Синий и золотой

— Ты дашь мне умереть.

— Все умирают, — сказал я. — Смертность — это константа, определяющая наше существование.

— Иди на хер.

— Кроме того, — сказал я, — он, скорей всего, не сработает. Если бы все было так просто, кто-нибудь додумался бы столетия назад. И он может быть ядовитым.

— Если так, — прощебетала она, — ты умрешь и я буду знать, что пить его нельзя.

— Он может быть из тех ядов, которым требуются часы. Или дни. Недели даже. Было бы преступной безответственностью позволить тебе его выпить.

— Мой брат…

— Твой брат, — ответил я, — ценит меня чертовски больше, чем тебя. Должна бы знать, ты скулишь обо мне два раза в неделю, и что он сделал?

— Ты дашь эликсир ему?

— Если он сработает, — улыбнулся я, — когда-нибудь я опубликую рецепт. Но только после очень тщательного тестирования. Скажем, две сотни лет. Публиковать раньше будет плохой наукой.

— Ты собираешься дать его моему брату или нет?

— Нет, — ответил я. — Он финансирует меня, чтобы превратить свинец в золото, что, как все мы знаем, невозможно. Это просто мой побочный проект. Он не владеет исследованием. Это, — продолжил я, обаятельно улыбаясь, — только для меня. Потому что я этого стою.

Я не заметил ее бросок, ее руку вокруг стакана. Прежде чем я пошевелился, она подняла его ко рту. Она глотнула дважды прежде, чем я был на ногах.

Не нужно было класть sal draconis, сейчас я это понимаю. Radix vitae мог бы вытянуть пагубу из пенообразования, смесь можно было бы пить, пока не лопнешь, и совершенно безопасно.

Когда рабочий погасил фонари в парке, я вернулся в дубильню и собрал ichor tonans. По пути я выудил пустую бутылку от аквавиты из мусора, промыл ее в публичном фонтане. Я медленно ссыпал ichor, закупорил бутылку и засунул ее в карман, как это делают пьянчуги. Это, и тот факт, что я спал в одежде и не брился два дня, позволяло мне выглядеть соответствующе. Пьяницы и нищие невидимы. Идеальная маскировка.

Я бродил по улицам пять часов, вживаясь в роль. Мой дядя всегда говорил, что я мог стать актером, и я думаю, он был прав. Что нужно правильно сымитировать, и чем большинство людей, притворяющиеся выброшенными за борт жизни, всегда пренебрегают, это походка, длина шага, приволакивание ботинка. Вы должны идти, будто вы всегда уходите, никогда наоборот. Добрый человек даже остановил меня и дал три медяка.

Я добрался до Восточных ворот сразу после смены караула. Я видел, как сменщик карабкается на сторожевую башню. Он будет там по меньшей мере минуту, расписываясь в журнале. Это давало мне сорок пять секунд, времени больше чем достаточно. Я поднялся по лестнице на городскую стену (никто не смотрел, но я ничего не мог с собой поделать и оставался в образе: небольшое пошатывание, как можно ожидать от пьяницы, взбирающегося по ступеням), посмотрел вниз, чтобы удостовериться, что берег чист, достал бутылку из кармана, уронил ее за стену и рванул как ненормальный.

Я пробежал четыре фута вниз по мосткам, когда грянул взрыв. Сбил меня с ног; я болезненно приземлился на вытянутые руки и одно колено, только с трудом удержавшись, чтобы не съехать с мостков и разбиться. Я свернулся в клубок под стеной.

Я считал. На пять начала лаять собака, где-то за сотню футов от меня. Затем я услышал, как кто-то бежит, и склонил голову. Даже если кто-нибудь запнется об меня в темноте, они не будут лишний раз думать о пьянице, прячущемся от ветра в убежище стены, и не остановятся, чтобы арестовать его за бродяжничество, не в тот момент, когда враги ворвались в Город, взорвав стену. Четыре или пять стражей и правда промчались прямо мимо, но не могу сказать, заметили они меня или нет. Повсюду кричали и бегали, размахивали фонарями, хлопали двери в казарме. Я оставался на месте и цеплялся за личность бродяги, как тонущий человек цепляется за бревно. Даже когда вокруг перестали бегать, я оставался на месте до пяти часов, судя по колоколу Приората. Затем я поднялся и поковылял назад в дубильню.

Мудрец однажды сказал, что любой человек способен на бесконечные достижения, если только это не работа, которую он должен сделать. «Диалоги» тому наглядный пример. Моя диссертация должна была быть металингвистическим анализом «По разным вопросам» Эстатиуса. Я начал с гипотезы, в которую я верил честно и без обмана, и мне понадобилось два года старательного, кропотливого труда (и в это время я был университетским разнорабочим, поскольку не мог позволить плату за обучение), чтобы окончательно доказать, что моя гипотеза была ошибочной. По пути, совершенно случайно, я наткнулся на кое-какие идеи в абсолютно другой сфере. Я прорабатывал их, пока перетаскивал тяжелые сундуки и отскребал рвоту с каменных плит после вечеринок в честь конца экзаменов, и в несколько свободных минут я кое-что накатал. Это были «Диалоги». Когда пришло время представлять мою диссертацию, я понял, что она будет довольно короткой…

Влияют ли лингвистические формы на логические структуры Эстатиуса в «По разным вопросам»? Нет.

… так что я покинул Элпис за ночь до того, как должен был появиться перед экзаменационной комиссией, оставив позади свои записи, неоплаченные счета и старую пару обуви, которую не смог запихнуть в заплечный мешок. Досадно, согласитесь. Любопытное наблюдение о разуме молодого меня: мне казалось менее постыдным устроить грабеж на большой дороге, чем признать перед наставниками, что я просто потратил два года их времени и своей жизни.

Хотя я и не люблю об этом говорить, я был хорошим грабителем. Я старательно продумывал дело, вместо того, чтобы бросаться в него с головой, как, насколько знаю, делает большинство грабителей. Я потратил неделю, гуляя по Городу, записывая маршруты и расписание патрулей стражи, зоны видимости, кратчайшие пути от больших торговых домов до крупных банков. Я отправился в судебный архив и прочитал расшифровки сотен судебных дел по дорожным грабежам, что дало мне довольно четкую идею того, где большинство грабителей оступались (шестьдесят процентов грабителей ловили потому что они начинали подозрительным образом разбрасываться деньгами; тринадцать процентов атаковали людей, носящих скрытое оружие; шесть процентов грабили того же курьера в том же месте больше четырех раз). Две недели я тренировался в Школе обороны на Сенном рынке и потратил еще неделю, нарываясь на драки в барах. Только после этого я уселся с большим листом бумаги, картой и парой циркулей, чтобы спланировать первое ограбление. Оно прошло замечательно и принесло семнадцать ангелов и тридцать медяков. Я почти бросил это дело, пока был на коне.

Но Элпис — небольшой город, и в нем было слишком много людей, которые меня знали, так что я отправился на почтовой карете в Парапросдокию. Понадобился месяц, чтобы я создал карту и провел рекогносцировку, но что произошло? На третий раз оказалось, что в носилках, которые я ограбил на Гусиной ярмарке, ехал ректор моего старого университета в Элписе. Я смылся на следующий день и добрался до самого Хорис Сеато, где положил свои сбережения в банк и обустроил убежище на будущее. Затем я вернулся в Парапросдокию и отправил письмо своему старому университетскому приятелю, принцу Фоке, сделав ему предложение, которое, я знал, его заинтересует. По зрелом размышлении, я все еще считаю это мудрым поступком; если бы стража меня схватила, префект вздернул бы меня прежде, чем Фока об этом узнал, и я был бы мертв. Смерть или Фока: перевес минимален, но в целом я убежден, что сделал разумный выбор.

На следующий день об этом знал весь город. Некий Салонин, алхимик, ученый и вор-джентльмен, разыскиваемый для допроса в связи со смертью леди Евдоксии, покинул город довольно радикальным образом, проделав с помощью взрыва семифутовую дыру в городской стене. Это мог быть только Салонин, уверяли они, поскольку единственная известная взрывчатка, способная нанести подобный урон — это ichor tonans (изобретенная вышеупомянутым Салонином); только пять человек в мире знают, как ее делать, из этих пяти человек четверых в тот день не было в городе. По словам капитана стражи, которого я случайно услышал в цирюльне, где подметал за три медяка в день, префект послал за этим Салонином целый отряд легкой кавалерии, так что тому никак не скрыться. Тем временем принц был в совершенном бешенстве и послал эскадрон котелков за людьми префекта, таким образом давая понять, что не верит в их компетентность, вызвав явное возмущение у капитана стражи.

Мне удалось продержаться в цирюльне три дня, просто чтобы удостовериться, что стража не ищет меня по городу. Затем я ограбил пьяного в тютю торговца из Весани рядом с «Мудростью и Умеренностью»; пять ангелов двадцать медяков. На следующее утро я заказал почтовую карету до Хорис Сеато. Проще простого.

Можно не говорить, что в карете я не уехал. Я показался на остановке рядом с Почтой, убедился, что билетный кассир, дежурный и кучер хорошенько меня рассмотрели; забрался в карету и некоторое время сидел в ней, пока она не была готова к отправлению; затем тихонько открыл дверь с другой стороны, выскользнул и метнулся в аллейку, ведшую к сырному складу; перемахнул стену, быстро через двор, сквозь задние ворота мастерской ножевщиков. После этого я вернулся в дубильню, забрал свои вещи и снял погребок под закрытой таверной рядом со старым Учебным театром в Бурых вратах. Само собой, несколькими днями спустя я случайно услышал разговор двух свободных от дежурства котелков в «Вознагражденном целомудрии», рассказывающих кому-то, что у них горячий след Салонина, который ведет в Хорис Сеато и он будет под арестом в течение недели.

Проблема в том, что, когда у вас есть репутация умного человека, вы должны ее оправдывать.

Погребок под трактиром был идеален для моих целей. Разумеется, моей величайшей проблемой были деньги, за ними следовала опасность, что у меня закончатся припасы. Мне правда не хотелось продолжать грабежи. Даже в идеальных обстоятельствах это ужасно рискованный способ зарабатывать на жизнь, а я точно знал, что мои сведения серьезно устарели. К тому же я считаю, что это не очень хорошо. И, будучи величайшим живым авторитетом в этической теории, полагаю, мой долг — подавать пример. Но мне были нужны деньги; не столько на еду и вещи, поскольку я на горьком опыте научился, как подолгу обходиться без них, но на материалы и оборудование; еще одна моя трудность. Я долго и упорно размышлял, но вспышки вдохновения не произошло. С большим сожалением я решил, что пришло время обналичить мои последние скудные активы. А именно — профессора Лаодика.

Вещи всегда лучше, но и люди могут иногда пригодиться. Лаодик тому наглядный пример. Когда я во второй раз оказался в Элписе, сразу после выхода «Диалогов», я был новоназначенным лектором по моральной и этической философии, а Лаодик был тощим, косноязычным, ревностным студентом, который не умел заводить друзей и не мог разобраться в материале. В то время у меня был рецидив фазы порядочного человека, и я протащил Лаодика сквозь отборочный тур, пусть и чудом. Он превращался в толкового студента, когда мои обстоятельства изменились и мне пришлось в спешке покинуть город. Теперь он в Студиуме, профессор гуманитарных наук, с ключами, дававшими ему доступ к мелкой наличке и кладовой. В «Эссе по этической теории» я категорически выступал против альтруизма как разумного эгоизма, развенчивая его как плохо скрытую мистическую чепуху. Пожалуй, и тут я был неправ.

Я прошел сквозь центральные ворота Студиума, и никто на меня не посмотрел. Потому что все, кто мог бы меня узнать, были уверены, что я в Хорис Сеато. Я умылся в конской поилке и побрился в цирюльне, на мне был надета официальная, строгая мантия, которую я стащил с бельевой веревки на другом конце города. На проходной я спросил, где могу найти профессора Лаодика в это время дня. Легко, сказали они, он будет в Старой библиотеке. Я кивнул, как и положено уважаемому академику из провинции в гостях. Кивок был слегка неловким и сдержанным, поскольку рукоять топора давила мне в бедро.

Старая библиотека в Студиуме велика. Если ее сжечь и вспахать участок, здесь можно вырастить достаточно зерна, чтобы накормить деревню. Философский отдел занимает весь второй этаж (вверх по крутой спиральной лестнице из камня, одним видом вызывавшей у меня головокружение). Мне не сразу удалось отыскать Лаодика, но я узнал его с двадцати ярдов. Он окончательно лишился волос (залысины у него были с девятнадцати) и раздулся посередине, но его лицо осталось тем же. Противоестественно тем же: словно кто-то его содрал и пришил к лысой голове, прикрепленной к телу постарше и потолще.

Он стоял, склонив голову к книге. Я не мог удержаться. Я подбирался к нему тихо и незаметно, пока не оказался прямо за его левым плечом.

— Привет, Лаодик.

Не самый умный поступок. Я мог вызывать разрыв сердца. Но он только подпрыгнул на фут и издал визжащий звук, будто шесть свиней на рынке. Он смотрел на меня с открытым, подергивающимся ртом, не говоря ни слова.

— Давай прогуляемся, — сказал я.

Лаодик из тех людей, что подчиняться вам инстинктивно, если использовать правильную интонацию. Он повернул голову, чтобы не видеть меня, и сказал:

— Что вы здесь делаете? Разве вы не знаете?..

— Меня здесь нет, — ответил я, улыбаясь, словно мы делились приятными воспоминаниями. — Я в Хорис Сеато.

— Вы не можете здесь оставаться, — его глаза выпучились, будто я накинул струну на его шею и туго ее затянул. — Если вас здесь найдут…

— Не волнуйся, — сказал я. — Ты избавишься от меня очень быстро и легко. Где твой кабинет?

— Новый корпус, — ответил он, а потом понял, что не должен был. — Чего вы хотите?

— Продолжай идти, — сказал я. — И улыбайся.

Хотел бы я этого не говорить. Он выглядел, как одна из голов, что подвешивают на Северных вратах, после того, как она неделю пробыла на солнце.

— Что вам?..

— Тсс.

Вниз по задней лестнице, в Южный корпус, сквозь внутренний двор к Новому, поворот налево. Его кабинет был на нижнем этаже, что указывало на статус. Двери открыты, что указывало либо на прекраснодушную веру в окружающих людей, либо на ранговую небрежность. Я захлопнул дверь и задвинул засов.

— Ты будто не рад меня видеть, — сказал я.

— Вы с ума сошли сюда приходить, — сказал Лаодик. — Если вас здесь поймают, это разрушит мою карьеру. Ко мне уже приходили люди принца, задавали вопросы.

Этого я не предвидел, хотя должен был.

— Это ничего, — сказал я. — Конечно, они поверили, когда ты сказал, что не видел меня, и у них нет причин возвращаться. Теперь слушай. Мне нужна твоя помощь.

Он выглядел очень печальным.

— Что?..

Я ему сказал. Он уставился на меня, будто я только что попросил его печень.

— Я не могу этого сделать, — сказал он. — Это будет воровством. Если кто-нибудь узнает, что я неправомерно присвоил материалы и денежные средства…

Я сделал обиженное лицо.

— В пятом разделе седьмой главы, параграфе номер девять «Этических дилемм», — сказал я, — ты утверждаешь, что верность другу всегда превыше верности Государству. Ты используешь аналогию кирпича в стене: если каждый кирпич не связан со своим соседом, говоришь ты, не важно, насколько прямые и ровные ряды, основание никогда не удержит верхние этажи. — я улыбнулся ему. — Раньше у меня была противоположная точка зрения, но ты заставил меня передумать. Знаешь, ты и правда далеко продвинулся со времен своего первого года в Элписе.

В его глазах была паника.

— Я не могу, — сказал он. — Я слишком боюсь.

— Чепуха, — я уже выиграл битву. — Ты путаешь моральную и физическую отвагу. Во втором разделе девятой главы, параграфе номер четыре, ты пишешь…

— Хорошо, — один из тех ученых, кто скорей позволит зубы себе выдрать клещами, чем дать использовать собственные слова против него. — Оставайтесь здесь. Я постараюсь как можно быстрей.

Я покачал головой.

— Ты не сможешь перенести все эти вещи в одиночку, — указал я. Что было правдой. За моими плечами, с другой стороны, было два года труда разнорабочим и множество тяжелых предметов, которые я перетаскивал в неудачные годы. В моей логике не было изъяна.

На самом деле я наткнулся на алхимию по случайности, во время моего второго периода в Элписе. Я всегда смутно ей интересовался, но был слишком занят предписанными занятиями и, кроме того, я не мог себе позволить алхимический набор. Затем я познакомился с Эвельпидом, одним из ребят, занимавшихся исследованиями. Ему нужен был ассистент. Мы достаточно быстро поменялись ролями; и когда он ушел на покой, мне предложили его должность. Я нуждался в деньгах.

Алхимику, разумеется, никогда не сложно привлечь финансирование. Пока люди верят, что возможно превратить неблагородный металл в золото (это не так), вы найдете богатых людей, готовых инвестировать. Пока они платили, я был рад попытаться и сделать невозможное. В чем я, разумеется, ошибся, так это в том, что влюбился в предмет где-то через три месяца после того, как вступил в должность.

Ошибка. Теперь я это вижу. Это было немного похоже на то, будто влюбляешься в свою жену после трех лет совместного брака. Искажает ваши суждения, помещает в невыгодные условия. Мне стоило знать. Бывал в обеих ситуациях.

Кстати говоря, Евдоксии всегда было на меня плевать. Я верю всем сердцем, что она была неспособна на любое чувство привязанности. И ее приводила в ужас — настоящий, ощутимый ужас, от которого просыпаешься по ночам в поту, — мысль о старении. Не смерти — об этом, насколько я знаю, она никогда не думала. Но о том, чтобы постареть. Однажды она сказала, что возраст — это алхимия наоборот: превращение золота в дерьмо. Я не мог этого полностью понять, но я могу представить, что ее привело к этой мысли. В девятнадцать она была исключительно прекрасна. В двадцать пять она начала слегка загрубевать, словно кто-то незаметно подпортил прекрасную картину. Она часто стояла перед зеркалом, рассматривая морщину или складку, которую больше никто не видел, и я практически чуял запах ужаса. Итак. Как только она пришла к заключению, что я лучший алхимик в мире, стало недостаточно, что я работаю на ее брата по контракту и по сути меня держат под стражей в крыле дворца, которое он обустроил под лабораторию. Ей нужно было удостовериться, и это означало, что я должен ее полюбить вместе с ее красотой, чтобы дать мне сильнейший возможный стимул. Со временем я ее возненавидел, как возненавидел алхимию и по приблизительно той же причине. Даже сейчас мне трудно ее за это простить.

Это поразительный парадокс, что изнасилование и любовь выражаются в одном и том же акте. Два года я насиловал науку, пытаясь дать Фоке и Евдоксии то, чего они хотели: золото и юность. Чего, конечно, не добиться. Невозможно. Но у обоих была слепая, безграничная вера в меня: как любовь или вера в Бога. Мне кажется, я не мог этого перенести. Может, я сумел бы продолжать, если бы знал, что рано или поздно вера даст трещину и разобьется, они поймут, что я даже и близко не настолько умен, как они думали, и со временем меня отпустят или убьют. Это было разрушено другой вещью; открытием или слабой его возможностью; моим одним единственным по-настоящему стоящим достижением, если только я смогу его достичь, которое могло принести мне состояние, славу и может быть — лишь может быть — счастье.

Спасибо Лаодику, у меня было все, что требовалось: последние оставшиеся материалы и части оборудования, а еще десять ангелов наличными, которые он щедро присвоил для меня из социального фонда, где был управителем. С деревянным ящиком под мышкой я энергично зашагал в свой погребок, думая только об эксперименте, который собирался провести, предвидя проблемы, прорабатывая каждый этап в уме. Я даже не могу вспомнить, как добрался, установил новый аппарат, зажег пламя, набрал воду. Время плавится в присутствии глубокой сосредоточенности. Оно растягивается, так что котелок воды не закипает целую вечность, и сжимается, когда вы проходите сквозь каждый шаг процедуры, пытаясь сделать семь вещь одновременно и без спешки. Я организовал свой разум настолько тщательно, что не тратил ни секунды, но либо этого было недостаточно, либо слишком много.

Синий и зеленый. Я подогрел lacimae dei и порошок драгоценного металла в тигле, пока состав не сжался, затем смешал синий и зеленый в каменной ступке и добавил состав в жидкость. В этот раз пенообразования не было, но появился плотный белый пар, заставивший меня осознать, что погреб без окон вовсе не идеален для моих целей. Я по крупинке добавил vis cerulea. Угол чистой тряпки, опущенный в ступку, окрасился в небесно-синий цвет. Одним шагом ближе к настоящему бессмертию.

Проблема с концентрацией на чем-нибудь одном заключается в том, что ты пренебрегаешь всем остальным. Я был спиной к двери, они зашли в тишине. Я узнал об этом только когда меня схватили.

Капитан сказал, что это было не так уж и трудно. Он разослал патрули с приказом докладывать о странных и необычных запахах. Очевидно меня можно было учуять за полквартала. Проще некуда.

Короткая поездка в закрытом экипаже, меня зажали между капитаном и сержантом, с веревкой, привязанной к лодыжке. Когда мы достигли перекрестка между Белыми вратами и Длинным переулком, я замер, ожидая, в какую сторону мы повернем: налево к зданию стражи, или направо ко дворцу. Мы повернули направо.

— Лучше бы вас привести в порядок, — сказал капитан, когда мы проезжали главные ворота. — Нельзя встречаться с принцем в таком виде.

Я указал на то, что мы вместе были студентами, жили в самоиндуцированном убожестве и деградации. Когда я впервые встретил Фоку, говорил я, он не брился неделю и его туфли были в рвоте. Капитан мне улыбнулся и сказал, что не учился в университете. Он бы хотел, но его отец был часовщиком с шестью детьми. Это, очевидно, поставило меня на место.

Меня раньше не мыли насильно. Я сказал им, что вполне способен и сам, но, подозреваю, им не хотелось позволять мне свободно пользоваться конечностями, если я сбегу. Бритье было неплохим, даже вернуло старые воспоминания. Далеко не первый раз, когда к моему горлу прижимали лезвие, пока меня держали четыре человека. Они облачили меня в простую, чистую мантию почти бежевого цвета со слегка обтрепанными манжетами. Без карманов.

Капитан и его люди довели меня до самого парадного зала, где меня вручили людям гофмейстера. Передав мою веревку, капитан вежливо кивнул и пожелал мне удачи. Я так остолбенел, что не мог ответить.

Когда я впервые встретил Фоку, он, конечно, был никем. На самом деле даже меньше того. Он был двенадцатым в очереди к трону, что означало, у него не было никаких шансов, а его отца недавно казнили за измену. Удивительно, сколько людей могли смотреть прямо на него и не видеть, что он здесь.

Напротив, я был любимым племянником процветающего торговца землей с важными политическими связями, восходящей научной звездой и одним из внутреннего круга в толпе. Я был настолько центральной фигурой, что вы могли отыскать всех остальных, настроив компас на макушку моей головы. По правилам, я никогда не должен был тратить свое драгоценное время и внимание на пустое место вроде Фоки. Но тогда он мне нравился.

Его вышвырнули с вечеринки как раз, когда я пришел. Он был в агрессивно-пьяном состоянии, и причиной его изгнания, как я выяснил позже, было то, что часть его рвоты не попала на туфли, а оказалась на платье хозяйки, от которого он стремился ее избавить, несмотря на все протесты, когда его пищеварительная система предала хозяина. Два лакея вынесли его на улицу — он не касался ногами земли, пиная воздух, словно висельник — и аккуратно бросили в большую коричневую лужу. Он сидел в ней, не знаю, пять секунд; затем он встал, слегка нетвердо, но с определенной врожденной грацией и достоинством, будто кот; затем покачнулся и врезался в стену.

Люди, с которыми я был, прошествовали мимо него с выражениями лиц «не смотри на него, ты не знаешь, где он был». Но он улыбнулся мне — я хорошо его видел в свете фонаря — и его лицо говорило: пожалуйста, не думай обо мне слишком уж плохо, это не самый мой лучший момент. Я усмехнулся в ответ, и он снова рухнул.

В следующий раз я встретил его на одной из лекций Менесфея о Стратилиде. Я терпеливо сидел, формулируя в уме вопрос, который бы безо всяких сомнений продемонстрировал любому наблюдательному свидетелю, что я в десять раз сообразительней Менесфея и как минимум в три раза умней Стратилида. Я наносил последние штрихи, когда старый дурак закончил говорить. Фока встал без промедления и задал именно тот вопрос, что я собирался.

Ну, не совсем тот. Даже близко не столько же краткий или элегантно составленный. Но он заметил те же слабые места в логике, что и я. Менесфей бросил на него взгляд и сказал: «Вообще-то, это не настолько идиотский вопрос, как кажется», а затем приступил к ответу, который мне бы было очень тяжело парировать. Я был благодарен Фоке за спасение и впечатлен тем спокойным, доброжелательным изяществом, с которым он принял избиение. Я спросил нескольких людей, кто этот парень, который задал вопрос, и они мне сказали. Я устроил ему приглашение на вечеринку, куда отправлялся сам, и демонстративно с ним беседовал; мы полчаса проболтали об этическом позитивизме, потом сбежали с вечеринки и отправились пить. У него не было денег, так что я одолжил пол-ангела.

Год спустя началась чума. Она убила девять из одиннадцати предшествовавших Фоке кузенов и моего дядю, который оказался на грани банкротства. На самом деле он был аферистом со значительными способностями, но ограниченным интеллектом; он не предусмотрел изъян в своей схеме, который обрушил бы все махинации на его голову в течение месяца, если бы он не умер раньше. До моих выпускных экзаменов оставалось полгода; у меня был полный сундук одежды, который домовладелец изъял в счет ренты, пять дюжин книг и четыре ангела наличными.

Я не устаю поражаться, насколько адаптивной может быть социальная геометрия. За пару дней из центра круга я превратился в бесконечно далекую от его окружности точку. Я даже не мог подойти к своим старым друзьям достаточно близко, чтобы попросить денег, а нувориша Фоки не было в городе, он уехал в столицу на похороны. Мой наставник, который мной восхищался и ненавидел, устроил меня разнорабочим. Я остался и превратился в невидимку.

И что? Тоже мне проблема. В любом случае я выучил важный алхимический урок: каталитическое воздействие золота на процесс перехода от редкого и драгоценного к шлаку, изменчивость всех вещей. Были и другие вещи, которым я научился: как передвигать тяжелые предметы, как подметать полы, убирать, стоять совершенно неподвижно и беззвучно на протяжении трех часов, чтобы тебя не заметили. Все пригодилось, гораздо полезней в дальнейшей жизни, чем материалы лекций. Я считаю, что мы — сумма всего произошедшего с нами, хорошего и плохого. Конечно, это обычное для алхимика дело — рассматривать людей как компиляцию ингредиентов, скомбинированных и среагировавших в процессе. Суть в том, что если вы упустите один из ингредиентов, даже если — особенно если — он нестабильный или токсичный, вы получите другой результат. Если эксперимент прошел хорошо, значит вы не можете сказать, что определенный ингредиент или процесс был плохим. Если вы закончите с результатом, подобным моему, — ну, хороший и плохой по определению ненаучные термины. Что важно, так это цель эксперимента и можете ли вы ее достичь.

По всем разумным меркам, Фока был успешным экспериментом. Он начал как мусор и закончил чистым золотом в тигле. Другой мог бы отпраздновать свою внезапную, неожиданную трансформацию в наследника скоротечной резней каждого, кто высмеивал и презирал его, когда он был никем; это повлекло бы за собой исчезновение девяноста процентов университета Элписа, одако семья Фоки занималась подобными вещами столетиями, и кажется никто из-за этого хуже о них не думал. Но Фока был не таков. Он простил своих врагов и вознаградил друзей, кроме меня. Не поймите неправильно. Он хотел помочь. Он довольно усердно пытался выяснить, что со мной случилось. Но к тому времени мой наставник умер (чума; Элпис сравнительно мало пострадал, но он был одной из жертв), и никто обо мне не знал, да никого я и не волновал. Я работал и занимался в библиотеке, когда студенты отправлялись в постель или пили, без малейшей идеи, что Фока пытался меня отыскать, пока я не вляпался в неприятности и не был вынужден покинуть город.

История много хорошего скажет о Фоке: как он ограничил власть провинциального дворянства, закончил войну с Аммагином, взял общественные финансы под контроль. По правде говоря, история будет его любить. Не важно с какой стороны власти, у них будет кусочек Фоки, за который они смогут ухватиться и сделать собственным. Оптиматы будут восхищаться тем, как он разрушил власть рабочих гильдий и поддерживал свободную торговлю, в то время, как Стремление будет поклоняться ему за меры по социальному обеспечению и земельные реформы. Они будут бесконечно спорить о том, в чем был его настоящий план, на чьей стороне он был на самом деле, и никогда не приблизятся к правде даже на плевок, поскольку история отказывается признавать возможность великих событий и перемен долгосрочной значимости, произведенных только потому что однажды существовал абсолютный монарх, который попросту не мог определиться. Его намерения всегда были хорошими. В чем он был удачливей своих собратьев-альтруистов, так это в том, что он как-то ухитрялся преследовать добрые намерения, не нанося невосстановимый ущерб всем и каждому вокруг. Правда в том, что он был простофилей, по сути порядочным человеком, рожденным далеко от опасных границ пурпура, он старался чтобы все потихоньку работало, так чтобы ничто не отвлекало его от важнейшей миссии в жизни: открыть или, более реалистично, проспонсировать открытие секрета превращения неблагородного металла в золото. Если я когда-либо закончу свое «Идеальное государство» (начал десять лет назад, заплатили авансом, потратил деньги), я вставлю его где-нибудь в качестве образцового аристократа: человека, который правит хорошо, поскольку он не очень-то и хочет править.

— Привет, Фока, — сказал я.

Он поднял голову от бумаг, которые читал.

— Какого черта это было? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Извини, — сказал я. — Думал…

— Нет, — сорвался он, — ты не думал, вот в чем дело. Проклятье, я написал тебе письмо. А ведь предполагается, что ты умный.

Я сел. Стражнику это не понравилось, но Фока не обратил внимания.

— Понимаешь, — продолжил я. — Я подумал, что ты можешь, ну, обвинить меня…

— Правда? — он смотрел на меня с обидой и злостью. — Сколько мы друг друга знаем?

— Извини, — повторил я. — Я запаниковал, ладно? Случилось то, что случилось, и я просто должен был бежать отсюда, так далеко, как только мог. А потом я подумал, насколько подозрительно это выглядит? Я подумал…

— Ты подумал, я решу, что ты убежал, потому что убил ее? — он покачал головой, словно пораженный, как кто-либо может быть настолько тупым. — Ну, главное, что с тобой все в порядке. Но правда, черт подери, Нино, тебе обязательно было взрывать гребаную стену?

Я воспользовался своей застенчивой улыбкой идиота.