Русский ад. Книга вторая

Караулов кивнул:

— Считаю. Даже уверен.

— Что такое «вторая пара»? — вздрогнула девушку пресс-секретарь.

— Вторая пара кассет, миледи!

Девушка улыбнулась:

— Спасибо, ясно…

— Андрей Викторович, не для записи…

Караулов наклонил голову:

— Прошу вас.

— Госзаказ необходим только когда речь идет о безопасности страны.

— А продовольственная безопасность — это не государственные интересы? — удивился Караулов. — В 90-с мы производили в два раза больше молока, чем производим сейчас. Зерна — в полтора раза больше, но самое главное: в кошмарном 43-м коров у товарища Сталина было… страшно сказать… в три раза больше, чем у Гайдара сегодня…

— Не надо меня со Сталиным сравнивать, — улыбнулся Гайдар.

— Не вороши лихо, пока оно тихо…

— Поехали, — приказал Караулов. — Работаем!

— Может, чайку? — осторожно предложила девушка — пресс-секретарь.

— Нет, нет, собьюсь, — воскликнул Гайдар. Никаких пауз, друзья, только вперед!

— Поехали, — и Караулов так посмотрел на оператора Володю, что Володя сразу надел наушники…

45

Великий художественный покой… Как у Льва Николаевича Толстого, в Ясной Поляне. Главное условие для создания эпических полотен: глубокий внутренний покой.

Наташа считала, что Александр Исаевич до такой степени переполнен фактами и размышлениями, что его тексты трудно читать. А стиль? Разве можно писать в («Красном Колесе»): «Атут и умерши матери одна за другой…» Или — «Раковый корпус», здесь небрежность повсюду: «… А сегодня там еще мыла пол санитарка Нэлля — крутозадая горластая девка с большими бровями и большими губами. Она давно уже начала, но никак не могла кончить, встревая в каждый разговор…» Или дальше через страницу: «Русанов повернул пошел выше, глядя вверх.

Но и в конце второго марша его не ждало одобрение».

Да, проблемы с языком были, Александр Исаевич не спорил с Наташей, но все оставлял как есть, «раз вышло, значит вышло…».

Осенью 21-го года художник Филипп Малявин сделал в Кремле поразительные рисунки Ленина. На его набросках — элегантный, легкий человек. И молодой, что удивительно, хотя это 1921-й…

Сразу после 1905-го, после русской революции, академик Владимир Вернадский написал: если в России снова будет бунт, именно этот человек, Ленин, возглавит страну

Как он его увидел, а? Где?

В январе 17-го, в годовщину Кровавого воскресенья, швейцарские студенты спросили у Ленина: когда же в России произойдет наконец та самая революция, о которой он пишет свои статьи?

— Лет через сто, — отмахнулся Владимир Ильич. — Вряд ли мы доживем…

Вернадский думал иначе. И оказался прав!

Нет, — как, как он его так увидел? Кто ответит на этот вопрос?

Или Блок? Почему Блок был влюблен в Ленина?

В России у власти — одни убийцы. Сталин отправлял людей в тюрьмы за семь минут опоздания на работу, Николай II — за пять. Царьосвободитель Александр утопил в крови польское восстание. Тысячи жертв, может быть, — десятки тысяч, кто там, в Варшаве или в Вильно, считал растерзанных поляков?

А великий Столыпин? Его знаменитые «галстуки»?

Сколько людей повесили в те годы?

Михаил Сергеевич Горбачев сразу, на следующий день после своего избрания, отправил в психушку собственного шурина — детского писателя Евгения Титаренко, родного брата Раисы Максимовны.

Супруга Генсека опасалась: вдруг кто-то из журналистов подловит Евгения Титаренко не в самую лучшую для него минуту. Например, встретится с ним в «Дубраве», в знаменитой воронежской пивной, где он часто валяется в лужах собственной мочи…[2]

Правозащитники никогда не интересовались судьбой этого человека.

Кто вернул Сахарова из ссылки? Как кто? — Горбачев! Событие высшей государственной важности.

А тут — какой-то дядька-алкаш, в России таких сотни тысяч, если не миллионы.

Титаренко забрали ночью 12 марта 1985 года и отправили в Орловку, в Воронежский психоневрологический диспансер, в специальный «бокс», больше похожий на тюремный карцер, запретив ему (увидит кто!) прогулки на свежем воздухе.

Раиса Максимовна может быть спокойна; ее брата никто не найдет.

Похороненный заживо, Евгений Титаренко семь лет, вплоть до января 92-го, был изолирован от всех. В 87-ом он перестал узнавать людей, а 14 марта 88-го пытался покончить с собой.

Контроль за Титаренко после суицида ужесточили. Если Евгений Максимович отказывался от пищи, его: а) кормили насильно (по той же «схеме», кстати, что и Сахарова в Нижнем) и б) беспощадно избивали.

Убить было бы проще, конечно, но Раиса Максимовна — человек сердобольный и очень добрый, на убийство она не пошла.

Все эти годы воронежский литератор Евгений Новичихин пытался связаться с «узником Орловки».

Один раз, в 85-м, его подпустили к Евгению Максимовичу — на несколько минут. Врачи объяснили: у Титаренко болезнь Альцгеймера, ему трудно с людьми, но кормят его сносно, жив же… — чего тогда убиваться?[3]

Александр Исаевич аккуратно выровнял на рабочем столе стопку книг и бодро, почти бегом (где они, его 70 с гаком?), спустился по лестнице вниз.

Двора у него нет — сразу лес, сосны. Это у Матрены был двор — большой, настоящий, двор как приглашение к жизни, как вечность.

А здесь прямо с порога лес: 20 гектаров собственного леса, больше напоминающего тайгу. По окрестностям — там, за забором, — Солженицын почти не гулял: пересеченная местность мешает думать.

Одежда Александра Исаевича — строго по сезону: грубый канадский ватник, похожий на телогрейку, и шапка из рыси. Шарфы и рукавицы Александр Исаевич презираете, так и бродит по лесу — с растерзанной шеей.

Настоящий враг никогда тебя не покинет! Ленин мог бы сообразить, наверное, что ни в какой социализм Россия с ее составом населения не годится; на Кавказе, в республиках Средней Азии не может быть социального равенства, таков их уклад жизни, однако пророчество Вернадского (прежде он не знал этих слов) так задело Александра Исаевича, что он вдруг встал, подошел к книжной полке и раскрыл — наугад — томик Ленина:

…Ничего нет более опасного, как принижение значения принципиально выдержанных тактических лозунгов в революционное время. Например, «Искра» в № 104 фактически переходит на сторону своих оппонентов в социал-демократии, но в то же время пренебрежительно отзывается о значении лозунгов и тактических решений, идущих впереди жизни, указывающих путь, по которому движение идет, с рядом неудач, ошибок и т. д. Напротив, выработка верных верных тактических решений имеет гигантское значение для партии, которая хочет в духе выдержанных принципов марксизма руководить пролетариатом, а не только тащиться в хвосте событий. В резолюциях съезда III Российской социалдемократической рабочей партии и конференции отколовшейся части партии мы имеем самые точные, самые обдуманные, самые полные выражения тактических взглядов, не случайно высказанных отдельными литераторами, а принятых ответственными представителями социал-демократического пролетариата.

Наша партия стоит впереди всех остальных, имея точную и принятую всеми программу Она должна показать пример остальным партиям и в деле строгого отношения к своим тактическим резолюциям, в противовес оппортунизму демократической буржуазии «Освобождения» и революционной фразе социалистов-революционеров, которые только во время революции спохватились выступить с «проектом» программы и заняться впервые вопросом, буржуазная ли революция происходит у них перед глазами…

Да, господа: этот поток слов на иностранные языки не переводится! А ведь знаменитая работа, между прочим: «Две тактики социал-демократии»[4].

Или Ленин, вся его жизнь свелись у Александра Исаевича лишь к банальной скороговорке, то есть — к «нездоровым обстоятельствам России»?

А на самом деле правы враги (враги!) Ленина: этот человек «сыграл поразительную по силе и влиянию роль в истории. В сравнении с ним Наполеон — мелочь»?

Александр Исаевич перелистал «Ленин в Цюрихе», потом «Август четырнадцатого»:

Заколебало, заклубило, замутило все то высокое чистое настроение, с которым Саня сегодня прозрачным утром выехал и насматривался на снежно-синий скалистый Хребет. Как Хребет расплылся, так вдруг и все дорогое настроение его. Вечное борение с искусами, вся наша жизнь, мяса есть нельзя — а хочется, злого делать нельзя, доброе трудно…

Что это?.. Язык гения?.. Текст слеплен из из странных, недоделанных фраз:

А в Минеральных Водах только пройдись, тут увидят свои станичные, дома расскажут… А ехать в Пятигорск — и вовсе уклонение, вздор. Гостиницы, рестораны?.. Все копейки рассчитаны на билет. Жалко было свое сегодняшнее особое утро…

Это еще не беда, конечно, пока что предбедки, но Набоков убил бы, наверное, за такой натюрморт!

Или права Наташа? В том хотя бы права, что Александр Исаевич озлоблен — сейчас — на весь мир? — Жизнь Матрены — это лагерь. Раковый корпус — Иван Денисович, «В круге первом» и, наконец, «ГУЛАГ» — лагерь, лагерь, лагерь… вся советская жизнь — один лагерь, он не знает ничего и не видит ничего, кроме лагеря, социализм не выдержал перед ним свой экзамен… — тогда где же, в каком обществе он хотел бы сегодня жить?

Где эта страна, где эта улица, где этот дом?

В самом деле: где, на каком утесе, в каком океане стоит сейчас тот монастырь, где его ждут, приютят, внимательный монах приготовит ему, старику, теплую постель, предложит чай с медом и укутает его уставшие ноги старым шерстяным пледом?

Или его угрюмый гений и… покой — две вещи несовместные?

Копелев говорит о нем: твердыня, скала. — Так ведь русские земли испокон веков тверды, в России почти нет ползучих песков, не одарил Господь…

Все тексты Солженицына — это как внутренняя трещина; он пишет очень хорошо и уверенно, только когда он задыхается.

А может быть, Александр Исаевич просто ожесточился? Озлобился? Ведь было от чего ожесточиться и озлобиться! Злость — она же всегда изнутри идет, а изнутри как увидеть человеку самого себя?

…Письмо от учительницы с Камчатки:

…Каждодневные мытарства, мучительный поиск куска хлеба насущного, выстаивание в очередях, обозленные люди вокруг… — все это отнимает силы, лишает не только настроения, но и способности к какому-либо творчеству, что в учительской профессии просто необходимы…

Еще бы! Александр Исаевич сам был школьным учителем, он хорошо знает, на себе испытал когда-то эти (да и не такие!) «каждодневные мытарства».

Хожу по магазинам, Александр Исаевич, ищу, чем бы накормить свою маленькую семью, чтобы подешевле и дотянуть бы до зарплаты. Домой попадаю после семи. Кухонно-моечная круговерть забирает еще пару часов. И только около десяти вечера я могу сесть за книги, подготовку курокам, проверку сочинений!

Раньше хотелось чего то необычного, хотелось что то сдвинуть с мертвой точки, хотелось, чтобы из школы выходили личности, а не серая масса. Ночам читала и сама разрабатывала какие-то планы, т. к. нет пособи никаких. И еще — постоянное чувство унижения, нищеты, ведь какая-нибудь толстая и глупая торгашка смотрит на тебя как на ничтожество, потому что ты одета нищенски и в квартиреу тебя нет самого элементарного. Безвыходность!

Уже и души нет, а какое-то месиво внутри…

Александр Исаевич читал письмо — и плакал. Позвал Наташу, ей прочитал, опять плакал…

Если духовные силы найти иссякли, никакое государственное устройство не спасет нацию от смерти. С гнилым дуплом дерево не стоит. Из всех возможных свобод на первый план сразу выйдет свобода бессовестности, это закон.

И все-таки: в России, где почти сто пятьдесят миллионов людей, кто для него, для Солженицына, сегодня… люди?

Вот эта учительница? Конечно! Но ведь это — жизнь при смерти. Кто еще? Люша Чуковская? Чудный человек, светящийся. Конечно! Ирина Николаевна Медведева-Томашевская? Бесспорно. Шафаревич? Кто еще? Боря Можаев. Якунин? Тех, кому Александр Исаевич с удовольствием пожмет руку?[5]

Один из героев Солженицына, любимых и уважаемых героев, мечтал, чтобы американцы скинули на Россию атомную бомбу:

Если бы мне, Глебу, сказали сейчас: вот летит самолет, на нем бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронят под лестницей, и семью твою перекроет, и еще мильон людей, но с вами — Отца Усатого и все заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ, по лагерям, по колхозам, по лесхозам? — Да, кидай, рушь, потому что нет больше терпежу! Терпежу — не осталось!

Черт с ним, с «мильоном», короче, пусть будет новая Хиросима, лишь бы Отец Усатый тоже сгорел в этом огне…

«Мильон» не жалко. И всех не жалко, раз служат Отцу Усатому…

Любимому, уважаемому герою никто не возразил.

Ведь говорил же, говорил Александр Исаевич: если бы в Ленинграде, в 37-м, где Отец Усатый посадил аж четверть города, ленинградцы, весь народ, не прятались бы по своим квартирам, слабея от страха при каждом хлопке парадной двери, а догадались бы устраивать в своих парадных засады (терять-то нечего, ведь наперед ясно, что эти картузы не с добром к ним идут, а значит, и ошибиться нельзя, хрястнув с размаха по душегубцу), если бы город вот так, как бы незаметно, восстал бы, НКВЛ быстро бы не досчитался подвижного состава и своих агентов.

И остановилась бы эта машина смерти…

А может, сам народ сажал в России народ? Четыре миллиона доносов в 37-м в одной Москве! Добровольных доносов — это когда руки сами, по своей воле, не под пытками, тянулись к бумаге? Списано на Сталина и НКВД, но, если бы не сам народ, великий народ (во всем великий!), что могли бы они, Сталин и НКВД?

Ходит, ходит Солженицын вдоль своего забора, вышагивает-вышагивает-вышагивает…

Или это неправильно, глупо, если угодно: ценить людей прежде всего за ненависть ко «всему советскому», за твердость духа в этой ненависти? Гитлер тоже ненавидел «все советское». И Черчилль. А план «Дробшотт»? Глеб не о нем говорит? Или в своей ненависти Александр Исаевич действительно уже вышел из берегов?

Теперь вопрос. (Главный вопрос.) Иосиф Сталин разгромил Адольфа Гитлера. (Точка отсчета мировой мерзости: Гитлер.) Люша Чуковская могла бы разгромить Гитлера? Или Корней Чуковский, ее дед?

А он капитан артиллерии Солженицын, сумел бы разгромить Гитлера?

Только вместе с Россией, где каждый пятый — коммунист или комсомолец, а каждый восьмой — уголовник?

Так где, в каком обществе Александр Исаевич хотел бы жить? Экибастуз — на отшибе, Рязань — на отшибе, Вермонт — на отшибе…

Получается, сузил он свой талант? Разделив страну на «своих» и «чужих»: маршал Конев — туповатый колхозный бригадир, маршал Жуков — холоп, как и все сталинские маршалы (из «Теленка»).

«До чего ж пала наша национальность, — удивляется Александр Исаевич, — даже в военачальниках нет ни единой личности» (из «Теленка»).

Это холопы войну выиграли? Парад Победы в Москве 24.06.1945-го — парад холопов?[6]

Певец своей жизни… певцу нужен забор?

Лев Николаевич утверждал: печататься при жизни безнравственно.

Настоящий, глубокий читатель (даже он!) редко поспевает за настоящими литератором. Теперь вопрос: разве сам Лев Николаевич не сочинял русскую историю? «Война и мир», например? Светлейший князь Голенищев-Кутузов, изгнавший — с Божьей помощью? — эту сволочь, Бонапарта, из России, был, судя по всему, самым осторожным, нерешительным и ленивы из всех российских полководцев.