ! Проснулся, ее нет…

— Считаю до двух, — громко повторил Окаемов. — Или вылазь, или пуля в живот!

— Зачем пуля? — закричал Егорка. — Зачем?

— За нарушение паспортного режима.

— А?

— Закон у нас такой. У милиции. Мы стреляем, когда хотим. Р-раз…

— Да какой я гражданин? — пробормотал Егорка. — Засранец я, самому ж неловко…

Он поискал глазами Фроську и вдруг увидел кончик ее хвоста. Вот радость-то, хоть крыска здесь…

— Мудофлоты!.. — вдруг истошно завопила Ольга Кирилловна. — Товарищ Окаемов, глянь! Это ж мой бидон, бл!.. Это ж… меня грабанули, Окаемов! Ты… ты слышишь, меня? Участковый! Мой!

Окаемов не слышал:

— Два…

— Палыч, Палыч… прикинь! — теребила его Ольга Кирилловна. — Это же меня наказали! Эти двое! Они уперли, срань чертова! Такой бидончик был… Новенький! — всхлипнула она. — Это что ж… они в квартиру мою залезали?! В квартиру? Через балкон? Нет, все! Теперь все! Сча я сама им нутреца выну…

— Два с половиной…

— Слышишь?! Дай же пистолет! — вцепилась в него Ольга Кирилловна. — Дай, Окаемов! Я их пристрелю, СА-ма-а!..

Егорка выдернул из опилок Фроську и осторожно взял ее на руки:

— Я иду… Товарищ милиция! Я иду!