Человек, который решил стать королем

Редьярд Киплинг

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РЕШИЛ СТАТЬ КОРОЛЁМ

«Брат принцу и друг бедняку, если тот достоин дружбы»

Этот закон закладывает основы честного отношения к жизни, но следовать ему нелегко. Я не раз становился другом бедняку в ситуациях, когда ни одному из нас не удавалось узнать, достоин ли дружбы другой. Может быть, когда-нибудь я и стану братом принцу, зато однажды я по-настоящему сблизился с человеком, который мог стать настоящим королём и полностью изменить всё своё королевство — армию, суд, финансы, политику, совершенно всё. Но теперь мой король мёртв, и если я захочу получить корону, то боюсь, мне придётся добывать её самому.

Всё началось с поезда, который шёл из Аджмира в Мхау. У моей газеты случилась прореха в бюджете, и потому мне пришлось ехать даже не вторым классом, который вдвое дешевле первого, но промежуточным[1], который просто ужасен. В купе промежуточного класса жёсткие сиденья, а населяют его «промежуточный» (то есть, евразиец[2]), туземец (а это невыносимое соседство в долгом ночном путешествии) или бродяга — порой занятный, но зачастую нетрезвый. Промежуточное сословие не посещает станционные буфеты, — оно возит съестное с собой, в свёртках и горшочках, покупает сладости у туземных разносчиков и пьёт воду на полустанках. Вот почему в жаркий сезон «промежуточных» выносят из вагонов мёртвыми, и вне зависимости от сезона, на них глядят сверху вниз.

Моё купе в промежуточном вагоне пустовало до Назирабада, где в него сел крупный чернобровый джентльмен без пиджака и тут же, согласно традициям промежуточного класса, завёл беседу. Он был такой же скиталец и бродяга, как и я, но большой ценитель виски. Он рассказывал мне о том, что видел и что пережил, об отдаленных уголках Империи, до которых добирался, и о рискованных авантюрах, в которые пускался ради хлеба насущного.

— Будь в Индии побольше людей вроде нас с вами, которые, как те воронята, не знают, где добудут пропитание на следующий день, так с этой страны можно было получать не семьдесят миллионов дохода, а добрых семьсот, — заявил он; и я, глядя на его решительный рот и подбородок, был склонен с ним согласиться.

Мы говорили о политике — о политике глазами бродяжьего сообщества, которое видит изнанку жизни, не скрытую под дранкой и штукатуркой, — и обсуждали почтовые правила, поскольку мой собеседник хотел послать со следующей остановки телеграмму на аджмирскую узловую (там, где ветка на Мхау отходит от бомбейской линии, когда едешь на запад). У моего приятеля было только восемь ана[3], отложенных на обед, а у меня — из-за вышеупомянутой прорехи — денег не было вовсе. А дальше я направлялся в дикие края, где не смог бы установить связь с казначейством из-за отсутствия телеграфных отделений. Таким образом, я никак не мог ему помочь.

— Мы могли бы припугнуть начальника станции, чтобы он принял телеграмму в кредит, — сказал мой приятель, — но тогда о нас с вами начнут наводить справки, а у меня сейчас и без того полно хлопот. Вы говорили, что через пару дней думаете двинуться по этой же ветке назад?

— Через десять дней, — уточнил я.

— А если через восемь? — спросил он. — У меня очень спешное дело.

— Могу отослать вашу телеграмму через десять дней, — сказал я. — Вас это устроит?

— Я тут вдруг подумал, что не могу положиться на телеграмму. Смотрите, как обстоит дело: двадцать третьего мой товарищ отправляется из Дели в Бомбей. Значит, той же ночью будет проезжать Аджмир.

— Но я еду в Пустыню[4], — сказал я.

— Вот и славно! — ответил он. — Чтобы попасть в Джодпур[5], вам всё равно не миновать пересадки на марварской станции, ведь другого пути просто нет, — а он будет там проезжать двадцать четвертого утром на бомбейском почтовом. Сможете попасть на марварскую узловую к этому времени? Вы на этом ничего не потеряете: в княжествах Центральной Индии сильно не разживёшься, даже если выдаёшь себя за корреспондента «Вестник глухомани».

— Вы уже пробовали этот фокус? — спросил я.

— И не раз! Правда, резиденты[6] раскусывают тебя мгновенно, так что не успел ты ещё как следует развернуться, а тебя уже выпроводили за Границу[7]. Так вот, насчет моего друга. Мне позарез нужно шепнуть ему пару слов о своих планах, а то он не будет знать, куда ехать. Я буду жутко благодарен, если вы вернётесь из Центральной Индии к двадцать четвёртому и сумеете перехватить его на марварской станции. Скажите только: «Он на неделю уехал на юг», — он поймёт, что это значит. Такой здоровяк с рыжей бородой и барскими замашками. Будет дрыхнуть во втором классе как благородный джентльмен, разложив свой багаж на всё купе. Но вы не робейте. Опустите окно и скажите: «Он на неделю уехал на юг», — он у вас живо подскочит. Вам всего-то и нужно вернуться из тех краёв на два дня раньше. Прошу вас как странник, следующий на Запад[8], — добавил он со значением.

— А откуда вы пришли? — спросил я.

— С Востока, — ответил он. — И я надеюсь, что вы передадите ему моё сообщение на достойном уровне[9] — во имя моей Матери[10], а также и вашей собственной.

Не так-то легко пронять англичанина, взывая к имени его матери; но по определенным причинам, которые в дальнейшем полностью прояснятся, я счел возможным согласиться.

— Это не какие-нибудь пустяки, вот почему я об этом прошу, — сказал он, — и теперь я знаю, что могу на вас положиться. Марварская станция, вагон второго класса, в нём спит рыжий мужчина. Вы не перепутаете. Я выйду на следующей станции и буду ждать, пока он не приедет или пришлёт то, что мне нужно.

— Передам, если застану его, — сказал я. — И позвольте дать вам маленький совет, — во имя вашей Матери, а также моей собственной. вам не стоит разъезжать Сейчас по княжествам Центральной Индии под видом корреспондента «Глухомани». Там болтается настоящий корреспондент, и могут выйти неприятности.

— Спасибо, — простодушно ответил он. — А когда эта скотина оттуда уберётся? Не голодать же мне из-за него? Мне нужно потолковать с раджой Дегумбера[11] по поводу вдовы его отца и потрясти его мошну.

— А что случилось с вдовой его отца?

— Он нашпиговал её красным перцем, подвесил к балке и забил туфлей до смерти. Я сам всё это разнюхал, и никто, кроме меня, не рискнёт поехать к нему в княжество и содрать плату за молчание. Меня, конечно, попробуют отравить, — так было в Чортумне[12], когда я ездил туда за добычей. Ну так что, вы передадите весточку моему другу на марварской узловой?

Он сошёл на маленьком полустанке, оставив меня в раздумьях. Я не раз слышал о людях, которые выдают себя за газетных корреспондентов, чтобы взимать мзду с мелких туземных княжеств, запугивая их разоблачениями, но ещё никогда не встречал вживе представителей этой касты. Их жизнь тяжела, а смерть обычно приходит внезапно. Туземные княжества питают благотворный страх перед английскими газетами, способными пролить свет на их своеобразные методы управления, и потому изо всех сил стараются утопить корреспондентов в шампанском или свести их с ума четырёхместными ландо с четвёркой лошадей. Им невдомёк, что никого не волнует, как управляются туземные княжества, разве что грабёж и насилие выходят за рамки пристойного, а правитель беспомощен, болен или безумен от начала года и до конца года. Это мрачные места земли, исполненные невообразимого насилия; одним краем они соприкасаются с железной дорогой и телеграфом, а другим простираются во времена Гарун аль-Рашида. Сойдя с поезда, я повидал многих царей, и за восемь дней испытал многие превратности судьбы. Бывало, я облекался в парадные одежды, был накоротке с принцами и правительственными резидентами, ел на серебре и пил из хрусталя. Бывало, я спал на голой земле, поедал с тарелки из пальмового листа всё, что удалось раздобыть, пил воду из ручья и укрывался одним пледом со своим слугой. Таков удел нашей профессии.

В условленный день я, как и обещал, добрался до Великой Индийской пустыни, и ночной почтовый высадил меня на марварской узловой станции; оттуда на Джодпур отходила железнодорожная ветка туземного подчинения, маленькая и расхлябанная. Бомбейский почтовый на пути в Дели останавливается в Марваре совсем ненадолго. Он прибыл одновременно с моим, и я едва успел добежать до его платформы и пройти вдоль вагонов. Вагон второго класса был всего один. Я опустил окно и глянул сверху вниз на огненно-рыжую бороду, наполовину скрытую под вагонным пледом. Это был тот, кого я искал; он крепко спал, и я легонько ткнул его в рёбра. Он с ворчанием пробудился, и в свете фонарей я увидел его лицо. Это было широкое, жизнелюбивое лицо.

— Что, опять билеты? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Я должен вам передать, что он на неделю уехал на юг. Он на неделю уехал на юг!

Поезд тронулся. Рыжий мужчина протер глаза.

— На неделю уехал на юг, — повторил он. — Как всегда, марш-марш с места в карьер. Не обещал, что я дам вам денег? Потому что я ничего не дам.

— Нет, не обещал, — сказал я вдогонку, и проводил взглядом таявшие во мраке красные огни. Ветер дул из пустыни, и холод был жуткий. Я вскочил в свой вагон (на сей раз не промежуточного класса) и лёг спать.

Если бы рыжебородый дал мне рупию, я сохранил бы её на память об этой любопытной истории, но единственной моей наградой стало чувство исполненного долга.

Потом я подумал, что если два джентльмена такого рода объединятся, выдавая себя за газетных корреспондентов, то ничего хорошего из этого не выйдет, а если они станут шантажировать какое-нибудь захолустное полудикое княжество Центральной Индии или Южной Раджпутаны, то могут угодить в серьёзную переделку. Поэтому я не поленился описать их как можно точнее тем, кому следовало выдворить моих знакомцев, — и как я потом узнал, их удалось завернуть от границ Дегумбера.

Потом я привёл себя в приличный вид и вернулся в редакцию, где не бывает ни королей, ни приключений, — если не считать таковым ежедневный выпуск газеты. Редакция притягивает к себе людей всевозможных сортов, и это не идёт на пользу порядку. Дамы из зенана-миссии[13] умоляют редактора немедленно бросить всё и отправляться делать репортаж о христианской церемонии награждения на задворках какой-то деревни, затерянной в непроезжей глуши; обойдённые по службе полковники, усевшись поудобнее, излагают замысел серии из десяти — двенадцати — двадцати четырёх передовых статей на тему «По старшинству или по заслугам»; миссионеры интересуются, почему им не позволяют, помимо традиционных способов поношения собратьев по ремеслу, оскорблять их и из-под неуязвимого «по мнению редакции»; севшие на мель гастролирующие театры заявляются всей труппой и уверяют, что сейчас оплатить рекламу не могут, но по возвращении из Новой Зеландии или с Таити вернут долг с процентами; изобретатели механических опахал и несокрушимых мечей, колёсных осей и вагонных сцепок приходят в редакцию, располагая неимоверным количеством чертежей, патентов и свободного времени; чайные компании, вооружившись редакционными перьями, неторопливо доводят свои рекламные проспекты до совершенства; секретари танцевальных комитетов требуют полнее описать блестящий успех последнего бала; врываются незнакомые дамы со словами: «Будьте любезны незамедлительно отпечатать сотню дамских визитных карточек» (ведь это, вне всякого сомнения, входит в обязанности редактора); и всякий беспутный бродяга, кочующий по Великому Колесному пути[14], не преминёт предложить свою кандидатуру на должность корректора. И всё время звонит телефон, и в Европе убивают королей, и империи грозятся: «Придёт и ваш черёд!», и мистер Гладстон[15] обещает навлечь все кары небесные на британские доминионы, и чёрные мальчишки-курьеры гудят как усталые пчёлы: «Ру-ук-пись чай-ха-йех» («просят рукопись сдавать»), а добрая половина газеты всё ещё пуста как Мордредов щит[16].

Так обстоят дела в благоприятную часть года. Но есть и другие шесть месяцев, когда никто не приходит, и ртутный столбик дюйм за дюймом подползает к самому верху трубки, а окна редакции так плотно зашторены, что света едва хватает для чтения, а печатные машины раскалены так, что невозможно дотронуться, и никто ничего не пишет, кроме заметок об увеселениях на горных курортах — и извещений о смерти. В эту пору от каждого телефонного звонка вы ждёте горестных известий о внезапной смерти ваших близких знакомых, мужчин и женщин; колючая сыпь покрывает вас сплошным покровом, и вы садитесь и пишете: «Из округа Кхуда Джанта Кхан[17] сообщают о некотором росте заболеваемости. Эта вспышка, единичная по своей природе, уже почти полностью подавлена благодаря энергичным действиям администрации округа. Однако мы вынуждены с глубоким прискорбием известить…», и т. д.

Потом болезнь вспыхивает по-настоящему, и чем меньше об этом сообщаешь и извещаешь, тем лучше для душевного здоровья подписчиков. Но империи и короли привыкли развлекаться когда им удобно, не считаясь с нашими интересами, а метранпаж утверждает, что ежедневная газета должна выходить каждый день, а обитатели горных курортов посреди своих забав восклицают: «Боже милостивый, неужто нельзя сделать газету позанимательнее? Я уверен, что у нас тут много чего происходит».

Это обратная сторона луны, и её, как пишут в рекламных объявлениях, «не оценишь, пока не испытаешь на себе».

Именно в такой сезон, на редкость смертоносный в том году, наш последний на неделе номер стал выходить, по обычаю лондонских газет, в субботу поздним вечером — настолько поздним, что вполне мог бы называться воскресным утром. Это было очень удобно, ведь как раз когда газета уходила в печать, рассвет на полчаса сбивал столбик термометра с девяноста шести градусов[18] почти до восьмидесяти четырёх[19], и в этом холоде — невозможно представить, как холодно бывает при восьмидесяти четырёх градусах у поверхности земли, пока не начинаешь об этом мечтать, — очень уставший человек успевал заснуть, прежде чем вернётся жара.

В одну из субботних ночей мне выпала приятная обязанность самому отправить газету в печать. Какой-то король, камергер, куртизанка или коалиция вздумали умирать, уходить в отставку или устраивать ещё что-то важное для того конца земли, и потому газету следовало придержать как можно дольше, чтобы успеть напечатать телеграмму, если таковая придёт.

Стояла ночь, дегтярно-чёрная и такая душная, как бывает только в июне, и лу, раскалённый западный ветер, гудел в сухих как трут деревьях, притворяясь, будто дождь гонится за ним по пятам. Время от времени на пыльную землю шлёпалась, словно лягушка, капля почти кипящей воды, но весь наш измученный мир знал, что это одно лишь притворство. В печатном цехе было чуть прохладнее, чем в редакции, так что я там сидел, а литеры щёлкали и звякали, и в окна кричали козодои, и полуголые наборщики утирали пот со лба и просили воды. То, что нас задерживало, всё никак не происходило, хотя лу ронял капли, и последняя литера встала на место, и весь земной шар застыл в удушающей жаре, приложив палец к губам, в ожидании этого неведомого события. Я в полудрёме размышлял о том, таким ли уж благом стал телеграф для человечества, и знает ли тот уимрающий и те, что никак не договорятся, о неудобствах, которые причиняет их промедление. Для беспокойства не было причин, кроме жары и неопределенности, но я, когда часовые стрелки подползли к трём, и печатные машины, проверяя, всё ли в порядке, два и три раза провернули маховые колеса, ожидая команды, которая приведёт их в движение — я был готов завопить.

Затем рёв и грохот машин раскололи тишину на мелкие осколки. Я поднялся, собираясь уходить, но на моём пути стояли двое в белых одеждах. «Это он!» — сказал первый. «Точно, он самый!» — ответил второй. И они разразились смехом, почти таким же громким, как грохот машин, и утёрли пот со лба.

— Мы смотрим, через дорогу горит свет, — а мы спали в канаве, там не так жарко, — и я говорю: «Редакция открыта. Пойдём поговорим с ним, ведь это из-за него нас завернули из Дегумбера», — сказал тот, что пониже ростом. Это был мой попутчик из поезда в Мхау, а с ним — рыжебородый с марварской пересадки. Брови первого и бороду второго не узнать было невозможно.

Я не был им рад, потому что намеревался идти спать, а не пререкаться с бродягами.

— Что вам от меня нужно? — спросил я.

— Полчасика поболтать с вами в уютной прохладной комнатке, — сказал рыжебородый. — И мы бы немного выпили… послушай, Пичи, наш уговор ещё не в силе, так что брось сверкать глазами… но чего мы на самом деле от вас хотим, так это совета. Деньги нам не нужны. Мы хотим попросить вашей помощи — раз уж вы тогда подложили нам свинью с Дегумбером.

Я прошёл с ними из типографии в душную редакционную комнату с картами на всех стенах.

— Это уже на что-то похоже, — сказал рыжебородый, довольно потирая руки. — Подходящее место. А теперь, сэр, позвольте вам представить брата[20] Пичи Карнехана — это он, и брата Дэниела Дрэвота — это я, а что касается рода наших занятий, то чем меньше об этом будет сказано, тем лучше, потому что кем мы только не были в своё время. Матросами и солдатами, наборщиками и корректорами, фотографами, уличными проповедниками, — и даже корреспондентами «Глухомани», когда мы думали, что газете они нужны. Карнехан трезв как стёклышко, я тоже. Проверьте нас и убедитесь сами, чтобы потом уже не мешать мне рассказывать. Мы возьмем у вас по сигаре, и вы посмотрите, как мы прикуриваем.

Я проследил за испытанием. Оба оказались совершенно трезвыми, и я выдал каждому по порции тёплого виски с содовой.

— Вот и славно, — сказал бровеносный Карнехан, утирая усы. — Теперь, Дэн, давай я скажу. Мы обошли всю Индию — по большей части, пешим ходом. Мы были механиками, машинистами, мелкими подрядчиками и всё такое, и вот мы решили, что Индия для таких как мы слишком мала.

Наша редакция уж точно была для них слишком мала. Они расселись на большом столе, борода Дрэвота заняла половину комнаты, плечи Карнехана — другую половину.

— Из этой страны даже наполовину не извлекают того, что она может дать, — продолжил Карнехан, — потому что те, которые ей управляют, не дают до неё дотронуться. Всё своё трижды бесценное время они только и делают, что управляют, — и стоит тебе лопату в землю воткнуть, киркой по камню ударить, нефть поискать или ещё чего-нибудь такого, как всё правительство тут же не принимается вопить: «Оставьте в покое эту страну! Не мешайте нам управлять!» И вот мы оставляем её в покое, какая она ни есть, и уходим в другое место, где человека никто не держит за шиворот и где он в полном праве взять то, что ему причитается. Мы цену себе знаем и не боимся ничего на свете, кроме выпивки, а насчёт выпивки мы прописали в нашем уговоре. По таковой причине мы уходим, чтобы стать королями.

— Полноправными королями, — пробурчал Дрэвот.

— Да-да, конечно, — сказал я. — Вы долго бродили по солнцепёку, да и ночь выдалась жаркая. Вам лучше с этой мыслью переспать, а завтра утром придёте снова.

— Ни выпивка, ни солнце тут ни при чём, — сказал Дрэвот. — Мы уже полгода засыпаем и просыпаемся с этой мыслью, и нам ещё надо бы порыться в книгах и атласах, — но мы уже решили, что во всём мире есть единственное место, где два сильных человека ещё могут создать свой Сар-ра-вакх[21]. Это место называется Кафиристан[22]. По моим расчётам, оно где-то в правом верхнем углу Афганистана, не больше трёхсот миль от Пешавара[23]. Тамошние язычники поклоняются тридцати двум идолам, а мы станем тридцать третьим и тридцать четвёртым. Это чрезвычайно гористая страна, женщины в таких местах очень красивые.

— Но против этого мы всё предусмотрели в уговоре, — вмешался Карнехан. — «Ни к Женщинам, ни к Выпивке», — помнишь, Дэн?

— Вот и всё, что нам известно, — кроме того что там никто не бывал, и что они всё время дерутся — а где дерутся, там человек всегда может стать королём, если умеет учить воевать. Мы дойдем до тех мест и скажем какому-нибудь местному королю: «Хочешь победить своих врагов?», и покажем ему, как муштровать солдат, а уж это мы умеем лучше всего. А потом мы свергнем этого короля, завладеем его прес-столом и учредим свою дин-настию.

— Вы и на пятьдесят миль от Границы не отойдёте, как вас изрубят на куски, — сказал я. — Чтобы туда попасть, нужно пересечь весь Афганистан. Там сплошные горы, ледники и обрывы, где ещё не проходил ни один англичанин. Живут там одни жестокие дикари, так что даже если вы дотуда дойдёте, всё равно у вас ничего не выйдет.

— Вот это другой разговор, — сказал Карнехан. — Можете считать, что мы слегка свихнулись, нам это нипочём. Мы к вам пришли, чтобы разузнать об этой стране: почитать, что о ней пишут в книгах, и посмотреть карты. Обзывайте нас какими угодно дураками, но дайте порыться в ваших книгах, вот чего мы хотим, — и он повернулся к книжным шкафам.

— Вы это что, серьёзно? — спросил я.

— Отчасти, — мягко ответил Дрэвот. — И самую подробную карту, какая только есть, пусть даже на месте Кафиристана там сплошное белое пятно; и все книги, какие только найдутся. Мы хоть и не слишком образованные, но читать умеем.

Я достал большую мелкомасштабную (тридцать две мили в дюйме) карту Индии и две карты Пограничной провинции масштабом покрупнее, снял с полки том «ИНД — КАФ» энциклопедии «Британника», и мои гости накинулись на них.

— Вот, глядите! — сказал Дрэвот, ведя пальцем по карте. — До Джагдалака[24] мы с Пичи дорогу знаем. Мы там были с армией Робертса[25]. От Джагдалака нужно сворачивать направо, через Лагман. Потом по горам… так, четырнадцать тысяч футов… пятнадцать тысяч… да, будет не жарко, но судя по карте, это не так уж далеко.

Я передал ему «Истоки Окса» Вуда[26]. Карнехан сосредоточенно изучал «Британнику».

— «Народ смешанного происхождения», — задумчиво повторил Дрэвот. — Нам бы узнать, как называются их племёна. Чем больше племён, тем больше они дерутся и тем лучше для нас. От Джагдалака до Ашанга. Так-так!..

— Все сведения об этой стране до крайности обрывочные и ненадёжные, — предупредил я. — Никто ничего толком не знает. Вот доклад Объединённого института[27]. Почитайте, что пишет Беллью[28].

— Плевать на Беллью! — сказал Карнехан. — Дэн, смотри, здесь написано, что этот поганый языческий сброд числит себя в родстве с нами — с англичанами!

Я курил, а они погрузились в Рэверти[29], Вуда, карты и «Британнику».

— Вам незачем нас ждать, — деликатно сказал Дрэвот. — Время уже к четырём. Если хотите, идите спать, — мы уйдём до шести утра и ничего с собой не прихватим. Не сидите здесь из-за нас. Мы просто два безвредных безумца; приходите лучше завтра вечером в караван-серай, попрощаться.

— Два дурака, вот вы кто, — ответил я. — Вас не пропустят через Границу или изрубят, как только вы ступите на землю Афганистана. Может, вам нужны деньги или рекомендации здесь, в Индии? На следующей неделе я попробую найти вам работу.

— Спасибо, не надо, — сказал Дрэвот. — На следующей неделе мы и так будем трудиться в поте лица. Быть королём не так просто, как кажется со стороны. А когда мы наведём в своём королевстве порядок, то дадим вам знать, чтобы вы приехали и помогли нам управлять.

— Как, по-вашему, могли бы двое сумасшедших заключить такой Уговор? — с затаённой гордостью спросил Карнехан, протягивая мне замусоленный полулист почтовой бумаги, на котором было написано следующее (я тут же переписал себе этот диковинный текст):

Этот Уговор между МОЕЙ и ТВОЕЙ СТОРОНОЙ заключён во имя Господне — аминь, и так далее.

ПЕРВОЕ. Что Я и ТЫ вместе устроим это дело; то есть станем КОРОЛЯМИ КАФИРИСТАНА.

ВТОРОЕ. Что ТЫ и Я, покуда не устроим это дело, не прикоснёмся ни к ВЫПИВКЕ, ни к ЖЕНЩИНЕ, будь она белая, чёрная или коричневая, потому что и с той, и с другой связываться ОПАСНО.

ТРЕТЬЕ. Что мы будем вести себя с ДОСТОИНСТВОМ и БЛАГОРАЗУМИЕМ, а если один из нас попадёт в переделку, то второй его не бросит.

Подписано ТВОЕЙ и МОЕЙ СТОРОНОЙ сегодняшнего дня.

Пичи Талиаферо Карнехан Дэниел Дрэвот Оба джентльмены без определенных занятий.

— Последний пункт можно было и не писать, — сказал Карнехан, покраснев от смущения, — но так уж заведено. Вы знаете, что из себя представляют бродяги, — а мы бродяги, Дэн, покуда не ушли из Индии, — так вот, разве б мы подписали такой уговор, если бы это было не всерьез? Отказаться от двух вещей, ради которых только и стоит жить!

— Вам недолго осталось радоваться жизни, если вы пуститесь в эту дурацкую авантюру, — сказал я. — Смотрите не подожгите редакцию, и чтобы к девяти часам вас здесь не было.

И я оставил их копаться в картах и делать выписки на оборотной стороне своего «уговора».

— Завтра непременно приходите в серай[30], — сказали они на прощанье.

Кумхарсенский караван-серай — огромный отстойник человечества квадратной формы, куда стекаются с севера караваны лошадей и верблюдов. Здесь вы встретите все народы Средней Азии и большинство народов собственно индийских. Здесь Балх и Бухара встречаются с Бенгалом и Бомбеем — и пытаются друг друга надуть. В кумхарсенском серае вы можете купить пони и бирюзу, персидских кошек и перемётные сумы, курдючных овец и мускус — и совершенно бесплатно получить множество диковинных впечатлений. Ближе к вечеру я отправился посмотреть, собираются ли мои приятели сдержать слово или же валяются там пьяные.

Навстречу мне шествовал облачённый в тряпьё и лохмотья дервиш, сосредоточенно крутивший в руках детский бумажный волчок. За ним, согнувшись под тяжестью коробки с глиняными игрушками, шёл его слуга. Они нагружали двух верблюдов, а обитатели серая глазели на них, то и дело разражаясь визгливым смехом.

— Этот дервиш сумасшедший, — сказал мне торговец лошадьми. — Он едет в Кабул продавать игрушки эмиру. Ему или воздадут почести, или отрежут голову. Он явился сюда ещё утром и до сих пор беснуется.

— Б-бесноватых хранит Аллах, — запинаясь, произнес широкоскулый узбек на ломаном хинди. — Они предрекают б-будущее.

— Лучше бы они вовремя предрекли, что шинвари распотрошат мой караван в двух шагах от Прохода[31]! — проворчал юсуфзай[32] — агент-сопроводитель раджпутского торгового дома, чьи товары перешли в руки других таких же грабителей прямо возле Границы и над несчастьями которого потешался весь базар. — Ойе, дервиш, откуда ты пришёл и куда идёшь? — Ойе, дервиш, откуда ты пришёл и куда идёшь?

— Из Рума[33] я иду, — выкрикнул дервиш, вращая свой волчок, — из Рума, подгоняемый дыханием сотни заморских демонов! О воры, грабители и лжецы! Благословение Пир Хана простирается даже на псов, свиней и клятвопреступников! Кто отвезет хранимого Аллахом на Север, продавать эмиру амулеты, которые никогда не прекращают движение? Верблюды не сотрут кожу! сыновья не заболеют! жёны сохранят верность! — дожидаясь тех, кто возьмёт меня в свой караван! Кто мне поможет отшлёпать царя русов золотым шлёпанцем с серебряным каблуком? Покровительство Пир Хана пребудет на его помощниках! — и он, растянув полы халата, пошёл выписывать пируэты между рядами привязанных лошадей.

— Через двадцать дней, о хазрат[34], выходит караван из Пешавара в Кабул, — сказал торговец-юсуфзай. — Мои верблюды пойдут с ним. Иди и ты — и принеси нам удачу!

— Я иду прямо сейчас! — выкрикнул дервиш. — Я выхожу, и завтра мои крылатые верблюды будут уже в Пешаваре! Хо! Хазар-Мир-Хан, выводи верблюдов, — крикнул он слуге, — но прежде дай мне взобраться на моего.

Он вскочил на спину своего животного, опустившегося перед ним на колени, и повернувшись ко мне, завопил:

— А ты, сахиб[35], пройдись немного с нами по дороге, и я продам тебе заклятие — амулет, который сделает тебя королём Кафиристана!

Тут глаза мои отверзлись и на меня снизошло озарение; я покинул серай и шёл вслед за верблюдами, пока мы не достигли проезжего тракта; там дервиш остановился.

— Что вы на это скажете? — спросил он по-английски. — Карнехан не умеет болтать на их наречии, так что пришлось ему стать моим слугой. Из него вышел недурной слуга! Ну как, не зря я четырнадцать лет бродил по этой стране? Ловко я с ними поговорил? В Пешаваре мы пристанем к каравану и дойдём до Джагдалака, а потом, может быть, нам повезёт обменять верблюдов на ослов и двинуться на Кафиристан. Волчки для эмира, боже всемогущий! Суньте руку под вьюки и пощупайте, что там лежит.

Я нащупал приклад от винтовки Мартини[36], потом ещё и ещё.

— Двадцать штук, — спокойно сказал Дрэвот. — Двадцать винтовок с патронами, запрятанные под волчками и глиняными куклами.

— Помоги вам Бог, если вас с ними поймают! — сказал я. — У патанов[37] «мартини» ценятся на вес серебра.

— Пятнадцать сотен — всё, что удалось выпросить, позаимствовать или украсть — все наши сбережения до последней рупии вложены в этих двух верблюдов, — сказал Дрэвот. — Нас не поймают. Мы пойдём через Хайбер с очередным караваном. Кто тронет бедного безумца-дервиша?

— И вы раздобыли всё, что вам нужно? — с изумлением спросил я.

— Ещё не всё, но скоро раздобуду. Дайте какую-нибудь безделушку в память о вашей доброте, брат. Вы оказали мне услугу вчера, а перед тем — в Марваре. Как говорится, с меня полцарства.

Я снял с цепочки для часов брелок с циркулем[38] и подал его дервишу.

— До свидания, — сказал Дрэвот, уважительно протягивая мне руку. — Теперь нам не скоро удастся пожать руку англичанину. Пожми ему руку, Карнехан! — крикнул он, когда мимо меня шествовал второй верблюд.

Карнехан свесился с верблюда, и мы обменялись рукопожатием. Затем верблюды двинулись по пыльной дороге, а я всё стоял и дивился. Ни единой погрешности не нашёл я в их облике. Сцена в караван-серае показала, что они безупречны и для туземного глаза. Возможно, они сумеют пройти неузнанными через Афганистан. Но дальше их ждала смерть — смерть ужасная и неминуемая.

Через десять дней наш туземный корреспондент в Пешаваре прислал письмо с текущими новостями, и заканчивалось оно так:

«Здесь было много веселья из-за одного безумного дервиша, который имеет намерение продать Его Высоч. Эмиру Бухарскому всякие ничтожные игрушки и безделушки, именуя их могущественными талисманами. Дервиш покинул Пешавар, примкнув ко второму летнему каравану в Кабул. Купцы были ему рады, ибо, согласно суеверию, подобные безумцы приносят удачу».

Итак, они уже были по ту сторону Границы. Я хотел помолиться за них, но тем вечером в Европе умер настоящий король, и мне пришлось сесть за некролог.