Dung beetles

— Вот и люди, как этот пингвин: хочешь — не хочешь, а должен, стой с разинутым ртом без возможности его закрыть, принимай, все те объедки и ошметки, которые в тебя швыряют. — Грустно сказал Артём.

— Почему без возможности закрыть? — Засмеялась коза. — Пожалуйста, закрывай!

— Но тогда потеряется смысл. — Заметил Артём.

— Смысл? — Удивилась коза и тут же обратилась к мусорке. — А оно, пингвин, тебе надо?

— А кого это волнует, рот-то открыт. — Усмехнулся Артём. — Закрыть рот — должен себе, с открытым ртом — должен всем, а без «должен»? Опять пустота?

— А в «пингвине» не пусто! — Озорно заметила коза.

Артём поднялся, подошел к мусорке-пингвину и заглянул внутрь: нанесенная временем пыль спрессовалась в небольшое количество почвы и теперь на ней мирно росла какая-то травка.

— Прелесть! Солнца наверняка мало, зато какая надежная защита от всяких невзгод и катаклизмов. — Засмеялась коза.

— Мерзкое растение. — Выругался Артём, немедленно вырвал его и бросил на обочину. — Подобное к себе подобным.

— И повелел Господь большому киту поглотить Иону! — Заорала коза что было мочи и начала пританцовывать. — И был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи. И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита. И сказал Господь киту, и он изверг Иону на сушу!

— Теперь в пингвине пусто, он больше не должен сохранять себя «ради» или «для», он больше вообще ничего не должен. — Возразил ей вернувшись на лавочку Артём.

— Лети! — Засмеялась и замахала на пингвина коза. — Хотя, зачем? — Тут же резко осекла она сама себя. — Покой, что здесь, что где-то там, в Антарктиде, он везде покой, без каких-либо «должен».

— Покой. Покой. Спокойствие. — Забурчал, начав что-то понимать, Артём.

— Удручающее спокойствие! — Снова весело взвилась коза. — Херово тебе, братец? — Она хитро прищурилась, склонив голову на бок. Артём кивнул.

— Внутри пусто, как в старом колодце, затерянном в самом центре самой большой степи, или Антарктиды, где пингвины.

— Спокоен и пуст, как мусорка-пингвин! — Опять затанцевала вокруг Артёма коза. — Ни мыслей, ни эмоций, сидит мальчонка на лавчонке в остановке и курит. Мамка не заругает?

Артём зло отмахнулся от козы и удивленно посмотрел на непонятно откуда взявшуюся в руке сигарету.

— Тю! Смотрит куда-то? — Продолжила виться вокруг него коза. — Наверное смотрит. — Она заглянула ему прямо в лицо. — Возможно даже уже что-то видит.

Артём зло и сильно оттолкнул козу, та кубарем вылетела из остановки и зашлась хохотом.

— Но информация не усваивается! — Коза каталась по асфальту колотя по нему копытами и сквозь хохот кричала. — Она просто регистрируется нарисованными на металлической голове черными кругами глаз, перетекает через мозг в легкие и бесследно выдыхается вместе с сигаретным дымом! Это хорошо, это правильно! Ничего не хочу, ничего не нужно, вот ничего и не беру, словно пингвин! — Она вскочила и подбежала к Артёму. — Ты — пингвин! Ты теперь лишь часть автобусной остановки, многие годы видевший все это и уже не воспринимающий ни-че-го!

— Не надо было выкидывать из него эту былинку. — Спокойно сказал Артём.

— Или надо? — Мгновенно успокоившись и снова хитро прищурившись спросила коза.

— Надо — не надо, не надо — надо. Какая разница. — Устало опустил руки Артём. — Обрыдло.

— Обрыдло… — Протянула коза. — Слово-то какое замечательное вспомнил.

Она подняла выпавший ежедневник и начала быстро его листать.

— Вот! — Обрадовалась коза, наткнувшись на искомое. — Обрадло, производная от обрыдаху — «оплакивать». — Она захлопнула ежедневник. — То есть надоело до слез и колик печеночных. Надоело, а наружу не выходит, томится внутри и мучает, мучает, мучает. — Коза резко замолчала и села рядом с Артёмом. — Да, правильно сделал, что выкинул.

— А что былинка? — Спросил Артём.

— Да ничего! Кого интересует ее мнение, когда тут такое «обрыдло». — Коза поудобней примостилась на лавочке копируя позу Артёма. — А что обрыдло?

— То, что все неправильно? — Спросил Артём.

— Ты меня пугаешь. — Удивленно посторонилась от него коза. Артём усмехнулся.

— Ну так это исправлено — сбежал.

— И молодец. — Едко поддела его коза.

— Да, пусть просто сбежал, низко и бесчестно, а вот все это «должен» вообще честно?

— Честно, мать его?! — Передразнивая Артёма взвизгнула коза.

— Честно?!!! — Тут же завелся, но сразу успокоился он. — Да, честно. Да, мать его, честно.

— К сожалению, честно, но. — Коза обняла Артёма за плечи. — Пусть былинка-травинка, а ты?

— Лишь пустота?

— Если хорошо разобраться… — Протянула коза.

— И, как пустоте былинка не указ, так и ей мнение пустоты не авторитет. Да и откуда у пустоты мнение? Может ли быть мнение у пустоты? — Коза почесала копытцем ухо. — Нет, не может: пустота с мнением — уже не пустота.

— Тональ и нагваль. — Констатировал Артём.

— Ты, это, курить-то хватит. — Ухмыльнулась коза. Артём тоже усмехнулся и докуренная сигарета вылетает из остановки. Лихо перелетела на другую сторону дороги, шмякнулась об асфальт, покатилась останавливаясь и, моргнув напоследок угасшим угольком, затихла.

— Навсегда затихла. — Сказала коза.

— Она отдала все свои долги. — Кивнул Артём.

— Тогда смотри. Просто смотри. — Сказала коза и замерла, как каменная.

Сумерки. Предзакатные сумерки, когда еще все отчетливо видно, но медленно сваливающееся за пожелтевший лес солнце уже не режет глаза, а подчеркивает ранее размазанные его же яркостью детали.

«Сергей + Катя = Любовь!» — нацарапано чем-то острым на потолке остановки, торопливо, словно мимоходом, когда ты что-то делаешь, а тебя торопят. Надпись старая, очень старая, возможно эти Сергей и Катя уже нянчат внуков, а может так дальше надписи дело и не пошло.

— Или пошло но, раздавленное «должен», развалилось. — Напомнила о себе коза бесцеремонно вмешавшись в мысли Артёма..

— Возможно. — Кивнул он ни чуть не удивившись словам козы как продолжению своих мыслей. — Но почему-то хочется думать, что все у них хорошо: свой домик, на выходные приезжают дети, везя в гости к бабе с дедой озорную ватагу внуков. Внуки носятся по двору и ходят с отцами рыбачить на ближнее озерко, а вечером все собираются за большим столом и после ужина пьют чай на веранде, обязательно из пузатого самовара, фамильного, с историей, от пращуров оставшегося.

— Да, наверное так и есть. — Поддержала коза. — Надпись же на потолке, высоко, значит и чувство, которое заставило запечатлеть его повыше, соответствовало.

— Возможно. — Соглашаясь снова кивнул Артём.

— А вот в городе все не так. — Вздохнула коза, встала с лавочки и начала прогуливаться перед Артёмом, как читающий лекцию профессор. — «Дуся, я тебя люблю!» — пишет некий пылкий воздыхатель на асфальте под окнами многоэтажки ни на секунду не задумываясь о том, что по его посланию, то есть, практически, по его чувству, будут ежедневно топтаться сотни ног! На него будут плевать, сморкаться и, обязательно, какой-нибудь Тузик, недотерпев до ближайшего столба, справит малую нужду точно и мерзко перечеркнув струей «люблю». — Коза опустилась на четвереньки, пародируя ссобаку задрала заднюю ногу и вильнула задом, как бы изображая процесс перечеркивания. Артём грустно усмехнулся. — Да и сколько замужних «Дусь», из чьих окон так же видна надпись, приняв на свой счет, и перепугавшись реакции ревнивого мужа, мысленно пошлет «пару ласковых» недальновидному Ромео! — Завершила мысль коза поднялась на задние ноги и, посмотрев на Артёма словно только он в этом виноват картинно топнула ногой.

— Неизмеримый поток отрицательной энергии. — Просто сказал Артём.

— Именно! — Подхватила коза. — В котором легко затеряется и утонет и та самая Дуся и ее воздыхатель!

— Туда им и дорога, сволочи и лицемеры. — Так же просто сказал Артём.

— Все. — Коза снова уселась на лавочку.

— Хотя, какое-никакое, а излитие чувств без «должен». — Спустя некоторое время продолжила она. — Ведь никто не заставляет где-то искать краску, приходить ночью и аккуратно выводить на асфальте, специально, для одной только Дуси.

— И дальше что? — С сарказмом скривился Артём. — А дальше уже будет «должен», потому что Дуся привыкнет, и избежать этого можно только поменяв Дусю на «Дусю номер два», потом «три» и так далее. — Сам ответил он на свой вопрос.

— То есть бежать? — Усмехнулась коза.

— Как вариант.

— Так и бежать, от одного «должен» к другому, меняя их и за каждым новым поворотом сталкиваясь с очередным. — Заговорила коза. — И бежим, бежим, бежим, они прилипают и отваливаются от тряски бега, ведь стоит остановиться, как облепят, покроют броней и уже не подняться под их весом, под их уютной броней фамильного самовара. — Последнюю фразу коза протянула с вилимым удовольствием и осклабилась.

— Хех! Уютной. — Вздохнул Артём.

— Знаем-с цену этому уюту. Да? — Едко спросила она. — Травинка, ты где там? Скажи, тебе где лучше, в пингвине, или среди своих?

— Молчит, мерзкое растение? — Не менее едко спросил козу Артём.

— Может дело не в «или/или», — проигнорировала коза Артёмов вопрос, — тоже мне, маятник Фуко нашелся, а как насчет среднего положения? Состояния покоя?

— Покоя? «Одной жопой на два стула» это называется. — Артём сладко зевнул и потянулся. — В детстве помниться обзывалка была: «Пингвин двужопый». Не помню, что она значила, но прикольная.

— А хорошо было тогда, да? — Спросила коза. — Маленький человек, маленькое «должен»: учись, да кашу по утрам трескай.

— Назад хочу. — Вздохнул Артём. — Даже уроки согласен делать и стенгазету рисовать. Очередь за бананами, по подписке цветной телевизор выиграли. Первый велосипед, первая любовь…

Коза, перебивая, ткнула Артёма копытцем, другим указывая на надпись на стене остановки: «Верка блять и сука!» — Смотри. — Надпись, крупная, аккуратно выведена синей краской. Не старее предыдущей. — Чем же должна была обидеть некая «Верка» писавшего, что он, бросил красить забор и помчался, с кисточкой и краской, разыскивать остановку, запечатлеть, так сказать, обиду? — Спросила коза.

— Изменила. — Просто сказал Артём.

— Как минимум. — Согласилась коза. — А что возможно «как максимум»?

— Изменила с другом?

— Вариант. — Кивнула коза.

— А с чего ты решила, что писал обязательно Веркин бывший парень? Может это ее подруга, у которой та увела парня, а парень, тот самый Сергей, который царапал на потолке про себя и некую Катю? — Спросил Артём. Коза засмеялась:

— Катя, при которой Сергей изображал акробата, выцарапывая на потолке остановки про любовь, прознав, что тот подался к Вере, схватила кисть и краски, оставшиеся после ремонта туалета, и побежала замазывать следы увековеченного ранее чувства. Прибежала, до потолка дотянуться не смогла и написала на стене.

— А почему тогда «Верка — сука», а не «Серега — кобель»? — Ехидно уточнил Артём. — И почему именно изменила? Разве мало других причин, других неисполненных «должен», могущих ретранслировать что-то отрицательное в оскорбительную надпись на стене.

— Например, тупость? — Спросила Коза.

— Нет, не тупость, а конфликт недостаточной коммуникабельности одного с ущербной толерантностью другого. И пойди, разбери, кто прав, а кто виноват.

— И здесь уже эго, размером с Останкинскую телебашню. — Фыркнула коза. — А надо-то всего было сесть, успокоиться, помолчать и послушать, не друг друга, а тишину. Представить, что вот такая она и будет — тишина одиночества. Просто послушать, не нарушая ее звоном битой посуды и взаимных упреков, вспомнить, как вместе выцарапывали сердечко на коре старого дуба, кормили уток в Ботаническом саду и первый раз ели суши в японском ресторане.

— Да ведь так и было: сидел, молчал. — Тихо-тихо сказал Артём.

— А она? — Заботливо уточнила коза.

— Она била.

— Сперва его, неясными упреками и непонятными обвинениями, а потом посуду. — Подитожила коза. Артём засмеялся.

— Смотри. — Она снова ткнула его копытцем, указывая на следующую надпись: «Колян — урод!». Артёму сразу стало легче, спокойней: у Сергея и Кати все в порядке. Надпись была такая же старая, авторучкой, маленькая, ну может чуть крупнее обычного почерка.

— То есть Колян и урод, но не совсем, хоть и с восклицательным знаком, но недостаточно уродист, чтоб ради этого тащить незнамо откуда банку с краской. — Засмеялся Артём.

— Как интересно! — Подхватила коза. — Первым делом, примем за аксиому то, что у Кати и Сергея все в порядке, то есть их можно из уравнения исключить. Тогда получается, что также присутствующие здесь Коля и Вера поссорились.

— Вера бросила Колю, так как он урод, и даже «блядь» без ошибки написать не смог. — Поддержал рассуждения козы Артём. — Тот расстроился и, прекратив красить забор, побежал в соседнюю деревню за самогоном.

— А что еще может пить, пишущий с ошибками Колян? Не Текилу же! — Со смехом подхватила коза.

— А так как денег у него не было, побежал с краской, меняться. — Перехватил нить рассуждений Артём. — По дороге остановился здесь отдышаться, и заодно запечатлел свое отношение к Вере.

— Спустя некоторое время Вера шла из библиотеки, увидела послание и просто подписала рядышком, соблюдая знаки препинания: «Колян — урод!» — Завершила рассуждения коза.

— А почему, собственно, данный Коля урод? — Спросил Артём. — Может он и не урод вовсе, хоть и пишет с ошибками. Да и самогон никогда не пил и пить не собирается, а просто он так же сидел и молчал, а она кричала и била, кричала и била, била и кричала, не понимая, почему он молчит.

— Не понимая, и от этого еще больнее стараясь ударить. — Кивнула коза.

— А он просто встал, спокойно взял краску, ушел, где никто не видит, выблевал синей краской кипевшую обиду на все терпящую стену, а после этого вернулся обратно и просто попросил прощения, сам не зная за что.

— Да, не зная за что, зато зная почему. — Назидательно одняла копытце вверх коза.

— Должен? — Спросил Артём.

— Видимо да, должен, раз любишь, значит должен. — Коза пожала плечами.

— Получается, что и не урод он вовсе, а настоящий мужик, порядочный и благородный, хоть и пишет с ошибками. Может он даже потом ее и бросил, наверняка бросил. — Артёму вдруг стало очень жалко этого неизвестного Коляна.

— Нет, не бросил, а оставил. Тихо, спокойно, без крика, оставшись друзьями, поэтому и надпись авторучкой про Колю такая спокойная: вроде и урод, но хороший. — Посмотрев Артёму в лицо уточнила коза.

— Оно бы и лучше было, сразу, но как им объяснить, что молчать можно не только, когда нечего сказать, но и когда есть слишком много чего сказать. — Вздохнул Артём.

— И от этого слишком много, теряется уверенность в необходимости это говорить, ведь истина, она всегда немногословна. — Подвела черту коза.

Они замолчали. Просто сидели рядом на лавочке, в автобусной остановке и молчали наблюдая за медленно прячущимся в деревьях солнцем.