Квартира. Карьера. И три кавалера

– На неделю, – согласилась она. – Субботу я обещала посвятить подруге.

– Но пройтись мы можем? Часок погулять? – не сдавался мужчина.

– Так вам же надо поесть перед работой, – озаботилась женщина.

– Не хочу, – сердито заявил он.

– Я тоже не в настроении пить чай. А вот бродить по улицам готова всегда. Упомянутая подруга научила выхаживать из себя неприятности. Пойдемте-ка мы с вами на Патрики, Коля. Минут двадцать туда, минут двадцать обойти пруд, минут двадцать обратно.

– Красивое решение, – одобрил Коля и без затей взял ее за руку. – Не будем терять время, Катя.

Он оказался замечательным спутником на длинные дистанции. Ни слова о работе и о себе. Подмечал что-нибудь забавное в каждом встречном и делился с Трифоновой. «Язвительный, но не очень злой», – подумала она. Паузы ему тоже удавались – держал ровно столько, сколько нужно было, чтобы прийти в себя и отдохнуть от смеха. Расставались опять возле калитки.

– Спасибо за вечер, Катя. Я даже перестал думать об убийстве виновников моих сверхурочных. У меня есть нескромное предложение. Давайте со следующей встречи общаться на «ты». Я не знаю почему, но мне это важно. Символ доверия, что ли…

– Только не забывайтесь в клинике, – вновь напомнила Катя.

– Не забудусь. Тем более что мы с вами контактируем там раз в три месяца. И вид у вас в белом халате такой неприступный, что ваш родной папа обратился бы на «вы» и по имени-отчеству.

– Предупреждаю, Коля, для меня это комплимент.

– Учту. До свидания?

– До свидания, – ответила она твердо. И, не дожидаясь, пока он отвернется, начала набирать код. Парню явно не хотелось уходить. Но пришлось. Он тоже умел работать и зарабатывать.

Потом Трифонова снова переписывалась с Петером и Иваном. Один все еще надеялся приручить дикую Эрику, которая, наконец, объявила: «Или я, или вредная для здоровья пицца». Другой забавно рассказывал о поездке в Калифорнию, плюнув на баб. Часов в девять позвонила Александрина:

– Кать, привет. Я завтра буду у тебя где-то в половине второго. Пойдет?

– Отлично. Домофон работает. Если снова забарахлит, набери меня, код подъезда скажу.

– Это вдохновляет. Но я у тебя еще не была. Адрес диктуй, – засмеялась Барышева, то есть уже Стомахина. – Я догадываюсь, что тебя после Большой Садовой из центра не выманишь, но хотелось бы поконкретнее.

Трифонова назвала улицу, дом, квартиру. Начала объяснять, как добраться.

– Кать, я знаю, – продолжала веселиться завтрашняя гостья. – И пешком с закрытыми глазами добралась бы. – Это было какое-то необычное возбуждение. Будто первокласснице впервые разрешили одной спуститься в метро и доехать до подружки. – Меня привезет такси. С бутылкой. Нет, с двумя.

– А я испеку пирог с мясом, – воодушевилась хозяйка. – Сто лет не готовила по бабушкиному рецепту. Не помню уже, это вкусно?

– И не надо нам вспоминать. Белки плюс медленные углеводы плюс дрожжи… Кать, лучше смерть. Хочу твоего безумного салата… Ну, креветки с ананасами… Я возьму сухое белое вино, красное уже в глотку не лезет, надоело.

На том и порешили. Коля в голове Кати Трифоновой уже отсутствовал. Недавно ей попалась статья о современных браках. Оказалось, что девяносто процентов создавших семью после тридцати вместе работали. «Логично, жаль, не мой случай, – вздохнула невеста без места. – Значит, шансов выйти замуж у меня совсем мало». Она поклялась не связываться с врачами и пациентами ни при каких обстоятельствах. Так хорошо изучила и тех, и других, что влюбиться не получилось бы и под дулом автомата, не то что добровольно. А с кем еще можно познакомиться в клинике? Об инженере, приезжающем раз в неделю из головного офиса, у нее и мыслей не было. Но именно он зашел выпить кофе туда, где она пила чай. То есть, наоборот, он уже пил, а она зашла. Мог бы кивнуть и беспрепятственно двигаться к своей машине. Забрезжило было в сознании, что Коля вписался в день для друзей, и погасло. Катя была не из тех, кто начинает безудержно мечтать при появлении мужчины. Зачем торопиться? Пусть свернет великолепный павлиний хвост и станет собой. Но роман она перед сном читала любовный. А это что-нибудь да значило.

Утром Трифонова отправилась за креветками, ананасом, укропом, сыром, майонезом и кетчупом для салата, который Александрине казался более легким, чем пирог с мясом. Спутанный войлок туч заботливо проложился между Москвой и космосом, но было тепло. И еще очень пустынно и невероятно грязно. После запертого чистого двора общий тротуар казался помойкой. Не только вдоль стен домов, но и посередине валялись бумажные стаканы, пивные банки и бутылки, объедки, сигаретные пачки и даже пакеты с мусором. «С одной стороны, проходные дворы нужно открывать, иначе вся логистика центра извращается. Он рассчитан на сквозной проход. Мне дворами до магазина пять минут. А обходить по тротуару буду пятнадцать, – думала Катя. – С другой – как их откроешь? Ведь по колено во всякой дряни будешь ходить сутками. Почему нас вынуждают каждый день повторять одно и то же? Почему нет ничего нового?»

Правда, так было каждые выходные. Конечно, урны надолго исчезли из города и только-только начали возвращаться в минимальных количествах. Причем самые неудобные – высокие и узкие. Но веселящиеся допоздна москвичи и гости столицы, кажется, напрочь забыли, для чего они предназначены. Или не знали никогда. «Кто это вытворяет, ну кто? – привычно гадала Катя. – Их нигде никогда не воспитывали? Так не бывает. В нашей стране хлебом не корми, но дай с рождения до смерти внушать ближнему, чего ему нельзя. Они друг друга не стесняются, потому что все такие? И куда они табунами ходят в нашем углу? К метро? Тогда откуда? Просто от одной станции до другой с пивом и хот-догами? Называется «прошвырнуться по центру»? По центру Москвы?» Ответов на эти вопросы не было, но задавались они каждый раз. И все чаще означали не возмущение, а ужас. Катя начинала бояться сограждан, поведение которых ей не удавалось объяснить. По всему городу таких ночных прохожих были миллионы. И от этого становилось еще страшнее.

Но в этот раз испугаться Трифонова не успела. Ее отвлекло нечто небывалое. На асфальте поперек тротуара кто-то разборчиво начертал розовым мелком: «Екатерина, куда вы пропали с газетами?» Чуть ниже было написано «мел» и нарисованы стрелки к водосточной трубе, где, вероятно, он и был спрятан. Представить себе людей, вынужденных общаться посредством надписей в век сотовой связи, оказалось невозможно. «Ужрались ребята. Бредят в письменной форме», – подумала Катя, чуть вздрогнув при виде собственного имени под ногами. Понимала, что обращались не к ней, а к ее неведомой тезке, но все равно почувствовала сопричастность. И пошла себе дальше. Ближайшие гастрономы соседствовали, как люди, – интересно и не нарочно. На одной улице через дом от «Азбуки вкуса» располагалась «Магнолия». Когда девушка переселилась сюда, она ходила в «Магнолию» мимо «Азбуки», даже не косясь в ее сторону. Когда привыкла к зарплате главной медсестры, стала отовариваться в «Азбуке», забыв, что чуть дальше «Магнолия». И то, что можно напрочь забыть о существовании переставшего быть тебе нужным магазина, было великим открытием провинциалки в столице.

Возвращаясь домой, Катя снова подошла к записке на тротуаре. Пока ее не было, неуловимая Екатерина извлекла из тайника в водостоке все тот же розовый мелок и ответила: «Сергей Сергеевич, я вас не застала и ушла в печатню». Под ответным посланием красовались два комментария. «Товарищи! Пожалуйста, не останавливайтесь! Наш дом напряженно следит за тем, что там у вас с газетами». И: «Напишите адрес печатни, мы туда Екатерине горячих булочек отнесем». Невероятно смотрелись на асфальте четыре разных почерка. Бодрило то, что люди свободно присоединялись к дискуссии Сергея Сергеевича и Екатерины. Нащупывали в трубе мел, пытались ловко устроить его в руке. Потом наклонялись посреди улицы. Начинали писать, не обращая внимания на прохожих. И, главное, возвращали с каждым разом уменьшавшуюся розовую палочку на место, найденное предприимчивым Сергеем Сергеевичем. «Москва, – подумала Трифонова. – Одни выводят буквы днем, другие мусорят ночью. Но как же тут хорошо».

Александрина не опоздала ни на минуту. Вошла и демонстративно молча оглядела Катю с головы до ног. Обе совсем не изменились. Разве что новоявленной светской львице удалось похудеть так, что широкие плечи больше не мешали замечать ее диетический героизм. И одежда стала изумительной – гладкий, непохожий на синтетику материал льнул к коже, но не облеплял ее, заметно струился, но нигде не оттопыривался и не стоял колом. А главная медсестра повадилась собирать длинные волосы в аккуратный пучок на затылке.

– Привет, Кать!

Голос младшей школьницы, читающей выпускникам на последнем звонке трогательное стихотворение, не стал ни ниже, ни глуше. Услыхав его, неповторимый, Трифонова бросилась к Александрине. Они по-девчоночьи неуклюже обнялись.

– Ты не обратила внимания, встретились Екатерина и Сергей Сергеевич? – улыбнулась Катя.

– Кто такие? При чем тут я?

– Да два каких-то чудика затеяли переписку на тротуаре перед домом. Народ присоединился.

– А-а. Жаль, что не довелось насладиться. Дождь прошел, асфальт мокрый и чистый.

Трифонова пересказала нехитрое содержание. И Стомахина выдала то же, что и она сама двумя часами раньше:

– За это я и люблю Москву… Слушай, Кать, мы три года не виделись, а ты перед моим приходом не накрасилась и не вырядилась в брендовые тряпки. Ценю, ох, ценю.

– Ты тоже не накрасилась. А брендовые тряпки я тебе всегда легко прощала, – засмеялась Катя. – Проходи, наконец.

– Какую квартиру сняла! – воскликнула Александрина, оглядевшись. – Дизайнер поработал на совесть. Даже не представляю, кто такое решился сдать. Наверное, переехали в Европу, иначе не объяснишь…

– Угадала. Только не в Европу, а в Америку.

– Ну, я же говорю. И сколько тут метров? Далеко за восемьдесят?

– Сто с небольшим.

– Точно, я еще в кухне не была… Отлично… И ванная… Крутая сантехника…

– Да, мне действительно повезло, – согласилась Катя.

– Ладно, извини, но я тут запрусь ненадолго… – шагнув в ванную, сказала Александрина. – Вино в холодильник не ставь, его букет раскрывается при комнатной температуре.

– Конечно. Потом иди в гостиную.

Восторги по поводу жилья не спровоцировали Трифонову на признание, что она его владелица. Девушки еще в самом начале общения условились, если тебя спрашивают, а ты не готова к откровенности, скажи честно: «Это – мое, я им не делюсь». Если не спрашивают, молчи. Только не лги и даже не выдумывай ничего, и так правды ни от кого не добьешься, сплошные интерпретации в свою пользу. И начали соседки с того дня, когда поселились вместе. Будто у каждой из них не было прошлого. И еще не сменившая фамилию Александрина Барышева не узнала ни про Андрея Валерьяновича Голубева и его записную книжку, ни про судьбоносного Кирилла и вентиляционную решетку. А Иван у Кати случился позже, Александрина уже переехала к Мирону.

Но, доведись Кате решать, кому рассказать невероятную историю обретения крыши над головой, она выбрала бы Александрину. В конце концов, той Мирон достался таким же чудом. А где Стомахины, там недвижимости по всему миру сколько пожелаешь. Не такое же чудо получается, а гораздо более крупное. Одно «но»… В драме с Мироном Катя Трифонова участвовала сама. Она знала, как все было. Собственными руками реанимировала парня. Собственными ногами бежала от его родителей по Спиридоновке в пижаме. А если бы не участвовала? Если бы подруга сейчас, выпив и захмелев, вдруг описала ей те события максимально честно? Тогда пришлось бы верить – или не верить. Скорее всего, искусно наученная Москвой выносить разочарования, Катя не поверила бы. И Александрина не поверит. В общем, не спрашивают – молчи. С этого правила началась их дружба, по нему пусть и течет себе дальше. Вообще-то стартовать с районной поликлиники и общежития, а через десять лет снимать такую квартиру – тоже достижение.

Трифонова умела переключаться с себя на других очень быстро. Накрывая на низкий столик, она думала о том, что всего пару месяцев назад Александрина писала: «Оказалась сегодня на Тверском бульваре и вспоминала, как мы с тобой тут шлялись. Проблем тогда не было никаких». «Были, – в той переписке не согласилась Катя. – Это сейчас издалека они кажутся маленькими. Хотя, знаешь, для тебя их действительно не существовало. Одни люди создавали, другие с твоей подачи решали. А ты только посмеивалась. И никогда никого не боялась. Во всем находила позитив». «Не совсем так, Кать. Тогда не я искала позитив, а он меня. Теперь наоборот. Но эффект тот же». Катя ответила смайликом. Потом вздохнула и набрала: «Держись». Смайлик прилетел уже от Александрины. А сегодня подруга вернулась в гостиную, устроилась на диване, потягивала белое сухое, изредка ковыряла вилкой салат и упорно не заговаривала о том, что ее вдруг привело сюда. Хозяйка не торопила.

Поболтали о Катиной работе. Александрина, как обычно, задавала вопросы для души: нравится на ответственной должности, хочется ли утром идти в клинику, задумывается ли Катя о дальнейших перспективах? Катю тоже из жизни Александрины многое интересовало:

– Ты занимаешься благотворительностью? В вашем кругу, похоже, все дамы самозабвенно отдаются фондам.

– Ну, на мужиков их тоже хватает, не язви. У свекрови фонд. Меня пока не подпускают к нему слишком близко, так, постоять во втором ряду для фотографий. Потому что я должна сосредоточиться на наследниках. Потом впрягут обязательно, – коротко усмехнулась Александрина.

– А зачем так повально все силятся кого-нибудь облагодетельствовать? Запад копируют?

– Ну, на Западе слишком богатым людям власть и общество для начала тоже сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Думаешь, там все с утра до ночи дают на сирых и убогих? Говорю же, в основном со сверхдоходов. И только те, чей бизнес зависит от общественного мнения. А у нас… Ты все понимаешь… Бизнесмены обязаны постоянно демонстрировать готовность делиться нажитым. Сначала – с покровителями. Потом, когда дело начинает процветать, и с народом тоже. До которого у государства руки никогда не дойдут.

– Делиться? – удивилась Трифонова. – Я думала, они вкладывают какую-нибудь сумму для раскрутки, а дальше обычные люди жертвуют.

– Ты где живешь, Кать? Что обычным людям жертвовать? Средний класс нерегулярно и без удовольствия понемногу отстегивает. Часто норовит проявить самостоятельность и перечисляет средства непосредственно, к примеру, детскому дому. Было время, знаменитости еще пытались собирать медные деньги, подключали СМИ к раскрутке своих фондов. Но кончалось всегда одинаково – находились два-три богатых дяди, которые и тянули все. А теперь сразу фонд семьи, даму во главу понарошку, толкового управляющего во главу по-настоящему, и обращайтесь, страждущие, добро пожаловать.

– Как цинично, – фыркнула Трифонова.

– Стоп, вы в частной клинике возьметесь за нищую больную старуху? – ехидно прищурилась Александрина.

– Нет. Разве что какой-нибудь фонд оплатит. Но, между прочим, существует и государственная медицина.

– Угу. И ты лучше меня понимаешь, что со старухой будет. Здорово получается. Вы, медики, благородные и милосердные, спасаете жизни. За большие деньги. В госбольницах тоже пусть за маленькую, но все-таки зарплату лечат. А они, циничные зажравшиеся твари, бизнесмены, капиталисты должны эти деньги жертвовать через фонды. Да, еще налоги платить, чтобы на поликлиники хватало.

– Они?

– Что «они»?

– Ты сказала не «мы» должны жертвовать, а «они».

– Да? Ну так всего три года, как я затесалась в их ненавидимый всеми круг. Погоди, – Александрина вскинула руки и скрючила пальцы, изображая хищные лапы, – уже скоро заявлю: «Наш-ш-ши денежки-и-и».

Она была и осталась легким человеком. Катя с удовольствием засмеялась. И вдруг ей почудилось, что Стомахина тихо сказала: «Переспи с Мироном, а?» Трифонова убеждалась во вменяемости подруги уже часа три. Значит, та не могла попросить соблазнить собственного мужа. «Так сходят с ума, – решила Катя. – Наверное, я все это время подспудно ревновала ее к нему или жалела, что отпустила его к ней. Мы с ней встретились, приложились к спиртному, расслабились. И это вылезло, причем в мерзейшей форме, будто она подкинула идею, а не я. Кажется, на моем лице отражается безумие. Александрина как-то подозрительно на меня смотрит».

– Кать, – окликнула та.

– Извини, ушла в себя на секунду. Мне послышалось…

– Тебе не послышалось.

«Все-таки сумасшедшая она, а не я», – с некоторым облегчением догадалась Трифонова. И почти взмолилась:

– Тогда еще раз. Медленно и по буквам.

– Переспи с Мироном. Пожалуйста.

Наступила тишина. Обе словно разучились говорить. Залпом опустошили свои бокалы. Первой опомнилась главная медсестра:

– Что происходит?

– Банальность, растянутая во времени и пространстве, – вздохнула Александрина.

Да, она самая, не щадящая ни богатых, ни бедных, ни молодых, ни старых, и была. Первые полтора года Мирон боготворил жену-спасительницу. Думал, что умер бы уже, не откачай она его после передозировки. Вообразить невозможно – Земля вращается, мир живет, а он покоится на кладбище. Эта несправедливость едва не свершилась, и женщина, предотвратившая ее из любви к нему, была достойна благодарности и обожания. Но постепенно забывались невыносимая головная боль, тошнотворная слабость и ужас беспамятства, испытанные им, когда он очнулся непонятно где. А выяснив, что находится в отделении токсикологии, в палате частной клиники, запаниковал еще сильнее. Мирон полгода держался на воспоминании о невероятном счастье, затопившем его при виде мамы и папы. Александрина, умница, догадалась найти их номер в списке контактов его айфона и вызвать… Однако и оно тускнело. Пока не наступил следующий этап – Стомахина вдруг начало раздражать корябающее ощущение, что он должен быть благодарным Александрине каждую секунду. С ним случилось несчастье, которое давно пора было закопать глубоко в память, чтобы радоваться не только тому, что выжил, но и тому, как живется. Не получалось – рядом была жена, которая олицетворяла произошедшее денно и нощно.

Ему было бы проще, упрекай его Александрина, дескать, я тебя с того света вытащила, а ты, мерзавец, не ценишь. Тогда можно было сказать: «Если бы ты тонула, я тебя спас, а потом все время напоминал, что ты мне всем обязана, порядочно было бы?» Но она молчала. Ни разу не заговорила о той страшной ночи. Мирон, конечно, не знал, что на самом деле его откачала Катя. Но, даже если бы это сделала Александрина, она вела бы себя так же. Стомахин чувствовал себя паршиво: жена не требовала благодарности, наоборот, будто тоже старалась забыть то отравление, а он злился на нее ни за что. Способ отдохнуть от таких моральных трудов известен каждому взрослому человеку. И Мирон пристрастился к водке.

– Прямо спивается? – уточнила Катя.

– В процессе, – мрачно объяснила Александрина. – Но прогрессирует быстро. Когда хлестал коньяк и виски дома или на людях, но при мне, все контролировалось. А теперь повадился нажираться один. Ужинает, видишь ли, с бутылкой, измотан до того, что не замечает, когда именно перебирает.

– Изменяет? – прямо спросила Трифонова.

– Не ловила еще. Но слухи доходят. Вокруг девки вьются. Я думала, высокие тощие блондинки вроде тебя. А скатала в клуб, где он отдыхал от дневных трудов самостоятельно, и увидела табунок коренастых брюнеток. Кать, напомни ему, кто его идеал.

– В койке?

– Да, – твердо сказала несчастная.

– Категорически отказываюсь, – покачала головой Катя. – Это немыслимо. Ты в отчаянии, поэтому несешь чушь. Послушай меня внимательно, и согласишься, что нужен другой выход. Мы с Мироном случайно познакомились на вечеринке. Наверное, я с ним разок танцевала. Или просто трепалась минут десять? Не важно. Я была там со своим бывшим и на остальных не зацикливалась. Но ему очень понравилась. Это выяснилось тоже случайно. Мы с хозяйкой вышли на площадку, а он спускался по лестнице и рассказывал кому-то по телефону, какую замечательную медсестру Катю встретил. Понимаешь, дом был странный. Хозяин – мрачный тип себе на уме. А его жена любила повеселиться. И устраивала «танцы с вином» для сокурсников своего ненаглядного. Тот учился на мужском техническом факультете. А она на женском в педе. Вот и сотворила компанию, в которую мальчики слетались на девочек, а девочки на мальчиков. Стомахин полагал, что я, как все другие, буду теперь тусоваться с ними. Только я туда больше не вернулась, – Катя забалтывала Александрину и боялась, что та сорвется и впадет в истерику. Но подруга беззвучно внимала. И Трифонова продолжила: – Года через полтора, когда мы с бывшим расстались, мне понадобилась о нем кое-какая информация. И я позвонила хозяйке. Она мне поставила условие – сообщит, что выяснит, на очередном междусобойчике. Я и в ад готова была спуститься. Зашла. Она не обманула. Я тоже честно слонялась по квартире, трепалась. Мне казалось, что хозяева пытаются меня удерживать. В голову же не пришло, что они сообщили Мирону о моем появлении. В общем, я решила, что отработала полученные сведения, простилась и… На первом этаже столкнулась с этим чокнутым влюбленным, который едва успел примчаться… Дальше ты в курсе. Он подвез меня на Большую Садовую, мы вышли из машины. А ты возвращалась домой и нас увидела.

– Кать, ну, что тебе стоит. Ты же с ним жила и вила из него веревки!

– Стоп, Александрина. Я не закончила. Давай считать вместе. Двадцать пять лет он распрекрасно жил сам по себе. Мы впервые встретились на десять минут, он увлекся. Потом еще полтора года спокойно обходился без меня. И, если бы не застал на вечеринке во второй раз, продолжил бы в том же духе. Ваш кризис длится тоже полтора года. Он не сделал ни одной попытки меня разыскать, хотя это совсем несложно. Вот своему бывшему я позарез была нужна, так нашел. Работу сменила, переехала на другой конец города из общаги, ничего не помешало. О какой любви Мирона ко мне ты говоришь? Нет ее. Не исключено, что вообще не было. Парень вообразил себе что-то, мы оказались в постели. Он понял, что я его не люблю, и решил добиться взаимности во что бы то ни стало. Избалован ведь бабами до предела. По-моему, это чистая правда.

– Не убедила, – резко тряхнула головой Александрина и сморщилась как от боли.

– Жаль, – простонала Катя. – Тебе дать обезболивающее?

– Нет, спасибо. Я прошу тебя…

– Как ты себе это представляешь, мученица? Я его соблазнила, допустим. Подчеркиваю, я его, а не он меня. Потому что на фиг ему это не нужно. И что дальше?

– Теперь ты меня выслушай. Помнишь, я познакомилась с Мироном, мы втроем выпили шампанского на Спиридоновке. Вы остались дома, я ушла на Большую Садовую. Ты собиралась порвать с ним. А я тащилась по улице и думала, нет, была уверена, что, если вы расстанетесь, вас раз в пять лет неожиданно будет выносить друг на друга. Неизбежность, которая свела двоих на вечеринке и через много месяцев столкнула на лестнице, будет действовать вновь и вновь. Она – часовой механизм бомбы. Увиделись, и рвануло. Вы обнаруживаете себя в каком-нибудь дорогом логове и трахаетесь пару недель, не приходя в сознание. Потом ты осознаешь, что не любишь его, и сбегаешь. Он мается и возвращается ко мне.

– Все не так, – заявила Катя. – Когда-то фантазия навязала тебе эту историю. Прости, но в тот момент ты и представить себе не могла, что выйдешь замуж за Стомахина. Какое там замуж, мысль о свидании казалась безумной. Ты заранее воображала, как будешь прощать ему все заплывы в мою сторону. И так пыталась усмирить свою ревность. Милая моя, хорошая, ко мне больше ревновать не стоит. Я же все тебе объяснила.

Александрина медленно поднялась.

– Я пойду. Не провожай, сиди. Мне тяжело далась эта просьба.

– Мне тоже, – призналась Катя. – Постарайся восстановить равновесие в себе. И мы подумаем, что делать.

Александрина Стомахина вышла в холл и быстро вернулась. Положила на столик вырванный из блокнота глянцевый листок.

– Это памятка для тебя. Вот здесь Мирон завтра в восемь вечера будет надираться. Если захочешь…

– Не мечтай, – просипела Трифонова, хотя собиралась крикнуть.

Через минуту хлопнула дверь. Раздавленная Катя взглянула на записку. Дорогой ресторан. Мода на него прошла, а привычка к месту у богатых консерваторов осталась. И теперь они могли без помех, которые всегда создает ажиотаж, завтракать там, обедать и ужинать. Приезжали семьями с детьми, заглядывали с деловыми партнерами. Якобы случайно встречали одиноких чиновников и подсаживались к ним, хотя столик на чиновничье имя заказали сами. Любовниц не водили, потому что всегда могла зайти жена с приятельницами, чтобы съесть два-три листа салата и запить минеральной водой без газа. В общем, самое то место, чтобы накачиваться в воскресенье. Мирон действительно свихнулся.

Трифонова долго не шевелилась в кресле. Потом медленно и неотрывно допила вино из горлышка. Поставила бутылку. И заплакала от жалости ко всему человечеству и своей беспомощности. Особенно несправедливым казалось то, что дождь смыл с асфальта переписку неведомых москвичей. Но это уже белое сухое действовало.

Глава четвертая

В воскресенье с раннего утра Катя места себе не находила. Александрина всегда помогала ей радостно и бескорыстно. Чего только стоил их приход в гости к трупу. Разве без подруги она выдержала бы такое испытание? Впрочем, труп был потом. А сначала она за руку выводила Трифонову гулять по вечерам. Приучала ходить по городу, не озираясь и не шарахаясь от подворотен. Не исключено, что медсестра до сих пор безвылазно сидела бы в какой-нибудь тесной норе и глотала антидепрессанты. Да еще состояла бы на учете у психиатра. И вот впервые Александрина обратилась за помощью, а Катя самоустранилась. Да, выход из ситуации вчерашняя гостья предлагала безумный. Да, лезть в отношения мужа и жены не стоило. Но ведь они не в пустыне от жажды вдвоем умирают. Неужели совсем ничего нельзя сделать? Неужели бросить близкого человека на произвол повернувшейся к нему вертлявым задом судьбы – единственный разумный выход? Двух близких людей. Мирон ей ничего плохого не сделал, это она его измучила и бросила. Неужели им помочь некому? Так не бывает, Александрина сама внушала это всем подряд.