Человек, который решил стать королем

Колесо жизни вновь и вновь совершает одни и те же круги. Прошло лето, за ним зима, и снова пришли зима и лето. Редакция работала, я работал вместе с ней, и на третье лето всё вновь сошлось воедино: жара, ночной выпуск, напряженное ожидание, что сейчас о чём-то телеграфируют с другого конца света — всё так же, как в прошлый раз. За прошедшие два года умерли несколько знаменитых людей, печатные машины стали лязгать чуть громче, а некоторые деревья в редакционном саду стали выше на пару футов. Вот и всё что изменилось.

Я отправился в печатный цех, и снова всё повторилось так же, как той ночью. Вот только нервничал я больше, чем два года назад, и жара изводила меня ещё сильнее. В три часа я крикнул: «Печатайте!» и повернулся было к выходу, но тут к моему стулу подобрался человек — точнее, то, что осталось от человека. Спина изогнута дугой, голова ушла в плечи; ноги он переставлял косолапо как медведь. Трудно было разобрать, идёт он или ковыляет на четвереньках, этот замотанный в тряпьё, подвывающий калека, который звал меня по имени и кричал, что вернулся.

— Вы мне дадите выпить? — прохныкал он. — Ради всего святого, дайте же мне выпить!

Я вернулся в редакцию, и он приплёлся за мной, охая от боли; я подкрутил фитиль в лампе.

— Вы помните меня? — выдохнул он, падая на стул, и повернул к свету изуродованное лицо, увенчанное копной седых волос.

Я пристально вглядывался в него. Где-то я уже видел эти сходящиеся на переносице чёрные брови в дюйм шириной, но хоть убей, не мог вспомнить, где именно.

— Нет, не помню, — сказал я, протягивая ему виски. — Чем я могу вам помочь?

Он глотнул неразбавленного виски и затрясся в ознобе, хотя стояла удушающая жара.

— Я вернулся, — повторил он. — И я был королём Кафиристана, — я и Дрэвот — мы были коронованными королями! В этой комнате мы всё решили, а вы нас здесь посадили и дали нам книги. Я Пичи — Пичи Талиаферо Карнехан, а вы так и сидите здесь, с тех самых пор… о господи!

Я был крайне поражён и не сумел этого скрыть.

— Это святая правда, — с сухим смешком сказал Карнехан, баюкая обмотанные тряпьём ноги, — святая как Писание. Мы были королями, с коронами на головах — я и Дрэвот, бедолага Дэн… ох, бедный, бедный Дэн, который никогда не слушал советов, как я его ни просил!

— Держите ещё виски, — сказал я, — и держите себя в руках. Расскажите всё, что только вспомните, от начала и до конца. Вы перешли Границу на верблюдах: Дрэвот был одет безумным дервишем, а вы изображали его слугу. Вы это помните?

— Я ещё в своём уме — пока что. Конечно, помню. Смотрите прямо на меня, а то мои мысли совсем разбегутся. Смотрите мне в глаза и ничего не говорите.

Я подался вперёд и стал смотреть ему в лицо, ни на миг не отводя взгляд. Он опустил на стол руку, скрюченную наподобие птичьей лапы, и я схватил её за запястье. С тыльной стороны алел рваный ромбовидный шрам.

— Нет, туда не смотрите. Смотрите на меня, — сказал Карнехан. — Это было позже — и ради всего святого, не сбивайте меня. Мы пошли с тем караваном, я и Дрэвот, и мы куролесили изо всех сил, чтобы позабавить этих людей. Дрэвот обычно веселил нас по вечерам, когда все готовили еду — готовили еду и… что же они потом делали? Они зажигали огоньки, и искры летели Дрэвоту в бороду, и мы все смеялись — до смерти смеялись. Огненные искры, вот кто они были — летящие в огненную бородищу Дрэвота… и было так весело! — Он отвёл от меня взгляд и расплылся в бездумной улыбке.

— А потом, после этих летучих огней, вы дошли с караваном до Джагдалака, — сказал я наугад. — Дошли до Джагдалака, а там повернули на Кафиристан.

— Нет, неверно, не так; с чего вы это взяли? Мы повернули ещё до Джагдалака, потому что нам сказали, что там довольно неплохие дороги. Но они оказались плохо недовольными для наших верблюдов, моего и Дрэвота. Когда мы ушли из каравана, Дрэвот выкинул всю свою одежду, и всю мою одежду, и сказал, что мы будем язычниками, потому что кафиры не станут иметь дела с магометанами. И мы вырядились не поймёшь как, и другого такого зрелища, как Дэниел Дрэвот, я ещё не видел и больше уже не увижу. Он спалил себе полбороды, перекинул через плечо баранью шкуру, а на голове выбрил узоры. Мне он тоже выбрил голову и заставил одеться самым недостойным образом, чтобы я походил на язычника. Это была чрезвычайно гористая местность, и наши верблюды не смогли идти дальше из-за гор. Горы там высокие и чёрные, и когда я возвращался, я видел, как они дрались как горные козлы, — там много козлов, в Кафиристане. Эти горы, они всегда неспокойны, и козлы тоже. Вечно дерутся и мешают спать по ночам.

— Возьмите ещё виски, — размеренно сказал я. — Что вы с Дрэвотом делали дальше, когда верблюды не смогли идти по дурным дорогам, ведущим в Кафиристан?

— Что сделал кто, когда верблюды не смогли в Кафиристан? Вместе с Дрэвотом была вторая сторона по имени Пичи Талиаферо Карнехан. Вам рассказать про него? Он умер там, совсем один. Вниз полетел с мостом старина Пичи, вертясь и кружась как волчок за полпенни, один из тех, что везли на продажу эмиру. Но нет, по три полпенни за пару они были, эти волчки, если только я не ошибаюсь и прошу нижайшего прощения… Потом от этих верблюдов уже не было проку, и Пичи сказал Дрэвоту: «Ради всего святого, давай от них избавимся, пока нам не отрезали головы», и они убили верблюдов посреди этих гор, оставшись без всякой достойной упоминания пищи, но сперва сняли коробки с ружьями и припасами, — а потом появились двое, и они вели четырёх мулов. Дрэвот стал перед ними плясать, распевая: «Продайте мне четырёх мулов!» Первый сказал: «Раз тебе есть чем заплатить, то тебя есть зачем грабить», но не успел он взяться за нож, как Дрэвот переломил ему шею о своё колено, а вторая сторона убежала. Тогда Карнехан навьючил на мулов ружья, которые снял с верблюдов, и мы с ним отправились в эти громадные мёрзлые горы, где дороги не шире вашей ладони.

Я спросил, помнит ли он природу тех мест, по которым они шли, и он на миг замолчал.

— Я рассказываю так чётко, как только могу, но голова моя уже не так хорошо соображает. Мне пробили её гвоздями, чтобы я лучше слышал, как умер Дрэвот. Природа там чрезвычайно гористая, мулы весьма строптивые, а народонаселение малочисленное и обособленное. И вот они шли всё выше и выше, а потом всё ниже и ниже, и вторая сторона, Карнехан, он умолял Дрэвота не петь и не свистеть так громко, потому что боялся схода кол-лос-сальных лавин. Но Дрэвот сказал, что раз король не может громко петь, ему на троне незачем сидеть, и подстегивая мулов и не внемля голосу разума, двигался десять морозных дней. Мы дошли до большой ровной долины, со всех сторон окружённой горами, и мулы были еле живые, так что мы их убили, не имея никакой достойной упоминания пищи ни для них, ни для себя. Мы сели на коробки и стали играть в чёт-нечет вывалившимися патронами.

Потом в долину сбежали десять человек с луками и стрелами, а за ними гнались двадцать других с луками и стрелами, и шум стоял кол-лос-сальный. Они все были белые, — белее нас с вами, — с золотистыми волосами и очень хорошего сложения. Дрэвот сказал, распаковывая ружья: «Пора браться за дело. Дерёмся за тех десятерых», и он выстрелил из двух ружей в двадцать других, и подстрелил одного за двести футов от скалы, на которой сидел. Другие кинулись бежать, но Карнехан и Дрэвот, не вставая с коробок, перестреляли их одного за другим, по всей долине. Потом мы пошли к своим десяти, которые тоже метались по снегу, и они пульнули в нас маленькой дурацкой стрелой. Дрэвот выстрелил поверх их голов, и они простёрлись ниц. Потом он обошёл их кругом и слегка попинал, а потом поднял на ноги и стал пожимать руки всем вокруг, выражая дружественные чувства. Потом он их подозвал и дал им нести коробки, и каждому махал рукой, словно уже был королём. Они взяли его и коробки, прошли через долину и поднялись вверх по склону, в сосновый лес на вершине горы, где стояло полдюжины больших каменных идолов. Дрэвот подошёл к самому крупному, которого звали Имбра, положил ему к ногам ружьё и патрон, уважительно потёрся с ним носами, похлопал его по голове и откозырял ему. Потом повернулся ко всем, кивнул и сказал: «Всё в порядке. Я тоже посвящённый, и все эти старые страшилки — мои друзья». Потом он открыл рот и показал на него пальцем, и ему принесли поесть, но он сказал «нет», и тогда ему снова принёсли поесть, и он снова сказал «нет», а потом вождь тамошней деревни и один старый жрец принесли ему поесть, и только тогда он сказал «да», но очень горделиво, и ел медленно, как бы нехотя. Так мы без всякого труда заполучили свою первую деревню, прямо как с небес туда слетели. Но потом мы слетели с одного из этих треклятых веревочных мостов, — вы ведь не думаете, что человек после такого будет много веселиться?

— Плесните себе ещё виски и рассказывайте дальше, — сказал я. — Это была первая деревня, которую вы заполучили. Но как вам удалось стать королём?

— Я не стал королём, — сказал Карнехан. — Дрэвот, вот кто стал королём, — и каким же молодцом он смотрелся в золотой короне и всё такое прочее! Он и тот, другой остались в деревне, и каждое утро Дрэвот садился рядом со стариной Имброй, а народ приходил и поклонялся. Так велел Дрэвот. Потом в долину спустилось множество людей, и Карнехан с Дрэвотом, прежде чем те успели их заметить, перестреляли их из ружей, а потом сбежали вниз в долину и поднялись вверх по другому склону, и там оказалась ещё одна деревня, похожая на первую, и весь народ пал ниц, и Дрэвот спросил: «Что это за раздор между вашими деревнями?», и ему показали женщину, белую как мы с вами — которую силой забрали из первой деревни, и Дрэвот вернул её назад, и пересчитал убитых — их было восемь. За каждого убитого Дрэвот пролил на землю немного молока и повертел руками, точно волчком, и сказал: «Теперь всё в порядке». Потом он и Карнехан взяли под руки главных вождей обеих деревень, и спустились с ними в долину, и помогли им прочертить копьём черту вдоль долины по самой серёдке, и дали им по куску дёрна, каждому со своей стороны. И весь народ сбежался вниз, и все вопили как безумные, и всё такое, и Дрэвот сказал: «Идите, копайте землю, плодитесь и размножайтесь», чем они и занялись, хотя его и не поняли. Потом мы расспросили, как на их наречии называются все вещи — хлеб, вода, огонь, идолы и так далее; и Дрэвот привел жреца каждой деревни к идолу, и велел сидеть и судить народ, а если что-то будет не так, то он его пристрелит.

Следующую неделю они пахали землю в долине, тихие как пчёлы, но гораздо приятнее пчёл, — а жрецы выслушивали жалобы и объясняли Дрэвоту на языке жестов, в чём дело. «То ли ещё будет, — сказал Дрэвот. — Они думают, что мы боги». Он и Карнехан отобрали двадцать лучших парней и показали им, как заряжать ружья, вздваивать ряды и перестраиваться в шеренгу, и парням это нравилось, и они оказались вполне смекалистыми и поднаторели в этом деле. Потом он оставил в одной деревне свою трубку, в другой деревне кисет, и мы вдвоём пошли смотреть, что делается в соседней долине.

Там были сплошные скалы и маленькая деревушка, и Карнехан сказал: «Отошлём их жить в первую долину, и поселим их там, и дадим им немного земли из той, что ещё не разобрали». Они были бедняки, и мы окропили их кровью козленка, прежде чем отправить в наше новое королевство. Так было нужно, чтобы впечатлить народ, а потом они спокойно обосновались, а Карнехан вернулся к Дрэвоту, который ушёл в следующую долину, чрезвычайно гористую — сплошной снег и лёд. Там вообще не было людей, и войско устрашилось, так что Дрэвот одного из них пристрелил и двигался дальше, пока не нашёл деревню, где жили люди; войско им разъяснило, что если они хотят остаться живы, то лучше бы им не пулять из своих древних ружьишек (а у них были фитильные[39] мушкеты). Мы завели дружбу с местным жрецом, и я остался там один, с двумя из войска, и муштровал тамошних мужчин, а потом один важный вождь услышал, что поблизости объявился новый бог, и пришёл через весь этот снег с грохотом тимпанов и труб. Карнехан выстрелил в самую гущу его людей и одному попал в руку на расстоянии в полмили этого снега. Потом он отправил вождю послание, что если тот хочет остаться жив, пусть придёт без оружия и пожмёт мне руку. Вождь пришел один, и Карнехан обменялся с ним рукопожатием, а потом крутил руками, точь-в-точь как Дрэвот, а вождь очень удивлялся, и трогал меня за брови. Потом Карнехан пришёл к вождю один, и на языке жестов спросил вождя, есть ли у него заклятый враг. «Есть», — ответил вождь. Тогда Карнехан отобрал на выучку его лучших людей, и приставил к ним двоих из войска, и через две недели они держали строй не хуже волонтёров[40]. Потом они с вождём двинулись на большущее плато на вершине горы, и люди вождя ворвались в деревню и захватили её, а наши три «мартини» палили в самую гущу неприятеля. Так мы захватили эту деревню, и я дал вождю лоскут своей одежды и сказал: «Владей, пока я возвращусь», что есть слова Писания. А в качестве напоминания, когда мы с войском отошли на восемнадцать сотен ярдов, я выстрелил, и пуля взметнула снег рядом с ним, и весь народ пал ниц. Потом я написал Дрэвоту, чтобы где бы он ни был, на суше или на море…

Рискуя сбить его с хода мысли, я задал вопрос:

— Как вам в тех местах удалось написать письмо?

— Какое письмо?.. А, письмо! Пожалуйста, смотрите мне прямо между глаз. Это было узелковое письмо, нас научил один слепой бродяга в Пенджабе.

Я вспомнил, как однажды в редакцию пришёл слепой с сучковатой палкой и шнурком, который он накручивал на палку по придуманному им самим шифру. Через несколько часов или дней он мог в точности повторить «записанное» таким образом предложение. Весь алфавит он свёл к одиннадцати основным звукам; он пытался научить меня своему способу, но я так и не преуспел.

— Я написал Дрэвоту, чтобы он возвращался, — сказал Карнехан, — потому что королевство слишком быстро растёт, и мне трудно с ним управляться; потом я вернулся в нашу первую долину посмотреть, как идут дела у жрецов. Деревня, которую мы захватили с вождём, называлась Башкай, а самая первая наша деревня — Эр-Хеб. Жрецы в Эр-Хебе управлялись неплохо, но отложили до моего возвращения кучу споров о земле, а ещё какие-то люди из другой деревни по ночам стреляли по ним из луков. Я отыскал эту другую деревню и сделал по ней четыре серии выстрелов с тысячи ярдов. На это ушли все патроны, которые я мог потратить, и я стал ждать Дрэвота, которого не было уже месяца два или три, и держал своих людей в узде.

Однажды утром раздался дьявольский грохот барабанов и труб, и с горы спустился Дэн Дрэвот с войском, со свитой из сотен идущих за ними людей, и что самое поразительное — со здоровенной золотой короной на голове.

— Господи боже, Карнехан, — сказал Дэн, — вышла кол-лос-сальная штука, и мы прибрали к рукам всю эту страну, — всё, что здесь вообще стоило брать. Я сын Александра Македонского от царицы Семирамиды[41], а ты мой младший брат и тоже бог, как и я! Это величайшее дело, какое мы только видели! Я с войском шел и дрался шесть недель, покуда каждая жалкая деревушка на пятьдесят миль в округе не пришла в ликование; но что ещё важнее, я заполучил ключ ко всему делу, сейчас ты сам увидишь, — и принёс тебе корону! Я велел сделать две штуки в месте под названием Шу, — там в скалах золота больше, чем жира в баранине. Я сам видел это золото, и я сталкивал ногой в пропасть бирюзу, а гранаты там валяются в речном песке, и тут ещё кусок янтаря, который мне дали просто так. Сзывай всех жрецов — и вот, держи свою корону.

Один из людей раскрыл чёрную волосяную сумку, и я надел корону. Она была слишком маленькая и чересчур тяжёлая, но я носил её к вящей славе. Она была из кованого золота, фунтов пять весом, и похожа на обруч от бочки.

— Пичи, нам больше не нужно драться! — сказал Дрэвот. — Ложа — вот фокус, который мне помог!

И он подвёл ко мне того вождя, которого я оставил в Башкае — мы его прозвали Билли Фишем, потому что он был здорово похож на того Билли Фиша, который когда-то водил большой танк-паровоз[42] в Маче, на Болане[43]. — Пожми ему руку, — сказал Дрэвот. Я пожал ему руку — и прямо рот раскрыл от удивления, потому что Билли Фиш ответил мне настоящим масонским рукопожатием! Не говоря ни слова, я выдал ему пожатие Подмастерья[44]. Он ответил как надо, и я попробовал пожатие Мастера, но на этот раз впустую.

— Он Подмастерье! — сказал я Дэну. — Неужто он и Слово знает?

— Знает, — ответил Дэн, — и все жрецы тоже. Это настоящее чудо! Все вожди и жрецы проводят работы Ложи Подмастерьев почти как у нас; и они вырезают Знаки на камнях, только не знают третьей степени, — и вот они пришли, чтобы узнать. Это святая правда! Я все эти годы знал, что афганцы посвящены до степени Подмастерья, но всё равно это чудо! Я — бог и Великий Мастер Ложи, я открою ложу третьей степени и мы посвятим главных жрецов и главных вождей деревень.

— Это против всех правил, заводить новую ложу без какого-нибудь патента, — сказал я. — И вообще, мы ведь даже не занимали офицерских должностей.

— В этом и состоит искусство политики, — сказал Дрэвот. — Нужно управлять страной легко, как двухосной вагонеткой на спуске. Мы не можем остановиться и запросить разрешение, не то они повернут против нас. За мной идут сорок вождей, и мы всех примем или посвятим, в зависимости от их ранга. Расквартируй этих людей по деревням и устрой, чтобы мы смогли открыть ложу. Храм Имбры подойдет для работ[45]. Женщины пусть сделают фартуки[46] — покажешь им, как. Вечером я устраиваю приём для вождей, а завтра открываю ложу.

Мне пришлось хорошенько побегать, но тут и дураку было ясно, как кстати нам пришлась эта затея с ложей. Я показал семействам жрецов, как сделать фартуки разных степеней, а Дрэвоту — фартук с голубой каймой, со Знаками из кусков бирюзы, и не матерчатый, а из белой кожи. Большой квадратный камень в храме мы определили под кресло Мастера Ложи, маленькие камни — под стулья Офицеров, разрисовали чёрный пол белыми квадратами и вообще из кожи вон лезли, чтоб всё было по правилам.

Вечерний приём устроили на склоне, с большими кострами, и там Дрэвот объявил, что он и я — боги, сыновья Александра Македонского и Почётные Великие Мастера Ложи; мы пришли, чтобы Кафиристан стал такой страной, где каждый будет вкушать свой хлеб в мире и пить в спокойствии, и в особенности — слушаться нас. Потом вожди приступили к рукопожатиям — такие бородатые, светловолосые и светлокожие, что это было всё равно как пожимать руки старым друзьям. Мы им звали по именам своих индийских знакомых, на кого они были похожи: Билли Фиш, Холли Дилворт, Пикки Керган (он был базарным смотрителем в Мхау, когда я там работал), и так далее в том же духе.

Но самое поразительное чудо случилось в ложе на другой вечер. Один старый жрец всё время следил за нами, и мне было не по себе: ведь нам пришлось подправить ритуал, но я не знал, что именно им известно. Этот старик пришёл издалека, из какой-то деревни за Башкаем. Не успел Дрэвот надеть фартук, который ему сделали девушки, как жрец заревел, завыл и попытался перевернуть камень, на котором сидел Дрэвот.

— Всё кончено, — сказал я. — Вот что бывает, если основать ложу без патента!

Но Дрэвот и глазом не моргнул, даже когда десять жрецов ухватились за кресло Великого Мастера — то есть, за камень Имбры — и перевернули его набок. Старый жрец кинулся оттирать дно камня от грязи и вскоре показал остальным жрецам вырезанный в камне Знак Мастера — такой же, как у Дрэвота на фартуке. Даже жрецы храма Имбры о нём не знали. Старик пал ниц и стал целовать Дрэвоту ноги.

— Опять повезло, — сказал мне Дрэвот с другого конца храма. — Они говорят, что это тот самый забытый Знак, который никто не мог понять. Теперь нам нечего бояться.

Потом он ударил об пол прикладом ружья, как председательским молотком, и сказал:

— Властью, данной мне моей собственной десницей и благодаря помощи Пичи, я объявляю себя Великим Мастером этой Ложи — Материнской Ложи всего франкмасонства Кафиристана, а также Королём всей страны, наравне с Пичи!

Тут он надел свою корону, я надел свою — я был Старший Смотритель[47], — и мы открыли Ложу в самой достаточной форме[48]. Это было истинное чудо! Жрецы прошли две первые степени в Ложе почти без наших подсказок, словно к ним возвращалась память. После этого Пичи и Дрэвот повысили тех, кто был этого достоин — верховных жрецов и вождей дальних деревень. Билли Фиш был первым, и хочу сказать, что мы его испугали до полусмерти. Это было совершенно не по Ритуалу, зато сослужило нам добрую службу. Мы повысили не больше десяти самых главных, чтобы степень Мастера не стала чем-то обычным. Другие тоже требовали, чтобы их повысили.

— В следующие полгода, — сказал Дрэвот, — мы проведём ещё одну коммуникацию и посмотрим, как кто работает.

Потом он стал спрашивать об их деревнях; оказалось, что они всё время дерутся между собой, и это им жутко надоело. А не между собой, так с мусульманами.

— Будете с ними драться, когда они придут в нашу страну, — сказал Дрэвот, — Отберите каждого десятого мужчину из своих племён для пограничной стражи, и пусть приходят на выучку в эту долину, партиями по двести человек. Больше никого не застрелят и не заколют копьём, если он будет вести себя как надо, и я знаю, что вы меня не подведёте, потому что вы белые люди, потомки Александра, а не обычные чёрные магометане. Вы — мой народ, и богом клянусь, — выкрикнул он, перескочив под конец на английский, — я выкую из вас первосортную нацию — или помру за этой работой!

Я не смогу рассказать обо всём, что мы делали в следующие полгода, потому что Дрэвот делал много такого, в чём я не соображал, да и их наречие он освоил гораздо лучше. Моё дело было помогать людям распахивать землю, иногда ходить с кем-нибудь из войска в другие деревни и смотреть, что там делается, и заставлять перекидывать верёвочные мосты через ущелья, которые рассекали страну самым жутким образом. Дрэвот держался со мной по-дружески, но когда он бродил взад-вперёд по сосновой роще, теребя обеими руками свою рыжую бородищу, я понимал, что он обдумывает планы, в которых я ему не советчик, и просто делал, как он велит.

Но на людях Дрэвот всегда относился ко мне уважительно. Вообще, меня с войском боялись, а Дэна любили. Он был закадычным другом жрецам и вождям, но к нему кто угодно мог прийти с жалобой, и Дрэвот его по-настоящему выслушивал, а потом призывал четырёх жрецов и говорил, что нужно сделать. Когда нужно было утихомирить какую-то деревушку, он обычно призывал Билли Фиша из Башкая, Пикки Кергана из Шу и одного старого вождя, которого мы прозвали «Кафузалим»[49] (его и по-настоящему звали как-то похоже), и держал с ними совет. Это был его Военный совет, а четыре жреца — из Башкая, Шу, Хавака и Мадоры — это был его Тайный совет. Помимо всего прочего, они меня послали в Горбанд[50] с сорока людьми и двадцатью ружьями, и ещё шестьдесят человек несли корзины с бирюзой; я должен был купить у одного из гератских полков (а гератцы за бирюзу вам зубы изо рта продадут) самодельные винтовки «мартини», которые делали в кабульских мастерских эмира.

Я просидел в Горбанде месяц, «подмазал» местного губернатора самыми сливками с моих корзин, подкупил полковника, и тихо-мирно обделав дело с ними и их соплеменниками, получил больше ста кустарных «мартини», сотню добрых кохатских[51] джезайлей[52], которые бьют на шестьсот ярдов, и сорок нош совсем никудышных припасов к винтовкам. Вернувшись, я всё это распределил между людьми, которых вожди мне прислали на выучку. У Дрэвота на это не было времени, но мне помогало старое войско, которое мы организовали в самом начале, и в результате у нас стало пятьсот людей, обученных строю, и двести человек, способных нормально держать ружьё. Для них даже эти кустарные нарезные самоделки были настоящим чудом. Дело уже шло к зиме, и Дрэвот, расхаживая туда-сюда по сосновой роще, всё твердил о пороховых мастерских и о фабриках.

— Я стану создавать не нацию, — говорил он. — Я создам Империю! Это тебе не какие-нибудь черномазые[53] — это англичане! Посмотри на их глаза, посмотри на их губы. Посмотри, какая у них осанка. У себя дома они сидят на стульях. Это те самые потерянные колена или что-то такое, и они уже созрели, чтобы стать англичанами. Весной, если только жрецы не испугаются, я проведу перепись. Их тут добрых два миллиона, в этих горах. Деревни прямо кишат детворой. Два миллиона человек, двести пятьдесят тысяч бойцов, — и все англичане! Им нужны только винтовки и немного выучки. Двести пятьдесят тысяч человек, готовых ударить России в правый фланг, когда она пойдёт на Индию! Пичи, дружище, — сказал он, сунув в рот большущий клок бороды, — мы станем Императорами — Императорами всего мира! Раджа Брук перед нами будет просто мальчуган. Я буду вести дела с Вице-королём[54] на равной ноге. Попрошу его прислать мне дюжину отборных англичан — двенадцать человек, которых я знаю лично — чтобы помогли нам управлять. Во-первых, это Макрей, отставной сержант из Сигáули — он не раз меня славно накормил, а его жена дала пару штанов. Потом Донкин, тюремный надзиратель из Таунгу, — да я бы на сотни людей наложил свою руку, будь я в Индии! Вице-король мне не откажет; весной я отправлю посланца за этими людьми, и напишу в Великую Ложу, чтобы узаконить всё что я сделал как Великий Мастер. Всё это — и ещё все те «снайдеры»[55], которые списали, когда туземные войска перешли на «мартини». Сильно изношенные, но для войны в этих горах сойдут. Двенадцать англичан, сто тысяч «снайдеров» понемножку протащить через земли эмира — двадцать тысяч в год меня устроит, — и мы станем Империей. Когда всё будет в ажуре, я вручу корону — вот эту, что сейчас на мне, — опустившись на колени, я вручу её королеве Виктории, и она скажет: «Поднимитесь, сэр Дэниел Дрэвот!». О, это великое дело! Великое дело, понимаешь? Но сколько же ещё нужно всего сделать — в Башкае, в Хаваке, в Шу и во всех других местах.

— О чём это ты? — спросил я. — Этой осенью муштровать уже никого не придётся. Посмотри на эти здоровенные чёрные тучи. Они несут снег.

— Не о том речь, — сказал Дэниел, тяжело опустив руку мне на плечо. — Не хочу тебя обидеть, ведь ты один на всём белом свете пошёл за мной и помог мне стать тем, кем я стал. Ты первостатейный главнокомандующий, и народ тебя знает, — но эта страна велика, Пичи, и как ни крути, ты мне не помощник в том, что мне нужно.

— Ну и проваливай к своим треклятым жрецам! — сказал я, тут же пожалев о своих словах — просто мне стало жутко обидно, что Дэн так свысока со мной говорит после того, как я всех вымуштровал этих людей и вообще делал всё, что он велел.

— Давай не будем ссориться, Пичи, — ответил Дэниел без единого бранного слова. — Ты тоже король, и половина этого королевства твоя — но неужели ты не видишь, что нам нужны люди потолковее нас, трое или четверо, которых мы бы разослали своими наместниками. Эта страна велика и обширна, и я не могу всё время объяснять, что нужно делать, и у меня не хватает времени на всё, что я задумал, а зима уже на носу, и всё такое, — и он запихал себе в рот чуть ли не половину бороды, которая горела огнём как золото его короны.

— Прости, Дэниел, — сказал я. — Я делал всё что мог. Муштровал людей, учил их правильно скирдовать овёс, раздобыл в Горбанде эти жестянки, — и я понял, к чему ты клонишь. Наверное, королям всегда тяжело в этом смысле.

— И вот ещё какое дело, — сказал Дрэвот, расхаживая туда-сюда. — Идёт зима, и с этими людьми у нас не будет много хлопот, а если и будет, то всё равно нам отсюда никуда не уйти. В общем, я хочу взять жену.

— Ради всего святого, оставь женщин в покое! — сказал я. — Мы оба делаем всё что можем, пусть я и в самом деле дурак. Не забывай об уговоре и держись от женщин подальше.

— Уговор действовал до того времени, пока мы не станем королями, а мы уже сколько месяцев как короли, — сказал Дрэвот, подбрасывая корону в руке. — Заведи и ты себе жену, Пичи — крепкую миловидную толстушку, чтобы было кому согревать тебя зимой. Здешние девушки будут покрасивее английских, а мы можем выбрать себе самых лучших. Поскоблить пару раз с кипятком, и они станут розовые что твои молочные поросята.

— Не искушай меня! — сказал я. — Я не намерен связываться с женщинами, — во всяком случае, пока мы как следует здесь не обоснуемся. Я всё это время работал за двоих, а ты, может, и за троих. Давай дадим себе передышку, раздобудем в афганских краях табачок получше, найдём добрую выпивку — но только никаких женщин!

— А кто говорит о женщинах? — сказал Дрэвот. — Я говорил о жене — о королеве, которая родит королю наследника. О королеве родом из сильнейшего племени, с которым ты через неё породнишься; которая ляжет с тобой и расскажет, что говорят в народе о твоих и его делах. Вот чего я хочу.

— Помнишь мою бенгалку, что жила в могул-серае[56], когда я работал путеукладчиком? — спросил я. — Вот уж много мне от неё было пользы! Она научила меня своему наречию и ещё паре вещей — но что потом? Сбежала со слугой начальника станции и с моим двухнедельным заработком. А потом объявилась на Дадурской узловой с малышом-полукровкой на буксире, да ещё имела наглость объявить себя моей женой — в депо, при всех машинистах!

— Это всё осталось в прошлом, — сказал Дрэвот. — Здешние женщины — белые, не хуже нас с тобой, и к зиме я намерен обзавестись королевой.

— В последний раз прошу тебя, Дэн, — сказал я, — оставь эту затею. От неё нам выйдет только вред. В Библии сказано, что короли не должны тратить силы на женщин — особенно когда они доводят до ума своё новое королевство.

— В последний раз отвечаю: я так хочу, и так будет, — сказал Дрэвот, и он пошёл через сосновую рощу, похожий на большого рыжего дьявола, а солнце сверкало на его короне, бороде и всё такое.

Но завести жену оказалось не так просто, как он думал. Когда Дэн обратился с этим к Совету, все как в рот воды набрали, пока Билли Фиш наконец не сказал, что лучше бы ему спросить у самих девушек. Дрэвот костерил их на чём свет стоит.

— Чем я вам не хорош? — орал он, стоя рядом с идолом Имброй. — Я что, собака?! Или я плох как мужчина для ваших девчонок? Разве я не покрыл эту страну тенью своей руки? Кто отбил последний афганский набег? (Вообще-то, его отбил я, но Дрэвот в ярости об этом позабыл.) Кто купил вам эти ружья? Кто починил мосты? Кто Великий Мастер того Знака, что высечен вот здесь? — сказал он, ударив кулаком по камню; он сидел на нём на заседаниях Ложи и на Совете, который тоже всегда открывался как заседание Ложи. Билли Фиш ничего не ответил, и остальные тоже.

— Не кипятись, Дэн, — сказал я, — и спроси у девушек. Так делается у нас дома, а они ведь почти англичане.

— Женитьба короля — дело государственной важности, — сказал кипящий от злости Дэн. Думаю, он начал понимать, что его занесло. Он вышел из зала Совета, а остальные так и остались сидеть, уставясь в землю.

— Билли Фиш, — спросил я вождя из Башкая, — в чём тут загвоздка? Скажи мне прямо, как другу.

— Ты и так знаешь, — ответил Билли Фиш. — Что может обычный человек открыть тому, для кого нет секретов? Разве могут дочери человеческие выходить замуж за богов или дьяволов? Это неправильно.

Что-то по этому поводу было в Библии; но если они столько времени нас знали и всё равно считали богами, то не мне было их разубеждать.

— Бог может всё, — сказал я. — Если королю полюбилась девушка, он не даст ей умереть.

— Ей всё равно придётся умереть, — сказал Билли Фиш. — В этих горах водятся самые разные боги и дьяволы, и иногда кто-то из них берёт в жёны девушку, и больше её никто не видит. Вы двое, вы знаете Знак, высеченный в камне. Только боги его знают. Мы думали, что вы люди, пока вы не показали нам Знак Мастера.

Я тогда пожалел, что мы в самом начале не рассказали им об утраченных секретах Мастера-Масона[57]; но вслух ничего не сказал. В маленьком мрачном святилище на полпути вниз по склону всю ночь ревели трубы, и было слышно, как рыдает девушка в смертной тоске. Один из жрецов сказал нам, что её готовят к замужеству с королём.

— Мне нет дела до этих глупостей, — сказал Дэн. — Не хочу вмешиваться в ваши обряды, но я жду свою жену.

— Девушка немножко боится, — сказал жрец. — Она думает, что должна умереть, и её там, в святилище, ободряют.

— Только ободряйте её очень мягко, — сказал Дрэвот, — а то я вас всех ободрю прикладом.

Дэн, он всё облизывал губы, и далеко заполночь всё не спал и бродил взад-вперёд, думая о жене, которой собирался обзавестись утром. Мне было не по себе, ведь я-то знал, что в чужих краях, чуть дело коснётся женщин, лучше держать ухо востро, будь ты хоть трижды коронованный король. Я встал очень рано, когда Дрэвот ещё спал; я заметил, как перешёптывались жрецы, и вожди тоже переговаривались, и все искоса поглядывали на меня.

— В чём дело, Фиш? — спросил я у башкайца, который закутался в свои меха и выглядел роскошней некуда.

— Не могу точно сказать, — ответил он, — но если ты уговоришь короля бросить эту затею с женитьбой, то окажешь огромную услугу и ему, и мне, и себе тоже.

— Я тоже так считаю, — сказал я. — Но послушай, Билли — ты ведь воевал и против нас, и за нас, — ты ведь не хуже меня знаешь, что и король, и я — всего лишь двое из лучших людей, каких только создал всемогущий господь. Ничего больше, уверяю тебя.

— Может быть, и так, — сказал Билли Фиш, — но мне будет жаль, если это так.

Он на минуту склонил голову к своей роскошной меховой накидке и задумался.

— Послушай, король, — сказал он, — я не знаю, человек ты, бог или дьявол, но сегодня ты можешь на меня расчитывать. Здесь двадцать моих людей, и они пойдут за мной. Мы укроемся в Башкае, пока не уляжется буря.

Той ночью выпало немного снега, и всё вокруг было белым, кроме тяжёлых толстых туч, которые всё несло и несло с севера. Вышел Дрэвот в короне, он размахивал руками и притоптывал ногами, самодовольный как павлин.

— Последний раз говорю тебе, Дэн, — сказал я шепотом, — брось эту затею. Билли Фиш говорит, что будет большая буча.

— Буча в моём народе? — сказал Дрэвот. — Ерунда. Ты дурак, Пичи, что сам не возьмёшь жену. Где девушка? — спросил он голосом, громким как ослиный вопль. — Сзывайте всех вождей и жрецов, и пусть Император увидит, по душе ли ему жена!

Но никого не нужно было сзывать. Все уже стояли на вырубке посреди соснового леса, опершись на ружья и копья. Целая толпа жрецов отправилась за девушкой в святилище, а трубы выли так, что мёртвых могли поднять из могил. Билли Фиш бродил кругами и держался как можно ближе к Дэну, и с ним были двадцать его парней с мушкетами, ни одного ниже шести футов ростом. Я стоял возле Дрэвота, и со мной двадцать человек из регулярного войска. Привели невесту, всю увешанную бирюзой и серебром, — она была крепкая девица, но бледная как смерть и всё время озиралась на жрецов.

— Подойдёт, — сказал Дэн, внимательно её осмотрев. — Чего ты боишься, милая? Иди поцелуй меня. — И он обнял девушку. Она зажмурилась, коротко взвизгнула, и лицо её нырнуло куда-то к огненно-рыжей бороде Дэна.

— Эта сучка укусила меня! — сказал он, шлёпнув себя по шее, и все увидели, что его рука стала красной от крови. Билли Фиш и два его мушкетёра тут же схватили Дэна за плечи и утащили вглубь башкайского отряда, а жрецы провыли на своём наречии: «Не бог и не дьявол, а человек!» Я совсем растерялся, потому что спереди на меня напал жрец, а войско за моей спиной стало стрелять по башкайцам.

— Боже милостивый! — выкрикнул Дэн. — Что всё это значит?

— Назад! Уходим! — сказал Билли Фиш. — Мятеж и погибель — вот что это значит. Пробьёмся в Башкай, если сможем.

Я стал было отдавать какие-то команды своим ребятам — ребятам из регулярного войска, но всё понапрасну, и тогда я выстрелил в самую их гущу из настоящего английского «мартини» и одной пулей уложил трёх мерзавцев. Долина была полна орущими, визжащими людьми, и каждый вопил: «Не бог и не дьявол, а просто человек!» Башкайцы держались Билли Фиша и дрались как могли, но их фитильные мушкеты в подмётки не годились кабульским казнозарядкам[58], так что четверых подстрелили. Дэн ревел как разъярённый бык, и Билли Фиш едва его удерживал, не позволяя в одиночку наброситься на всю толпу.

— Нам не устоять, — сказал Билли Фиш. — Бежим вниз, в долину! Здесь все против нас. — Его мушкетчики побежали, и мы пошли в долину наперекор Дрэвоту, который жутко богохульствовал и орал, что он тут король. Жрецы скатывали на нас огромные камни, а регулярное войско палило как бешеное, и живыми в долину добрались только шестеро, не считая Дэна, Билли Фиша и меня.