Помоги проекту - поделись книгой:
Вопрос: Сам отдал.
Отец Андрей Лоргус: Совершенно верно. Он отдал за всех и сказал: “Я за вас отдаю”, и поэтому от нас никаких кровавых жертв больше не требуется. Он – Спаситель, но мы – не спасители. Поэтому для христианского понимания меры любви, меры жизни смерти больше быть не может. Вы можете с этим не согласиться, такова моя точка зрения.
Второе, что касается нейрофизиологии. Действительно здесь есть очень много важных моментов и исследований. Нейрофизиологов я чрезвычайно уважаю при одном только условии: если мы к человеку относимся как к личности, то тогда все отношения к человеку, как к животному, как к системе, чрезвычайно сложной системе с точки зрения нейрофизиологии, физиологии – будут уже как бы вторичны. В первую очередь, человек – личность. Вы употребили очень важный термин – индивидуальность. Да, индивидуальность – это природа. А личность – это не природа. С тех пор, как сформулировано это положение Владимиром Николаевичем Лосским с христианской точки зрения, личность не есть природа, мы должны различать индивидуальность – это природа и тут вся физиология… простите, я отвечаю.
И еще по поводу зависимости. Вы говорите, что зависимость – самое прекрасное, что есть; а я говорю: любовь – самое прекрасное, что есть. Видите, у нас разные точки зрения. Имеет право на жизнь. Почему бы и нет? Спасибо. Пожалуйста, еще.
Ольга Красникова: В психологии есть очень хороший термин «привязанность». То есть, привязанность – это как раз то, что приветствуется в человеческих отношениях, но и привязанность тоже бывает стабильная, спокойная, а также она бывает невротическая. Если мы начинаем опускаться в такие профессиональные тонкости, то здесь нужно читать лекцию по всем типологиям, классификациям и т.д. Мы попытались обобщить этот взгляд и, на мой взгляд, дали достаточно полное определение, что мы в данной конкретной лекции понимаем под зависимостью.
Отец Андрей Лоргус: Пожалуйста, еще вопросы.
Вопрос: Представляться нужно? Юртайкин Виктор, кандидат психологических наук, доцент. Скажите, пожалуйста, я помню начало 90-х годов, когда стала возникать так называемая христианская психология. Я опять попал в такое место, где это слово все время произносится. Вы могли бы сформулировать более четко и определенно, что это такое, в отличие от христианской социологии, если таковая есть? И может ли быть таковая? В чем специфика христианской психологии в отличие от вообще психологии? Может быть христианская психология восприятия? У меня 3 вопроса.
Отец Андрей Лоргус: Вопрос в определении христианской психологии. Христианская социология... не знаю, может ли она быть или не может быть, потому что я психолог, а не социолог, так что на этот вопрос ответить не могу. Что касается христианской психологии, то, действительно, в начале 90-х ответить на этот вопрос было сложно. Сейчас в той или иной степени нам легче, и определение все-таки есть.
Первое: христианская психология (разумеется, ее корни в богословской антропологии) исходит прежде всего из того, что человек есть личность, но личность в самой психологии и в христианской психологии тоже не определяется, потому что это есть понятие богословское.
Чем оно отличается от классического психологического? В классической психологии принято понимать личность либо по Фейербаху и Марксу, как совокупность общественных отношений и, стало быть, тогда личность есть некая проекция социальных научений, связей, штампов и т.д., либо как развитие биологической системы. Тогда это, в общем-то, не очень понятно откуда происходящее. Для христианской психологии, прежде всего, личность есть сверхъестественное явление, но в психологии оно проявляется, как личность уже в том психологическом понятии, которое известно в гуманистической экзистенциальной традиции, а вовсе не в советской. Далее, человек есть с христианской точки зрения, творение Божие, а не продукт эволюции. Да, вы спросили, может ли быть христианская психология восприятия. Нет, потому что психология восприятия, ощущения, памяти, внимания изучает как раз проявления личности. Они не имеют отношения к тем глубинам личности, о которых говорим мы.
То есть, христианская психология – прежде всего психология личности и психология глубинных отношений. Вот, пожалуй, коротко.
Вопрос: Может быть, не называть это психологией, а той же самой антропологией или какой-то другой взять термин, потому что это путает, на самом деле? Теперь второй вопрос более конкретный: допустим, я зависим от конкретного человека. Если я приду к вам с просьбой помочь мне как-то скорректировать свою зависимость, вы сможете это сделать операционально? То есть, у вас есть некоторый инструментарий, который позволяет обращающемуся человеку, вводя его в психотерапевтическую или какую-то ситуацию, постепенно выводить его из этого состояния, делать его свободным и т.д.? И тут же рядом же вопрос: кто обращается к вам? Это пара обращается или один человек? Кто инициирует обращение?
Отец Андрей Лоргус: Вы сказали очень важную фразу «операционально». Нет, с христианской точки зрения нельзя человеку операционально помочь, потому что это значило бы, что человек есть объект, а мы с ним что-то проводим, то есть, мы используем инструменты. Нет, с христианской точки зрения таких инструментов быть не может, человек может сам выйти из состояния. Мы можем в этом ему быть путеводителями. Мы можем в этом ему быть помощниками, сопровождающими этот его путь, если он захочет. Если вы придете, если вы захотите, вы путь этот найдете, мы только будем сопутствовать вам в этом и покажем, как это можно было бы сделать.
Что касается созависимого. Приходят и пары, приходят и в одиночку. Есть и такие, и такие методы работы, но вы это знаете не хуже меня.
Вопрос: Последний вопрос: не кажется ли вам, что это рассуждение, особенно это касается Ольги Михайловны, как бы немножко это все утрировано? Я вспоминаю, я уже не очень молодой человек, свою молодость, когда была переведена книжка Спока, хотя это был врач, не терапевт и т.д., и все это имело свои результаты в конечном итоге. Я бы сказал, не очень положительные. То есть, какая-то, понимаете, крайность одна и крайность вторая, а может быть, все это где-то посередине находится, без этих крайностей? Если брать, например, то же самое христианство, Бог же и любит, и запрещает. Он любит и в Своей любви Он говорит: «этого не кушай», «туда не ходи», «делай это». Точно указывает. Понимаете в чем дело? В этом проявляется Его любовь. Я как-то с трудом себе представляю ситуацию, чтобы я любимому человеку или своему ребенку, не сказал бы: «не делай этого» и не оградил бы, если нужно.
Ольга Красникова: Я говорила о том, что попустительство так же вредно, как и контроль. То есть, любовь, естественно, ищет некий гибкий средний путь.
Отец Андрей Лоргус: Представьте себе, что психолог на приеме говорит, подобно тому, как говорит Евангелие или как говорит книга правил: «туда не ходи и этого не делай». И зачем это тогда? Тогда достаточно священника или проповедника, или достаточно книги законов, в которой написано, куда не ходить и чего не делать. Задача психолога в другом. Я сейчас метафорически [выражаюсь]. Ты знаешь заповедь, ты знаешь, чего нельзя делать, но ты одновременно знаешь, что ты свободен, и теперь ты оказываешься в осознании ситуации выбора. Задача психолога, прежде всего, помочь человеку в этой ситуации осознать, что он свободен, и, может быть, в первый раз в жизни не отказаться от права выбора, от свободы, потому что она пугает. Очень многие люди отказываются от свободы, прячась в стереотипы, в традиции, в запреты, «мне мама не велела» или еще что-нибудь, потому что страшно, потому что осуществить акт выбора свободы – это действительно риск.
Психолог не толкает и не удерживает, он только помогает человеку справиться с этим состоянием и, может быть, заглянуть на шаг или на два вперед: а что будет, если он пойдет так и так. У психолога такая возможность есть. Это не пасторский метод, потому что пастырь не занимается упражнениями или не разбирает ситуации, хотя пастырь говорит о свободе и одна из задач пасторских – научить человека свободе. Так же, как и у родителей, кстати говоря. Родители, отец и мать, сочетают в себе эту педагогическую задачу, психологическую задачу. Они говорят ребенку: «если ты туда пойдешь, если ты засунешь пальцы в розетку, если ты возьмешься за острие ножа, ты поранишься». Что будет с тобой, я могу тебе рассказать, можешь сам попробовать, но это будет беда. Я только не дам тебе сделать то, что лишит тебя всякой возможности. Я не дам тебе себя покалечить. То есть, я поставлю перед тобой границу. Не потому что я не хочу, чтобы ты получил этот опыт, а потому что у тебя потом такой возможности уже не будет. Но я говорю тебе об этом и в свое время объясню тебе, почему так нужно поступать.
Самое замечательное, что ребенок очень хорошо осваивает запреты, а потом их не отдает. Тогда у родителя возникает гораздо более сложная задача, чем воспитать в ребенке запреты: вывести на дорогу и даже, скажем так, подтолкнуть его: «Теперь иди сам». Я привожу в пример такую ситуацию из фильма «Они сражались за Родину». В первой части этого фильма главный герой, которого играет Шукшин, приходит просить ведро воды у женщины-казачки. Она ему говорит: «я бы тебе дала сейчас этим ведром», а он ей: «что же, мамаша, так жестоко?», она говорит: «как вы можете бежать и нас тут бросать? Если бы мой сын, а у меня их трое на фронте, пришел бы сейчас и сказал, что мы отступаем, у нас не получается или мне страшно, я бы такого ему дала и сказала бы: иди, сынок, и защищай». Это как раз замечательный, на мой взгляд, образ матери, которая учит сына не прятаться, не защищает его, хотя сердце у нее разрывается от боли, а делает то, что она может сделать как мать и направить его туда, к тому новому, страшному, рискованному опыту, но опыту защиты и воспитания мужчины. Этот образ матери для меня очень глубокий, значимый и с пасторской, и с психологической точки зрения. Простите, что я так долго отвечал на ваш вопрос. Пожалуйста, еще.
Вопрос: Я бы хотела получить какой-то комментарий из практики, из жизни, скажем так, супружеской пары.Есть, допустим, семья, дети, но однажды муж приходит и говорит: «ты знаешь, я устал, мне надоели вся эта жизнь, вся эта ответственность, я хочу быть свободным». В чем здесь любовь? Дать ему эту свободу или удерживать?
Отец Андрей Лоргус: То, чего мы здесь делать не можем точно, это консультировать. Поэтому разговор о конкретной ситуации и о конкретных шагах здесь, конечно, невозможен. Одно можно сказать, что если психолог позволяет себе давать советы, то всего ему из специальности уйти. Тем более, если эти советы касаются брачной жизни. Ни священник, ни психолог не имеют права двум людям, любящим друг друга и желающим или уже живущим в браке, давать совет: оставаться в браке или уходить. Это решение двух и только двух.
А что касается терапевтической ситуации, опять же, правильно коллега сказал, все зависит от того, кто придет. Придут ли они вдвоем с просьбой сохранить брак или придет один с ситуацией, что он дальше так жить не может. Я вам должен сказать, что запрос, как мы это называем в психологии, «дальше так жить не могу», всегда содержит в себе несколько вопросов, на которые у самого человека есть какие-то ответы. Тут терапевтически возможны самые разные варианты. Главное – не решать за человека, а показать, что выходы у него есть и что ключ от замочка всех проблем лежит у него в кармане. Наша христианская убежденность – в том, что человеческая личность несет в себе залог всех решений, только человек может не знать об этом. Я не отвечаю на ваш вопрос, потому что вопрос индивидуальный, конкретный, для терапевтической беседы. Не для аудитории.
Это не та свобода. Свобода от брака? Понимаете, в чем дело: если один из супругов решается на разрыв отношений, то он, прежде всего, должен понимать, что он берет на себя ответственность инициатора разрыва. Хотя, может быть, он на это спровоцирован. Второе: если человек совершает некий выбор, он понимает или должен понимать, что на него ложится ответственность. В общем, тоже не задача психолога нагружать его ответственностью или еще чем-то, но мы с этим работаем, конечно. А как можно говорить о том, почему человек хочет уйти из отношений? Вы тоже предлагаете на аудиторию говорить об этом? Или вы знаете, почему он уходит? Видите, этот разговор невозможен в аудитории.
[комментарий из аудитории неразборчиво]. Это не та свобода и ответственность. Разрыв отношений – это не свобода. Это может быть еще худший вариант ответственности, потому что супруги, которые не завершили своих отношений и разводятся, не получают свободу. Отношения продолжаются только в превращенном виде. Уже последний вопрос. Пожалуйста.
Вопрос: Понятие свободы, конечно же, очень связано с понятием любви. Если любишь человека, то нельзя ограничивать его свободу. С другой стороны, все здесь подтвердили, что если ты видишь, что человек совершает опрометчивый шаг, не сказать любимому человеку об этом нельзя, это равнодушие. Внутреннее ощущение, когда любящий человек сделал все, чтобы предостеречь любимого человека, но любимый человек не прислушался, ощущение внутренней боли. Ты уже не мешаешь ему, но если в тебе живет эта внутренняя боль, это зависимость или нет? Когда мать отпускает ребенка… мне бы просто хотелось прочертить границу между любовью дающей и зависимостью. Где эта грань? Мне бы хотелось понять. Когда человек испытывает эту боль, он зависим или нет?
Отец Андрей Лоргус: Нет. Боль не является признаком зависимости. Боль может быть и вне зависимости, и в любви она может быть, и в зависимых отношениях. Грань между любовью и зависимостью найти очень трудно, и она часто прячется в глубинах человека, и только вместе с человеком можно найти это. Тут главное понять, что такое зависимость, тогда нахождение этой грани не так важно определить. Когда человек теряет любимого, если он в зависимости от него, он умирает, ему кажется, что он умирает, как умирает ребенок маленький, когда отлучается от матери. Первая мировая, а потом и Вторая мировая война показали, что дети, лишенные матерей, умирают. Я это могу засвидетельствовать собственным опытом пасторским. Я прослужил 13 лет в психоневрологическом диспансере и знаю, что дети, лишенные матерей, или тех, кто хоть мало-мальски их заменял (нянечки, медсестры), попадая в ситуацию, когда к ним сутками никто не подходит, умирают. Ребенок зависим по возрасту. Это нормально для маленького ребенка. Но взрослый не таков, взрослый может выжить. Потеря любимого – это тяжелая катастрофа, тяжелое горе, но не причина гибели. Поэтому если человек, когда от него уходит любимый, чувствует, что он умирает, то это, скорее всего, признак зависимости. Или когда говорит: «если ты уйдешь, я умру», – это типичный разговор. Когда человек по-настоящему любит и понимает, что да, если ты уйдешь, мне будет очень плохо и трудно, но я буду жить, вот это скорее любовь. Когда мы говорим о конкретном случае, это надо всегда разбирать, а в общих чертах это примерно так.
Мы действительно должны заканчивать.
Ольга Красникова: Тут записка организационного характера. Когда следующая встреча? У нас планируется 4 встречи. Сегодня первая. Встречи эти будут проходить здесь по вторникам в 7 часов. 29-го января, 5-го февраля и 12-го февраля здесь же в 7 часов вечера. Темы: во-первых, вы можете готовить свои вопросы, мы можем ориентироваться на ваши вопросы. Следующая встреча у нас посвящена теме «Как относиться к любви к себе». То есть, это грех, эгоизм или... многоточие. На эту тему мы хотели порассуждать. Третья встреча – это тема «Любовь и ответственность». Личная ответственность, ответственность в отношениях. То есть, те вопросы, о которых мы сегодня говорили, будут более подробно освещены. И четвертая встреча это различные «аномалии» любви. То есть, какие-то искажения любви, слепая любовь, прерванная любовь. И очень важная тема «Благодарность как основная составляющая любви». Спасибо большое за внимание.
Лекция 2
Дорогие друзья! Мы начинаем вторую встречу, посвященную теме “Любовь и зависимость”.
В первую очередь хочу начать с представления нас, что я не сделал в прошлый раз. Возможно, вы уже знаете, кто мы, но для тех, кто пришел в первый раз, начну с представления.
Ольга Михайловна Красникова - выпускник факультета психологии МГУ, психолог-консультант с большим стажем индивидуальной и групповой работы, имеющая разнообразные степени и квалификации (образовательные программы по психотерапии и смежным дисциплинам). Проработала в Российском православном институте святого Иоанна Богослова на факультете психологии 4 года, вела там множество разных курсов, заведовала психологической консультацией, сейчас представляет ресурсно-образовательный центр “Собеседник”. Руководитель образовательных программ, и, в том числе, образовательной программы помощи волонтерам, медикам, психологам, которые работают с людьми, живущими с ВИЧ (ЛЖВ).
Я - священник Андрей Лоргус, выпускник факультета психологии МГУ 1982 года, кафедры инженерной и психологии труда; выпускник Московской духовной семинарии 1992 года. Работал в издательском отделе Московской Патриархии. С 1996 года преподаю христианскую антропологию в Российском православном институте святого Иоанна Богослова. Декан факультета психологии, один из его учредителей и организаторов. Вернулся в психологию с 2002 года, в тот год и организовал этот факультет, хотя и до этого читал отдельные курсы по психологии. Сейчас, помимо лекционной работы, веду индивидуальный прием, и как священник, и как психолог, работаю консультантом. И, кроме того, естественно, служу: на сегодняшний день я уже год служу в храме Святителя Николая на Трех горах.
У нас лежит записка, поданная в прошлый раз, и в ходе сегодняшней лекции я постараюсь на нее ответить. Она входит в сегодняшнюю тему, а вопрос тут о том, что представляет собой зависимость от любимого. В ходе лекции я ее прокомментирую и немного перефразирую, чтобы ответить.
Вопрос о том, что такое христианская психология и существует ли она, каково ее место, - это будет тема круглого стола, который состоится в рамках Рождественских чтений на факультете психологии МГУ, сейчас я на него не буду подробно отвечать.
Мое утверждение как психолога и как богослова, в том, что христианская психология существует. Я и мои коллеги в ней живем уже несколько лет плотно, а именно, и в сфере высшего образования, и в сфере повышения квалификации специалистов, и даже переквалификации. Для нас это работа и научная, и письменная (тексты), и практическая (консультативная, групповая, выездная, и т.д.). Все это наша практическая деятельность, в которой мы живем, трудимся. То есть христианская психология для нас - это непосредственное поле нашей деятельности.
Если попытаться в нескольких словах сказать о том, чем отличается христианская психология от классической, то это крайне трудно сделать. Но я попытаюсь это сделать, чтобы дать небольшое введение в наш предмет.
Правильно был поставлен вопрос: существует ли христианская психология восприятия? Точно так же можно поставить вопрос: существует ли христианская психологическая теория памяти или внимания? Конечно же нет. Надо иметь в виду, что классические разделы психологии остаются таковыми, и переосмысливать их с христианской точки зрения нет необходимости.
Но в таких разделах как психология личности, социальная психология, возрастная и детская психология - тут могут быть пересекающиеся темы. И, самое главное, здесь у христианской психологии иной методологический базис. Христианская психология основывается на богословских подходах к таким категориям как человек, душа, личность, семья, род, сознание, опыт, совесть, бессознательное, сверхъестественное, противоестественное и т.д. Эти категории христианская психология и понимает иначе, а некоторые из них (напр., душа, сверхъестественное) и вводит в психологию. То есть в классической психологии таких категорий нет и быть не может. Чтобы они были введены в психологию, требуется синтез на уровне метафизического знания, на уровне сопряжения, сходства, сближения философии и богословия. Это само по себе очень трудно, это является предметом дискуссий, которые продолжаются многие столетия в европейском сознании, и продолжаются до сих пор. Поэтому нельзя сказать, что ответы на эти вопросы уже даны. Они продолжают вырабатываться. Но мое глубокое убеждение, что эти ответы потихонечку формулируются. И никто сейчас не требует ответа на вопрос, нашла ли уже философия общий язык с богословием, - это в процессе, но это идет. Для философов это естественная работа в поле богословия, а для богословов - в поле философии. И они между собой находят общий язык. Я думаю, что и для нас, классических психологов и психологов христианских, найти такой общий язык тоже представляется вполне возможным. И только со стороны многих экспериментальных психологов, психологов-естественников, социальных психологов, которые были воспитаны десятилетиями на идеологическом базисе советской философии, представляется нежеланным (а не невозможным) увидеть пути соединения классической психологии и христианской психологии. На мой взгляд, эта возможность соединения есть. И мы в этом направлении давно уже работаем. С 1993 года в рабочем порядке идет этот диалог, который сам по себе является свидетельством того, что это возможно.
Итак, чем же отличается христианский психологический подход от классического? Я возьму только одну категорию, которая для нашей сегодняшней темы имеет главное значение, - личность. Можно сказать так, что сама психология понятие личности не разрабатывала и не вводила. Это категория, собственно говоря, не психологическая. И она заимствована психологией, как и многие другие категории, из философского опыта. Категория личности появляется в европейском сознании именно в философском поле. Но философией она в свою очередь была заимствована из богословия, во времена еще Фомы Аквинского, а потом и Декарта.
Таким образом, для психологии категория личности не собственная. И поэтому психология всегда оказывается в зависимости от того, на каком философском базисе основывается тот или иной подход к понятию личности. В принципе, в классической и постклассической психологии на сегодняшний день таких подходов существует три:
1. Личность есть продукт общественного и исторического развития. Этот подход сформулирован Фейербахом и Марксом, а в психологии воспринят Выготским и Леонтьевым в достаточно категоричной, марксистской форме (так называемая культурно-историческая теория Выготского).
2. Биологический подход, в котором понятие личности есть усложненное понятие организма, в той или иной степени. Этого подхода до сих пор придерживается большее число исследователей в психологии. То есть личность есть некое усложнение психической организации человека. Это, по сути, эволюционистский подход, но в нем преобладают биологические представления.
3. Экзистенциально-гуманистический подход. Мартин Бубер, Макс Шеллер, Виктор Франкл, Карл Роджерс и др. В общественно-историческом подходе природой человеческого “я” являются социальные отношения, воспринятые психикой. В биологическом подходе есть некое усложнение и системность, как современные психологи это выводят. А в экзистенциально-гуманистическом подходе появление “я” есть феномен взаимодействия с другой личностью. Мартин Бубер буквально говорит о том, что “я” тогда лишь только находит себя, когда встречается с другим “я” - с “ты”. И вот в этом сопряжении “я” и “ты” рождается человеческая личность. Подобное мы можем найти не только у Мартина Бубера, но и у многих послевоенных европейских психологов, переживших катастрофу человеческой личности в целом.
В христианской психологии источником человеческой личности является Бог. Причем личность - это не тварная сущность, какой является душа. Душа и личность - разные вещи, и путать их нельзя. Личность есть дар Божий, это есть образ бытия, который человеку дан, по образу и подобию Бога. Именно потому, что так сложно определить понятия образа и подобия, чрезвычайно сложно на психологическом поле начинать разговор о личности. Но надо иметь в виду, что психология со своими специфическими инструментарием и методологией не может задать понятие личности только на своем психологическом поле.
В христианской психологии понятие личности восходит к богословскому понятию ипостаси. Это целая тема, о которой в курсе моих лекций для студентов выделены 2-4 лекции, пары. Поэтому я не буду говорить здесь об этом подробно. Коротко скажу, что человек обретает свою личностную подлинность в Боге, и в Боге познает свой первообраз, а именно, в личности Христа. Это, собственно говоря, и есть результат троичного, халкидонского догмата, результат развития богословия. которое открыло понятие ипостаси, в частности, ипостаси Христовой. А затем уже оно было привнесено в антропологию из христологии. Христианская антропология христоцентрична, как говорят богословы, потому что основана на учении о природе и ипостаси Христа. Различение природы и ипостаси, произошедшее на Первом и Четвертом Вселенских соборах, и дало основу христианскому богословию заговорить о личности. Затем понятие ипостаси было перенесено из богословия в философию, и так возникла тема личности в европейской философии.
Когда мы говорим о личности в психологии, мы должны иметь в виду ее тайну, тайну богословскую. Поэтому на вопрос о том, что есть или кто есть личность, психология не отвечает. Это вопрос, который уместно задавать в богословии, но и богословам отвечать на него крайне трудно. Последний вразумительный ответ богословия в лице Владимира Николаевича Лосского достаточно антиномичен: личность не есть природа человека. И с этим определением трудно дальше что-либо сделать, но с этим приходится мириться, потому что таков ответ.
В психологии личность обнаруживается в двух вещах. Во-первых, она обнаруживается как механизм и как процесс. А во-вторых, она обнаруживается как дар, как то, что присуще человеку. Причем тайну этого априорного бытия личности в человеке, в ребенке, психолог обнаружить не может. То есть, прикоснуться к ней может, а открыть ее, обозначить ее не может. Да, психологу в классической, экспериментальной психологии очень трудно ужиться с таким введением понятия личности, с таинственным. А для христианского понимания это вполне органично вплетается в ткань самой дисциплины.
Категория личности в христианской психологии сопряжена с тем, о чем мы говорили в прошлый раз: в первую очередь, с категориями свободы, ответственности, радости, счастья, энергии, творчества, знания, духа и, конечно, любви и межличностных отношений. Естественно, что в нашей теме любви и зависимости чрезвычайно важно определить и понять, что же из христианского понимания личности здесь уместно и подходит больше всего. Я думаю, что прежде всего мы должны поставить вопрос о том, что личность человека непостижима ни для кого, в том числе и для ученого, но постижима только для самого человека. То есть, личность открывает сама себя, и открывает не во внешнем поле (изучения, эксперимента), а внутри себя. И для личности ее бытие априорно. И только надо человеку как бы вывернуться наизнанку, спуститься в ад собственного небытия, которое человеку представляется как субъективное, чтобы поставить перед собой вопрос: а вообще, существую ли я? То есть, лишиться того априорного знания своего самотождества, своего бытия. Такое с христианской точки зрения возможно только потому, что человек, впадающий в грех, живущий в грехе, приходит к отрицанию своей жизни, отрицанию своего бытия. То, с чем нам, пастырям и психологам, приходится очень часто встречаться, когда человек заявляет: “Я не хочу жить, я хочу умереть. И вообще, кто я такой? Почему я имею право на бытие? Может быть, я - червь, я - прах, я - ничто? Может быть, я - самое мерзкое существо, которое только существует?”. И это не красивые фразы, а то, с чем пастырю и психологу приходится часто не только встречаться, но и работать.
Поэтому и сегодняшняя наша тема выходит именно на этот уровень: как связано зависимое отношение между людьми с признанием в себе своего “ничтожества” или с признанием в себе своего достоинства.
Христианское понимание личности основывается на том, что человек создан по образу и подобию Божию. И в последней инстанции, в пределе, находит обоснование своей личности в Боге. И нет никакой другой инстанции, которая могла бы ему не то чтобы подтвердить или гарантировать, а дать ощущение причастности к такой Личности, которая существует безусловно. Потому что сколько бы мы не искали в себе самих, в своей личности, подтверждения своего бытия, пусть даже условного, мы всегда выходим за пределы в поисках чего-то более надежного и прочного. В силу своей греховности человек в самом себе не может убедиться и получить это подтверждение. И тогда ему нужно внешнее: либо внешний авторитет, который погибелен, либо самоутверждение через другого, точно так же погибельное для человека, либо самоотрицание, не менее погибельное, либо условное соглашение о том, что личность есть что-то. Это то, против чего выступал Лосский: личность не есть “что-то”, она есть всегда “кто”. Но тогда человек обречен искать внутри себя то, чего не может найти в себе. Есть только одна возможность у человека, и она всегда есть, она многократна - найти подтверждение бытия своей личности в Боге. И это единственный шанс, который есть у человека. Таково наше представление.
Но проблема заключается в том, что эмпирически это непостижимо. Нельзя провести над собой эксперимент, то есть, конечно, можно провести, но результата он не даст. Нельзя себя вывернуть наизнанку, потому что сколько бы человек ни искал в себе своего “я”, он всегда будет находить “нечто”, а не “я”. А “я” всегда останется сторонним наблюдателем того процесса, который он будет совершать.
И вот тогда человек приходит к ощущению и переживанию своей пустоты, своего ничтожества, своей никчемности, своего вакуума. Но эта пустота - мнимая, потому что на самом деле душа - живая, и, стало быть, личность там есть. И в поисках относительного самоутверждения он тогда начинает искать опору в других, что ведет к зависимости. То есть то, о чем мы говорили в прошлый раз. И для того, чтобы понять, что есть для человека опора, в психологии уже несколько десятилетий (как минимум два, а то и больше, если брать западную, экзистенциальную, гуманистическую традицию) существует несколько понятий. Прежде всего, это понятия самоценности и самоотношения, которые в значительной степени опираются на христианскую традицию. Достаточно назвать таких авторов как Боулби, Вирджиния Сатир и многих других, отечественных, о которых Ольга Михайловна будет рассказывать.
То есть в экзистенциальном направлении психологии давно появилась категория самоценности человека, как переживания своей безусловной значимости, своей безусловной ценности и своего достоинства. Но это не мысль, не теорема, это - ощущение и переживание его. Это экзистенциальное событие себя, самоотношение. И это самоотношение и самоценность в современной психологии уже являются достаточно признанными. Это, с нашей точки зрения, очень хорошо опирается на христианскую традицию, в которой понятие самоотношения обосновано бытием Божиим. Тут можно сослаться на Карсавина, Бердяева, Климента Александрийского, владыку Антония, на нескольких философов и психологов, работавших уже в экзистенциальной и гуманистической традиции, в которой это - фундамент личности, не зависящий от культуры, воспитания и социальных отношений.
На этом я заканчиваю теоретическое введение и передаю слово Ольге Михайловне, которая расскажет о значении самоценности в психологии и о том, как она понимается на сегодняшний день.
Что такое самоценность? Зачем она нужна и когда она возникает? Как она формируется, формируется она или развивается? Очень много вопросов на эту тему и очень много ответов, сколько авторов, столько и ответов. То есть, понятие одно, но в психологии есть такая проблема, что одно и то же понятие разными авторами трактуется совершенно по-разному. Мы придерживаемся гуманистической и экзистенциальной школы (Вирджиния Сатир, Карл Роджерс). Но тем не менее, и с ними мы не во всем согласны. В чем наше несогласие? Они считают, что источником самоценности, источником ощущения человеком ценности своей жизни являются другие люди и окружающий мир. То есть человек понимает, что он ценен, только в отношениях с другими. А мы полагаем, что ощущение самоценности появляется гораздо раньше, оно дано человеку изначально в момент его сотворения, в момент сотворения его души. Как только появляется личность (а личность появляется в момент зачатия), в этот же момент появляется и предрасположенность к ощущению собственной ценности и к ощущению ценности своей жизни. А дальше в зависимости от условий (какая семья, желанный ребенок или нет, какие отношения у папы с мамой, рождается ребенок в полной семье или не в полной, в какие условия он попадает, когда рождается) самоценность будет развиваться в лучшую сторону, или она в своем развитии затормозится.
Давайте сравним традиционный психологический взгляд и взгляд, который мы предлагаем. В традиционной психологии уровень самоценности у новорожденного равен нулю, и дальше в зависимости от условий самоценность либо развивается, либо не развивается. Здесь имеются в виду такие условия: рада ли мама ребенку (потому что, если ребенок нежеланный или от нелюбимого мужчины, то мама, когда смотрит на этого ребенка, не будет излучать радость, добро и теплоту), либо мама в послеродовой депрессии, либо мама через две недели после родов вышла на работу, и ее нет рядом с ребенком, а есть бабушка или няня. Почему должна быть мама? Потому что с мамой физиологическая связь, потому что когда мама берет новорожденного ребенка на руки, ребенок слышит то же самое сердцебиение, тот же самый ритм дыхания, который он ощущал в утробе матери. Бабушка, равно как и няня, ему этих физиологических условий обеспечить не может. Поэтому эта связь с матерью очень тонкая, и ее нельзя недооценивать. Бывают и другие варианты неблагополучного развития: когда мама в депрессии; мама пишет диссертацию; мама конфликтует со свекровью или с мужем. То есть мама отвлечена от ребенка эмоционально. Либо, что очень часто бывает, мама просто эмоционально закрытая в силу воспитания, своего детства. Сразу хочу сказать, что я ни в коем случае не осуждаю этих матерей, потому что это не их вина, это их беда, так сложилась их жизнь, и они нуждаются в помощи, а не в осуждении. И такая мама рада бы свои чувства ребенку показать, но у нее нет таких умений, навыков.
Так вот, в традиционной психологии считается, что если ребенку с мамой повезло, то у него будет счастливая дальнейшая жизнь, а если не повезло - то он обречен. Но тогда у меня как у христианского психолога возникает вопрос: а где здесь свобода выбора и где здесь место Богу? И как можно объяснить те факты, что люди с очень тяжелым детством (а мы их знаем достаточное количество) в какой-то момент своей жизни выходят на очень высокий уровень духовного развития и демонстрируют такую любовь к жизни, имеют внутри себя такое мощное ощущение ценности собственной жизни, что они светятся изнутри, и рядом с ними окружающим очень легко, тепло. На мой взгляд, традиционная психология на эти вопросы ответить не может. А мы предполагаем, что самоценность изначально дана, она у ребенка ровно на том уровне, на котором и должна потом находиться. То есть, ценность жизни человека безусловна и не зависит от того, умный он или глупый, есть у него образование или нет, здоровый он или больной, красивый или некрасивый. И радость от жизни, и благодарность за жизнь - это тоже безусловные вещи. Если у человека тяжелые события в жизни, случилось какое-то горе, несчастье, все равно его жизнь имеет ценность. Вот это ощущение в человеке, ребенке заложено изначально. А далее, в зависимости от условий, в которые ребенок попадает, эта самоценность будет развиваться на должном уровне либо изменяться в негативную сторону, то есть в отрицание ценности собственной жизни.
Вирджиния Сатир говорила, что когда к ней приходит человек с какой-либо проблемой, первое, с чего она начинает свою работу с ним, - это работа с самоценностью. Потому что самоценность - это призма, через которую человек воспринимает весь мир, себя в этом мире, других людей, свои взаимоотношения с этим миром и с другими людьми. Соответственно, если эта призма искажена, если она мутная или изогнутая, то и весь мир человеком воспринимается искаженно, и человек не может адекватно реагировать на этот мир, и, в частности, на себя в этом мире тоже. То есть, человек и на себя смотрит через эту же искаженную призму.
Базовая самоценность формируется у детей приблизительно до полутора лет, причем она формируется именно как ощущение, потому что до полутора лет у ребенка сознание еще не очень включено: он осваивает манипулятивные навыки, чуть-чуть начинает осваивать речь, но мышление у него еще недостаточно развито, чтобы понимать. Но зато все невербальные проявления (мимика, жесты, интонация) он чувствует очень хорошо. И исходя из этой информации он делает для себя хоть и бессознательные, но выводы. А выводы какие? Если ребенку говорят: “Скушаешь кашку, тогда тебя мама будет любить, а не скушаешь кашку, тогда мама тебя любить не будет и скажет папе, и он тебя еще за это поругает”, то ребенок делает вывод, что любят только тех, кто хорошо кушает. А если ребенку сегодня кушать не хочется, он плохо себя чувствует или просто нет аппетита, то получается, что он уже любви недостоин. Значит, в следующий раз ребенок, чтоб заслужить мамину любовь, будет давиться, но эту кашу съест. Или родители говорят: “У соседского мальчика зубки уже прорезались, а у нашего еще нет”, и смотрят недовольно на своего ребенка. Ребенок еще не понимает, о чем речь, но чувствует, что он сделал что-то не то, чем-то не угодил. Он еще не знает, но тем не менее это ощущение в нем закрепляется. Я имею в виду сравнение.
Итак, мы назвали условие и сравнение, а еще есть оценка, то есть “хороший-плохой”. Казалось бы, я говорю “хороший мальчик” - ну и замечательно. Почему же это может ранить ребенка? А потому, что он сегодня хороший, а завтра я его могу назвать плохим, так как присваиваю право его оценивать. Но имею ли я право оценивать личность? И почему я принимаю решения в конкретных случаях “хорошая личность - плохая личность”? На самом деле, я могу оценивать только поступки человека, но не личность.
Таким образом, у нас получается несколько моментов, из-за которых ощущение самоценности ребенка начинает снижаться: условное, оценочное и сравнительное отношение. Если родители оценивают, ставят условия и сравнивают, ощущение самоценности у ребенка, как правило, снижается: “Я сам по себе ничего не значу, а значу при условии, что соблюдаю все эти ожидания, соответствую требованиям”.
Давайте послушаем, как мы с вами говорим: “Чего он добился? Что он из себя представляет? Кем он стал?” На мой взгляд, самая чудовищная из этих фраз - “Что он из себя представляет?” Почему человек, личность богоподобная и Богом созданная, должна что-то из себя представлять? И самое сложное для человека (и в моей личной жизни, и в моем психологическом опыте консультирования) - это быть самим собой. То есть, стать “кем-то”, представлять из себя “что-то” - этому нас учат, и это у нас получается неплохо. Но вот быть самим собой и подтверждать ценность собственной жизни - это достаточно сложно.
На что влияет базовая самоценность? На то, как будет дальше развиваться ребенок и в плане интеллекта, и в плане личности, и в плане общения. В первую очередь мы должны сказать о самооценке. Чем отличается самооценка от самоценности (самоотношения)? Самооценка появляется позже, когда ребенок уже начинает соображать, то есть где-то около трех лет, и когда ребенок в состоянии оценить и понять оценку другого человека (как оцениваются его действия, поступки, он сам). И самооценка, в зависимости от того самоотношения, которое развилось у ребенка до полутора лет, может быть адекватной либо неадекватной.
Адекватная самооценка формируется у ребенка, у которого есть ощущение, что он сам, такой, какой он есть, - безусловная ценность. Это внутреннее ощущение позволяет ребенку принимать свои сильные и слабые стороны. Я умышленно говорю “сильные и слабые стороны”, а не “достоинства и недостатки”, так как человек вправе какие-то свои стороны просто не развивать, не иметь к этому склонности, и не расстраиваться от этого. Если у человека есть музыкальный слух - это его сильная сторона, но не достоинство, так как его заслуги в этом нет. То есть, мы более терпимо относимся к своим слабостям, не “грызем” себя за это, не пытаемся бороться. Например, если склонная к полноте женщина хотела бы стать балериной - нужно учитывать свои слабые стороны, и тогда не возникают ложные цели, которые могут человеку сломать жизнь. Есть еще такой важный момент: когда человек спокойно относится к своим сильным и слабым сторонам, принимает их, он свободен от успеха и неудачи. Если что-то у меня получилось, я конечно рада, но вместо гордыни, гордости возникает чувство благодарности тем, кто мне помог в этом, Богу, за то, что Он дал мне такие возможности и способности, и возникает чувство ответственности за то, как я потом это буду использовать, что я могу дальше сделать в этой области. А если у меня что-то не получилось, то я не буду сокрушаться и точно не пойду вешаться, для меня это будет очень важный опыт, эта ошибка будет означать, что либо я пошла не в ту сторону и это не мой путь, либо приложила недостаточно усилий и мне нужно подумать, что еще я могу сделать в этой области. В любом случае, мои мысли будут не депрессивного склада, я не буду унывать по этому поводу, а попытаюсь исправить, если это возможно, либо изменить свое поведение.
Неадекватная самооценка бывает заниженная и завышенная (по отношению к адекватной). Наличие у ребенка заниженной или завышенной самооценки зависит не только от родителей, а еще и от психофизиологических особенностей самого ребенка. Если ребенок слабый, податливый, спокойный, то скорее всего, он примет отношение родителей, что он мешает, не нужен, не соответствует. Он не будет сопротивляться, он будет пытаться
Вирджиния Сатир предложила несколько совершенно замечательных скульптур, показывающих те защитные механизмы, которые мы используем, когда для нас взаимоотношения с другими людьми являются очень напряженными. А для людей с неадекватной самооценкой любые отношения с другими людьми являются напряженными.
Предположим, что есть объект (человек), к которому все четверо стремятся, но не могут к нему спокойно подойти, потому что боятся, у них не сформировалось базовое доверие, ощущение собственной ценности находится на низком уровне. В данном случае человек назван объектом, а не субъектом, так как людьми с неадекватной самооценкой он воспринимается именно как объект их манипуляций. И они будут пытаться по-разному воздействовать на этого человека, чтобы каким-то образом привлечь его внимание.
Первая скульптура - “обвинитель”. Такие люди говорят: “Пока ты не закончишь институт, замуж за тебя не выйду!”, “Пока ты не заработаешь денег, не получишь квартиру, разговаривать с тобой не буду!” и т.д. И если потом что-то не ладится в отношениях, не осуществляются мечты, виновата всегда другая сторона - объект. Какие же чувства возникают при таком отношении у объекта? Если в такую ситуацию попадает человек с нормальной самоценностью, он здесь и двух минут не пробудет, сразу убежит. Но если самоценность низкая, он скажет: “Я нашел женщину, которая похожа на мою маму! Наконец-то есть человек, который скажет, как мне себя вести и что мне делать.” У человека возникнет привычное чувство вины, он будет чувствовать себя как дома.
Второй вариант - “жертва”. Заискивающая поза, заниженная самооценка. Это очень часто встречается в семьях с алкогольной зависимостью: жена готова терпеть и может годами ждать, что муж может быть когда-нибудь изменится. Но он не меняется. А дальше происходит вот что. Она ему говорит: “Я тебе всю жизнь отдала, а ты..!” То есть, первая и вторая фигура - перевертыши, в первом случае - завышенная самооценка, во втором - заниженная, но они связаны и очень близки друг к другу.
Третий вариант. Из этой позы очень удобно рассуждать о любви: “А вообще, есть ли любовь? Нужна ли она? Не перевелись ли настоящие мужчины/женщины? Что думал о любви такой-то писатель или философ?” И вот такой человек будет рассуждать и рассуждать, писать книги о любви. Если объект - девушка, то она будет смотреть и слушать, слушать. Если она с хорошей самоценностью, то она, конечно, убежит, а если с не очень хорошей, будет всячески пытаться привлечь его внимание, может встать на колени и сказать:”Все для тебя милый!”, может сказать: ”Это все из-за тебя!” То есть тоже могут возникнуть какие-то отношения. Но это это будет не любовь, а опять отношения зависимости.
Четвертый вариант - “сомневающийся”. “Нужна мне эта любовь или не нужна?”, “С этой девушкой лучше, или с этой?”, “Нужны ли мне вообще девушки?”, “Или лучше сначала заняться учебой, а потом уже девушки?” И вот он будет сомневаться-сомневаться, нормальная девушка на это посмотрит и уйдет. А если у девушки проблемы с самоценностью, она начнет либо требовать от него внимания, если у нее завышенная самооценка, либо будет думать, что с ней что-то не в порядке, и пытаться каким-то образом его завоевать, если самооценка заниженная. А он так и будет сомневаться. Это такой классический холостяк, как и третий вариант. У первых двух вариантов еще есть шансы быстро выйти замуж, а третьему и четвертому будет сложновато.
Очень часто женщины обращаются с вопросом: “Что мне делать с моим мужчиной, который никак не может решиться сделать мне предложение?” Иногда в ходе беседы выясняется, что это сомнение длится годами, даже до десяти лет. Почему женщина не может отказаться от такого мужчины, который сомневается, как четвертый персонаж, почему она не уходит? Именно потому, что у нее возникает созависимое отношение. Но не в этой ситуации возникает, а человек уже с ним живет и вырастает. Вот то, о чем здесь говорила Ольга Михайловна, и создает условия для возникновения созависимости.
И главная цель сегодняшней встречи - показать нашу, но и не только нашу, точку зрения, которая заключается в следующем. Созависимость начинается тогда, когда личность не имеет внутренней опоры на саму себя. То есть, это как раз низкая самоценность. Тогда возникает необходимость найти эту опору, и личность ищет эту опору вовне. И в межличностных отношениях эта опора находится в другом. А вот какие формы принимает эта зависимость, как раз показывают эти фигуры. Вариантов их достаточно много, но главное заключается в том, что избавиться от таких отношений для подобной личности невозможно. Не потому, что человек этого не осознает, как показал наш собственный психотерапевтический опыт работы. Для того, чтобы избавиться от созависимых отношений, нужно найти внутреннюю опору, которая и есть личность, живая душа. Это есть самоценность, основанная на собственном бытии, признании, принятии собственного бытия и собственной жизни, ценности бытия и ценности жизни.
Все то, о чем мы здесь говорим, давно существует в искусстве, мифологии, философии, современной литературе и литературе средневековья, классической русской литературе. “Быть или не быть?” - это как раз вопрос того существа, которое сомневается в собственном бытии. Гамлет и есть типичный и очень красноречивый пример низкой самоценности, потому что человек, который не убежден в том, что он есть, будет скатываться к нулевой точке самоценности, то есть к самоуничтожению, суициду, или к поиску смерти. Бывает, что человек не накладывает на себя руки, а ищет погибели в пучине морской, в путешествиях, в экстремальных видах спорта или “загоняет” себя, как трудоголик, желая умереть на работе, но только не возвращаться в подлинную жизнь. Это и есть как раз тот, кто отрицает свою ценность как нечто несуществующее. Он созависимый. И эта созависимость не может быть иным образом исцелена или изменена, кроме как возвращением образа и подобия Божия в то христианское достоинство, о котором проповедует Евангелие.
С нашей точки зрения, психологические механизмы этого сегодня достаточно хорошо изучены и в экзистенциальной традиции, и в гуманистической традиции, отчасти и в классической психологии. Результаты работ Столина, Вачкова и многих других исследователей самоотношения и самоценности сегодня уже широко известны. Исследования созависимости тоже достаточно хорошо известны, это книга Валентины Дмитриевны Москаленко, на которую я ссылался в прошлый раз, и мы отчасти ссылаемся на нее и сегодня. То есть эти проблемы психологии уже известны. Но в классической психологии в основе этой проблемы оказывается некая пустота. Наша христианская точка зрения, то есть то, что мы сегодня вам представили (понятие самоценности, понятие личности), дает, на мой взгляд, единственную возможность открытия человеком в себе того самого центра живой души, силы, энергии, любви, радости, огня, который возвращает человека к нему самому.
В одной аудитории недавно был задан вопрос: “А можно ли из созависимых отношений перейти к отношениям любви и партнерства?” Нет, нельзя. Потому что это те отношения, в которых уже есть психическое нездоровье. Если я правильно помню, американский психолог Дэрил Шарп, который написал несколько книжек о кризисе среднего возраста, переведенных на русский язык, выразился примерно так: заниматься терапией человеческих отношений невозможно, можно заниматься терапией только личности, и тогда новые и здоровые отношения выстроятся сами собой; или не выстроятся, но тогда человек вступит в другие отношения.
Путь к исцелению от созависимости - это путь личностного роста. Этот путь внутренний и только внутренний. Другое дело, что созависимые отношения, когда один из созависимых, условно говоря, “выздоравливает”, могут просто потом разрушиться. Вот сейчас в живых фигурах Ольга Михайловна показала, что если девушка с самоценностью, то она просто убежит, уйдет. К сожалению, когда один из партнеров такого созависимого поведения “выздоравливает”, он просто уходит, если нет возможности вдвоем пройти этот путь. Поэтому исцеление от созависимости - это возврат к личности, к подлинности своей и по-христиански понятой, то есть к образу и подобию, к достоинству личности.
Здесь возникает очень серьезное духовное и идеологическое препятствие, которое заключается следующем. Многие из нас слишком хорошо знакомы с распространенным христианским утверждением, которое как раз все время удерживает нас, как бы удерживает от признания своей ценности и своего достоинства. Мы же часто встречаем в христианской литературе: “я - червь”, “я - ничто”, “я - самый худший”, и вплоть до “самая великая грешница”, “самое большое ничтожество” и т.д. Почему же возникает этот парадокс? Очень часто христианство и церковь обвиняют в том, что это “церковь рабов”, “религия униженных и оскорбленных” и т.п. Тут есть две вещи. Есть историческая традиция, которая привела к такому искажению (иначе это и не назовешь) с одной стороны, а с другой стороны есть невежество и неграмотность в подлинном христианстве, которое вытекает из Евангелия, из святоотеческого учения. И я хотел бы сегодня, завершая лекционную часть, прочитать вам несколько цитат святых отцов о том, как они понимали человеческое достоинство.
Поделиться книгой: