Помоги проекту - поделись книгой:
- Как? – наконец-то смог произнести встревоженный не на шутку Майк. – Именно она? Тот случай, которым я занимался?
- Это был твой пациент? – переспросил Томас.
- Не мой, но… я специально приезжал. Из Нью-Йорка. Они считали его уникальным, но я понял. Я все понял! Нет, это была не болезнь. Это грани реальности, и все они, все! Они существуют. Как множественная личность, только наоборот. Но все это… я видел сам.
Полисмен выслушал не вполне связный ответ, стараясь не делать напрашивающихся поспешных выводов. Неизвестно, что заставило Майка вернуться в Сайлент Хилл спустя десяток лет и что произошло с ним здесь. Несмотря на взведенное состояние собеседника, Гуччи намеревался продолжить попытку беседы.
- Наверняка все это весьма необычно и непросто, - он положил руку на плечо доктора. - Ты поможешь мне разобраться в этом, Майк?
Мужчина мотнул головой:
- Я не смог бы помочь, даже если бы очень захотел. Я поступил ужасно, и даже тот факт, что я не знал, не оправдание. Ведь я даже не думал…
- О чем? – осведомился офицер. - С тобой что-то произошло в этом городе?
- Не произошло – но произойдет, - закрыв глаза рукой, выдавил из себя Майк. - Не только со мной.
Эти слова заставили Томаса вспомнить о том, что его волновало, пусть даже он не мог быть уверенным в реальности этого:
- Мертвая птица – тебе это о чем-нибудь говорит?
Такой реакции на вопрос о чем-то, что с определенной долей уверенности считалось эфемерным, Гуччи не ожидал никак. Майк вскочил и схватился за голову.
- О, нет! – пытаясь выдрать себе волосы, стонал он. - Двадцать четыре мертвые птицы, они истекают кровью на гнездах! Нет времени искать причину… Теперь слишком поздно… Слишком поздно для меня…
Томас схватил мужчину за плечи и немного встряхнул, пытаюсь заставить того опомниться.
- Майк, спокойно! – приказал полицейский, взглянув в глаза собеседнику. - Никогда не поздно попытаться исправить…
- Для меня слишком поздно, - перебил его разнервничавшийся до крайности врач. - Он уже приходил за мной в кошмарах, в маске с клювом, как средневековый врачеватель чумы. Это значит, мой порок неисцелим.
Офицер Гуччи задумался. Судя по всему, судьба свела его именно с тем врачом, для кого предназначалась записка в подвале. Но там говорилось что-то о втором клиенте и о сходстве симптомов. Так, значит, это еще один случай той же болезни заставил доктора вновь приехать в Сайлент Хилл? Но почему он ничего не сказал об этом втором случае? Был ли этот клиент вообще?
- Твоя фамилия Кауфман? – задал первый из множества появившихся вопросов Гуччи, но не успел получить ответ.
Хриплый крик застрял в горле Майка, когда его тело обвили склизкие щупальца, появившиеся из раскрывшегося за спиной мужчины мертвого красного цветка. Монстр с шестью конечностями, существование которого теперь Томас уже готов был принять как данность, молниеносно уволок его лишившегося рассудка собеседника за двери и беззвучно исчез во тьме. Офицер полиции в очередной раз остался в постыдной растерянности. «Что делать, что делать?! Преследовать эту… тварь или что?! И ответить он не успел. Найти эту историю самому! Может, хоть что-то прояснится! Может, может, может… Уже самому противно». Гуччи топтался на месте, поставив одну руку на пояс, другой все сильнее, до боли потирая лоб, пытаясь заставить мозг выдать единственное верное решение. Взгляд его упал на темный предмет на полу очень привычной, знакомой формы. Направив свет фонаря в нужную сторону, Томас убедился в том, что и предполагал – на полу лежал пистолет. Должно быть, он выпал из кармана или из-за пояса несчастного Майка. Но если врач-психиатр, профессионал и ученый пришел в обычное место своей работы с оружием, что могло толкнуть его на такой крайний шаг? Все было совсем непросто.
Полисмен принялся осматривать полки с запылившимися и подернутыми паутиной историями болезни. Отыскав секцию, отведенную под 1964 год, он положил фонарь на полку напротив и двумя руками перебирал старые бумаги, пока не увидел поблекшие цифры «213». Данные о пациенте ничем не были примечательны, в описании симптомов числились нарушение ориентировки во времени и пространстве, парейдолии, сенсорные автоматизмы, зрительные галлюцинации и бредовые идеи. Диагноз при госпитализации был выставлен банальный – шизофрения, поле окончательного диагноза осталось незаполненным. Между двух отпечатанных бланков лежал пожелтевший лист с обрывающимся рукописным текстом: «
Томас Гуччи раздосадовано хрипло выдохнул: «То самое описание «граней реальности». Черт, почему ты его не закончил?! Подпись есть: «
- Ну, и кому послание? Мне? Кто затеял со мной игру? – обреченно вопросил в темноту Гуччи. – Чудовища, воображение, реальности? Похоже, мне остается лишь согласиться на нее. Все довольны?
С этими словами он горестно усмехнулся и бросил историю болезни на полку. В свете фонаря взвились закрученные стаи пылинок. Томас, безучастно наблюдая за ними, почесал затылок. Слова об огне и сакральном пепле, как показалось ему, могут указывать на тему сжигания трупов. Отсылка к временам чумы тоже поддерживает эту тему. В госпитале к ней может иметь отношение лишь патологоанатомическое отделение. Там наверняка есть печь для кремации, и черный квадрат мог означать именно ее. Забрав пистолет доктора Майка, полицейский вновь сверился с картой больницы, однако на ней был начертан план только первого этажа. Были лестницы вверх, определенно ведущие к палатам, были также и лестницы вниз. Вполне возможно, что под архивом и складами располагался второй подвал. Сочтя данное предположение наиболее правдоподобным, Гуччи выдвинулся в путь.
Второй подвал, куда привела Томаса узкая лестница с побитыми ступенями, оказался таким же темным, как и первый этаж госпиталя. Если это действительно было патологоанатомическое отделение, то еще более странным выглядел тот факт, что пока это была единственная часть больницы, где тишину нарушали звуки. Сначала где-то далеко слышались шаги и скрип двери, затем стало различаться и чье-то неспокойной дыхание, но как только Гуччи сошел с последней ступеньки лестницы, тяжелый удар и громкий крик боли заставили его вздрогнуть и пригнуться, напрягая мышцы в готовности броситься бежать куда бы то ни было. Офицер увидел распахнутую дверь секционной и полосу света, резким мазком легшую на покрытый разводами грязи кафельный пол. Тень кого-то массивного и сгорбленного мелькала в дверном проеме, за которым уже не слышалось ни дыхания, ни криков, ни каких-либо еще звуков, которые мог бы издавать живой человек. Слух Томаса смог уловить только шорохи, а потом тишину несколько раз прорезал срежет металла, столь неприятный, что из-за него возникала зубная боль и знобящий мороз пробегал по коже. Гуччи, удерживая пистолет наготове, подкрался к двери и заглянул в секционную. Тогда он потерял всякое самообладание. Между дверью и металлическим столом, на котором лежал человек в сером костюме, встало крупное скрюченное нечто. Ноги его могли бы показаться человеческими, облаченные в донельзя грязные брюки и ботинки с высокими берцами, в то время как горбатая коричнево-желтая спина с выступающими позвонками скорее принадлежала уродливому чудовищу. С двух сторон от позвоночника ее покрывали симметричные, похожие на разросшиеся опухоли, узловатые наросты на едва заметной узкой ножке, образованной складкой отекшей кожи. В центре каждого образования виднелось круглое белесое уплотнение, напоминающее гнойный стержень. Несуразно длинные дистрофичные руки согнувшегося существа казались приплавленными к огромные ржавым орудиям для разрезания плоти. Одну конечность увенчивало подобие скальпеля, другую нечто вроде короткой медицинской пилы. Томас с отвращением сплюнул комок вязкой слюны, скопившейся в глотке, которую он не мог заставить себя проглотить. Монстр стоял спиной к нему, целью твари явно был человек на столе. «Это… Майк? Проклятье! Что за…» - полисмен, с ожесточением процедив что-то сквозь стиснутые до скрипа зубы, дважды выстрелил в мерзкую сгорбленную спину. Опухолевидный нарост, в который попала пуля, тут же лопнул, разлетевшись алыми лохмотьями, изливая на грязный кафель пола мутную желтоватую жидкость. Гуччи ощутил характерный спазм в пищеводе, сигнал подступающей рвоты. Однако после выстрела дебелая тварь неторопливо развернулась, проскрежетав по полу своим оружием, сросшимся с почти безвольно висящими руками, и мужчина смог взглянуть ей в «лицо». Лица как такового не было – низко опущенную голову прикрывала ржавая каска с почти стершимися красными крестами, а под ней начиналось матово-белое подобие маски, состоящее то ли из вросшего в плоть пластика, то ли из прорвавшихся наружу хрящей. Бледная клювообразная конструкция соединялась гибкими трубками с чем-то на поясе монстра и едва не упиралась в его обвисший круглый живот. «В маске с клювом, как средневековый врачеватель чумы», - вдруг вспомнил офицер. – Майк, что же ты знаешь?». Томас снова выстрелил в тварь, но пуля не пробила ее маску. В ответ на атаку монстр резко вскинул свою невероятно тощую конечность и замахнулся на полицейского резаком. Гуччи, нырнув вниз, отскочил в сторону, ближе к столу для аутопсий. В этот момент он уже мог боковым зрением заметить, что Майк очень серьезно ранен и как минимум находится в бессознательном состоянии. Томас не терял надежду спасти врача, хотя сперва должен был позаботиться о себе – с нескладывающейся в голове силой монстр с клювом шел на него, угрожающе потрясая в воздухе ржавой пилой. Офицер продолжил отступать, рассматривая монстра, пытаясь обнаружить его слабое место. «Может, эти трубки чего-то… вроде дыхательного аппарата? Но в них попасть… Только с близкого расстояния. Нет. Что еще? Что еще?!». Что-то не то было в воздухе секционной, что-то отравляющее, душащее, замутняющее сознание. Гуччи ощущал тошнотворное головокружение, рассеянность и частичную утрату скоординированности движений. Что бы это ни было, оно могло скоро доконать его, преподнеся клювастому монстру его жертву, как на блюдечке. Томас едва не оступился – парализующая слабость снова чувствовалась в руках и ногах, и это вызывало почти панический страх. Взгляд неожиданно зацепился за то, что не удавалось рассмотреть раньше, но что определенно было искомой ахиллесовой пятой. Между низко болтающейся на тощей шее головой и вздувшимся животом, на бледных растянутых сухожильных перемычках пульсировал комок синюшно-фиолетовой плоти, покрытой черными сосудами и поблескивающим бежевым налетом жировой ткани. Офицер полиции поднял дрожащую руку с пистолетом – тщетно, перед глазами все начинало плыть, ему не удавалось прицелиться в болезненно-уродливое сердце монстра, находящееся снаружи тела. Одного выстрела в переполненный спекшейся кровью орган стало бы достаточно, однако он должен был быть предельно точен. Шатаясь, обливаясь нездоровым горячим липким потом, Гуччи сделал еще несколько неуклюжих шагов. Цель было достигнута – теперь его и чудовище в каске медика разделял металлический стол. Облокотившись рядом с окровавленным телом Майка, Томас, собрав последние силы своего рассудка и внимания, прицелился и спустил курок. Со звуком выстрела мужчина упал навзничь, успев услышать, как с грохотом и скрежетом рухнул на кафельный пол безобразный труп огромного монстра.
Офицер Гуччи открыл глаза. В теле чувствовалась разбитость, как после неспокойного горячечного сна. Мужчина так и не мог понять, что заставило его потерять сознание и как долго он пролежал на холодном полу секционной, но сейчас самым важным все равно было то, что он победил в кошмарной, бредовой схватке с порождением чего-то испорченного, неизлечимо больного. Возможно, некой чумой, «разросшейся, как опухоль», была поражена вся реальность – такое можно было предположить, увидев, как снова изменился мир вокруг. Белый кафель теперь приобрел грязно-желтый, мерзкий цвет и покрылся засохшими и свежими пятнами и потеками. Меду плитками на полу застыли алеющие разводы крови с темными свернувшимися сгустками. И вновь отвратительные мокрые сочащиеся трубы пролегли под потолком по всему периметру помещения. Ржавые столы казались липкими от грязи. На одном из них лежал Майк. Бледное лицо казалось еще более осунувшимся в дрожащем слабом свете единственной лампы – щеки и глазка ввалились, от носа к губам и между бровей пролегли морщины. Серый костюм был забрызган кровью – удар монстра глубоко рассек тело в области живота. «Черт, да его… практически… пополам! – невольно ужаснулся Гуччи, несколько минут назад имевший шанс разделить такую участь. – Это не шутки, это… это… Мертв, - заключил он, коснувшись уже похолодевшей шеи доктора. – Разумеется, мертв. Проклятье!».
Собравшись с мыслями, офицер проверил карманы несчастного и нашел дополнительную заряженную обойму, которую сразу забрал, испытав бледное подобие радости, и записную книжку в черном переплете. Вторую находку следовало изучить. Блокнот оказался подписанным: «
Страницы блокнота были заполнены зарисовками планов местности или зданий, несвязными фразами, шифрами и наборами цифр, многие из которых были перечеркнуты. Врач определенно занимался сумбурным поиском некого решения, кропотливо собирая все, что могло быть условием задачи или подсказкой. И поиск этот остановился на последней, подчеркнутой двумя жирными линиями записи: «
«Никто еще в одиночку не вступал в бой с чумой всего мира, - начал про себя невольно размышлять Томас. – Майкл был обречен на поражение в бою, но она… эта зараза еще не выиграла войну. Он сдал пост, а я его принял… наверное, с этим блокнотом. Посмотрим, куда откроет доступ его пароль. Наверное, каждый мужчина, который приходит в силовые структуры, мечтает о таком «подвиге» - вступить в бой против всего зла мира! И только меня завели так далеко подобные чаяния!». Томас вновь оказался неподготовленным к тому, что ждало его за грязной и ржавой дверью секционной. От стен коридора второго подвала больницы осталась одна арматура, но в вездесущем мраке невозможно было рассмотреть, что находится за ее решеткой. Мужчине казалось, что он снова слышал глухие, нечеловеческие голоса. А потом он увидел это – очередного несуразного омерзительного монстра. Тварь висела на арматуре, зацепившись за нее костлявыми деформированными руками, локти которых были вывернуты наизнанку. Лицо – точнее, его подобие – было черным и жутко деформированным, как поврежденная тяжелой гангреной конечность. Вместо ног, словно оторванных почти под корень, у существа были лишь потемневшие, будто обожженные, культи. Его тело обматывали грязные бинты, покрытые желтыми пятнами гноя, вытекшего из лопнувших нарывов. Повязки намертво присохли к розовой сочащейся коже. Все это наводило на мысли о невыносимой боли, когда нарывы лопаются, либо когда приходится отрывать присохшие бинты от ран. Казалось, одно движение этого существа – и его кожа лопнет с отвратительным треском, жесткий бинт врежется в отекшие кожные складки, из язв брызнет гной, и оно взвоет от боли, как человек, с которого живьем сдирают кожу. От этих образов в сознании по кишкам проходила невыносимая судорога. Удивительно, что при всем отвращении Томас подумал о страданиях монстра и, достав пистолет, постарался прицелиться в голову, чтобы оборвать его муки как можно быстрее. Эта мысль о сострадании к чему-то столь тошнотворному и чужеродному даже вызвала улыбку, мелькнувшую на долю секунды на лице полисмена. Не оборачиваясь на сорвавшийся с ржавых прутьев труп, Гуччи поспешил к двери без каких-либо табличек в конце того, что осталось от коридора.
В длинном помещении с коричневыми от ржавого налета и колоний черной плесени стенами выстроились два ряда медицинских каталок, накрытых белыми простынями, далеко не стерильными, но все же ярко контрастирующими с вездесущей темнотой. Никаких источников света не было, и мир во мраке казался непостоянным, дрожащим, пульсирующим, словно все пространство вокруг при малейшем изменении угла зрения искажалось. То и дело взгляд притягивала иллюзия шевеления бледных горбов накрывавших каталки простыней. Путь к печи для кремации, находящейся в центре дальней части помещения, проходил здесь по коридору, образованному двумя шеренгами белесых тканевых призраков. Запах стоял просто убийственный, отчего офицер снова стал чувствовать болезненную тяжесть в голове. Что-то глухо стукнуло с одной стороны – из-под несвежей простыни вывалилась раздутая рука трупа. Томас обернулся на звук и машинально вскинул пистолет, после чего сам поразился тому, как мог дойти до такого – даже будучи сотрудником полиции, теперь он не мог быть на сто процентов уверенным в том, что трупы не представляют опасности. Миновав с оружием на изготовке коридор «привидений», Гуччи остановился. Перед черным квадратом – дверцей печи – на стене алой краской была начертана надпись: «
Полисмен подошел печи, дверца которой была наглухо закрыта. Рядом с черным квадратом находилась панель с мелкими клавишами. На некоторых из них цифры уже практически полностью были стерты, но об их расположении можно было догадаться. Вот только был нужен код. «Что там Кауфман должен был запомнить? – достав блокнот доктора, Томас перечитал: - «
Такое направление дальнейших действий было абсолютно разумным, что уже успокаивало. Как минимум Гуччи вернет городскому музею пропавшую вещь. И, разумеется, обязательно расспросит работников исторического общества про божка – вряд ли у них найдется повод отказать ему в этом. Хоть что-то должно было проясниться, а в лучшем случае и вовсе кончатся все необъяснимые явления и загадки. С этим можно было, наконец, покинуть определенно нехороший госпиталь.
III
Темные обветшалые коридоры госпиталя с растрескавшимися и залатанными выщербленным металлом стенами, с заросшими ржавчиной, словно косматым, свесившим трухлявые бороды мхом, сочащимися трубами стали невероятно длинными. Либо это больничный воздух вдруг стал столь плотным, что тормозил все движения, создавая иллюзию вязкого, с усилием тянущегося времени. Тяжелый комок в затылке постоянно задевал какие-то нервы, посылавшие импульсы боли через всю голову, шею, плечи и даже спину. Томас протер тыльной стороной ладони влажные глаза, привыкшие к мраку настолько, насколько это было возможно. Кто-то стоял посреди коридора. В нечетком сером силуэте не было на первый взгляд ничего монструозного. Гуччи не предпринял попытки заговорить с кем бы то ни было, лишь убрал за спину руку, держащую наготове пистолет покойного Кауфмана. По мере приближения, время которого казалось вечностью, мужчина начал различать, что впереди стоит женщина в грязной одежде защитного цвета. Облегченные боевые ботинки, свернутый жгут под погоном, нашивка с красным крестом на армейской панаме. Но лицо… Лицо полевой медсестры, как уже назвал ее в своих мыслях офицер полиции, скрывалось в тени, и даже когда между ней и Томасом оставался всего лишь шаг, Гуччи не смог разглядеть ее черты. В том миг, ознаменовав конец вечности, острый предмет, сверкнув, пронесся мимо лица мужчины, моментально отшатнувшегося в сторону и выстрелившего в воздух. И прежде, чем далеко не стерильный ланцет, зажатый в женской руке, облаченной в перепачканную белую медицинскую перчатку, вновь устремился к нему, офицер Гуччи понял напрасность предупредительного выстрела. У «полевой медсестры» не было лица или даже чего-то, сколько-нибудь похожего на него – в тени полей панамы скрывалась лишь сплошная разверстая рана, наслоение коричневых лепестков мертвой плоти в окружении припухших складок влажной желтоватой кожи. Да и женское тело, в целом выглядящее вполне нормальным, неповрежденным и лишенным уродств, покрывали синюшные и желто-коричневые пятна, расчерченные сетками темных, почти черных кровеносных сосудов. Полисмен нажал на спуск, и безликая голова падающей навзничь твари резко запрокинулась назад, заставив дернуться ее груди - гротескно, насмешливо выставленные напоказ налитые груди, изъязвленные, словно плесенью, трупными пятнами.
Припав взмокшей спиной к холодной сырой стене, Гуччи заменил обойму и, выставив заряженное оружие перед лицом, заглянул за угол. Он увидел то, что уже без сомнений ожидал увидеть – еще пару застывших в тени силуэтов тварей, похожих на женщин в униформе военных медиков. Томас предполагал, что когда, прицелившись в ближайшее из существ, он выстрелит, второй монстр отреагирует на звук и бросится в атаку, но времени на то, чтобы поразить и эту цель на безопасном расстоянии, останется достаточно. Главное, чтобы рука не дрогнула. Успешно выстрелив первый раз, полицейский пытался засечь промежуток между ударами собственного сердца. В тот момент он уже не чувствовал своих рук, напряженных до предела, твердых, словно отлитых из металла. Если бы только перед мысленным взором не вставала картина той старой открытой слоистой раны, что была на месте лица у несущейся из по коридору твари! Время оставалось вязким. Офицер Гуччи выстрелил второй раз и лишь тогда смог опустить пистолет, который, как теперь казалось, прибавил в массе как минимум вдвое, расслабить похолодевшие руки и вновь сделать вдох после задержки дыхания. Воздух был тяжел, он не мог в полной мере унять потребность организма в кислороде подобно тому, как горячая вода не может полноценно успокоить жажду.
Отдышавшись, Томас быстро сорвался с места. Все его мысли теперь заняло стремление скорее покинуть госпиталь, выйти навстречу влажной прохладе туманного дня. Даже пепел, сыпавшийся утром с неба, теперь мало заботил его. Однако, толкнув тяжелую дверь, Гуччи сделал шаг вперед не так решительно, как собирался сделать его секунду назад. На улицах было темно, и только зарево пожарищ освещало черно-бордовое небо, лишенное звезд. «Чтобы я пришел сюда в самую рань, а вышел ночью?! Быть не может! И не заметить, что город становится пепелищем… Проклятье, это невозможно! В этом снова нет здравого смысла! Куда, во что, какого дьявола я попал?!». Огонь и дым, разрушенные строения, нагромождения решеток и паутин колючей проволоки – все вокруг выглядело так, словно в Сайлент Хилле шли военные действия. Тяжесть из затылка снова ударила по шее и плечам, едва не заставив офицера полиции согнуться под неведомым бременем. Он сделал еще пару шагов прочь от госпиталя Брукхэвен. Еще одна «полевая медсестра» с гниющей головой бросилась на него из-за угла здания больницы, и в этот раз он не успел выстрелить, но и не позволил себя ранить. Преградив предплечьем путь руке с ланцетом, едва поцарапавшим кожаную куртку, Томас пнул ходячий труп ногой и, едва распластавшаяся на асфальте тварь попыталась отползти, пристрелил ее. Конвульсивные движения пытавшегося спастись бегством монстра на земле были столь отвратительны, что Гуччи понадобилась теперь гарантия того, что эта дрянь мертва. Лишь впечатав ее мясистую голову в асфальт каблуком ботинка, он смог немного успокоить себя. В тихом, безмолвном, как уверяло название, городе теперь не осталось места для покоя.
Ступив на газон с пожухлой, склизкой желтой травой, Томас на миг замер. Среди всеобщего бедствия и огня, посреди умирающего или восставшего из мертвых мира на зачахшем газоне рдели крошечные маки. Чистые, нетронутые никакой грязью или болезнью нежные алые лепестки трепетали в колышущемся раскаленном воздухе. Гуччи мало думал о растениях вообще – не удивительно, что в голову ему прежде не приходила мысль, что цветы могут быть злыми, желчными, что их распустившиеся бутоны могут быть куда более издевательской насмешкой над заблудшим человеком, чем обнаженная женская грудь у ходячего трупа. В тот единственный крошечный миг, когда Томас остановился на скользкой траве газона, глядя на вопреки всему зацветший мак, ему не оставалось ничего другого, как вспомнить случайно прочитанные строки: «
Сеть вокруг него продолжала стягиваться теперь в буквальном смысле. Узкие улицы, обрамленные решетками и огнем, пересеченные пожухлыми газонами, забрызганными кровавыми пятнами саркастичных цветков мака, теперь местами были перекрыты завалами или «колючкой», на шипах которой застыли отодранные лоскуты чьей-то кожи. Безликие монстры с женскими телами норовили подкараулить бегущего полыхающим лабиринтом человека в подобных тупиках. Гуччи предпочел более не вступать в бой. Пока он мог бежать, стоило бежать – угрозу эти твари представляли лишь в ближнем бою, патроны же нужно было сохранять на случай более значительной опасности. К тому же, у офицера не было гарантии, что и родной дом теперь останется его крепостью. Темный мир перед его глазами начинал расплываться и искажаться, боль резала пересушенное горло, сердце билось о ребра так, как обезумевший зверь бросается на прутья пленившей его клетки. Мышцы, чудом черпавшие откуда-то силы, тоже начинали подводить – то и дело оступаясь, Томас все с большим усилием удерживался на ногах и продолжал бег. Когда ему не посчастливилось особенно неудачно перецепиться через битые камни, и он, не сумев устоять, рухнул, упершись ладонями в шершавый асфальт, утешить могло лишь одно – до его подъезда оставались считанные ярды. «Если там что-то будет не так, - Томас попытался представить себе возможные варианты развития событий, - что ж, буду стучаться во все двери, что мне попадутся. Пытаться ломать их, если потребуется. Прятаться, где придется. Вооружаться, чем возможно… Не гарантия, что не пропаду, но уж точно не сдамся». Он встал, стряхнул острую асфальтную крошку с ладоней и совершил последний отчаянный рывок.
В подъезде было несколько прохладнее, чем на улицах, но все же душно. Офицер Гуччи присел у стены, вслушиваясь в тишину. Ему был необходим хоть небольшой перерыв – сколько позволит ему сделать «испорченная» реальность. Пистолет снова был в его руке. Сохранять постоянную готовность встретить угрозу стало жизненной необходимостью, как на реальной войне. Томас уже не предавался размышлениям о том, реальна ли эта война или же эфемерна. Воспоминания готовы были начать выползать из закоулков сознания, но сейчас никак нельзя было давать им волю. Полисмен встал, ощутив ноющую боль во всем теле. Он давно не чувствовал себя столь изможденным.
Заглянув из-за угла на лестницу, Томас убедился, что путь чист, по меньшей мере, до первого пролета. Неспешно, осторожно, бесшумно переступая со ступеньки на ступеньку, держа оружие наизготовку, он начал продвигаться к двери, ставшей сейчас воплощением его надежды. Но если душный серый подъезд не преподнес полисмену новых крушащих картину мира сюрпризов, то своя территория, родная квартира взяла это дело на себя. Дверь надежды клацнула отпирающимся замком, будто лязгнула зубами, и открыла проход в предательское место. Именно так воспринял усталый, загнанные человек чудовищное изменение в отчем доме – как изменнический нож в спину. Конечно, он не уповал на безопасность без сомнений, самозабвенно, со слепым, угрожающим здравости оптимизмом, но сам факт присутствия надежды в его душе причинял боль, когда мужчина смотрел на облезлые стены, покрывшиеся свежей и засохшей кровью и ржавчиной, на пыльную и побитую перевернутую мебель и на непоправимо растерзанные книги на полу. Гуччи, оставив входную дверь распахнутой, пересек жилую комнату, переступая через скорбные, промокшие и рваные фрагменты тел погибших книг и толкнул ногой дверь своей спальни. В лицо ударил поток воздуха, наполненного не приятной, а отвратительной сыростью с духом гнили, с запахом мясного магазина, в котором сломался холодильник. Кровь напоминала о себе не только смрадом – комната была залита ею. Видимо, она стекала с напитанных пунцовым соком простыней кровати, которая теперь была поставлена вертикально и обмотана почерневшей колючей проволокой, фиксировавшей на ней распятый труп в тюрбане из собственной кожи. Томас застыл на месте, пытаясь даже дышать медленно, тихо и поверхностно, чтобы не издать ни звука, однако порождение испорченной реальности уже реагировало на его присутствие. То же чувство дежавю, что ощутил Гуччи при первом столкновении с ним в парикмахерской отца, выходило из железного комка в затылке и расползалось по телу холодом и слабостью. «Мог ли я видеть это… там? – пытался сообразить офицер, силясь расстрелять кровоточащее существо, тянущее к нему щупальца из колючей проволоки. – Я слышал… Там ходили слухи. Или не слухи. Народ был точно способен на это! Но я не сталкивался лично… Почему же я так четко помню?!». Он выскочил за дверь, затем тут же подставил под нее деревянное кресло. «Колючка» скрежетала, неистово царапала полотно двери с той стороны, шарила по наличникам, пытаясь найти щель, лазейку и все же добраться до своей жертвы. Обойма пистолета погибшего доктора опустела, и Гуччи уже было рванулся за другим оружием. Но был ли шанс, что какое-либо оружие уничтожит неведомую тварь, он не знал. «Что тогда? Нельзя, нельзя впустую истратить здесь боеприпасы! Я не могу знать, с чем еще столкнусь. И как долго это все продлится. Взять оружие и уходить отсюда! Только так». Он возобновил шаг. Колкая боль прошла по всем спазмирующимся сосудам тела, начиная от рук и ног и заканчивая затылком, словно то, что вышло оттуда с холодом и слабостью теперь выпустило во все органы тысячи игл. Почва ушла из-под ног, пространство вокруг исказилось и заплясало под дисгармоничный ритм, диктуемый нахлынувшим вертиго. И приближающийся пол, покрытый изувеченными страницами, утонул в рдяном тумане.
В соседней комнате тихой цикадой стрекотал механизм настенных часов, но они вряд ли могли помочь понять, как долго продлился очередной обморок. «Я не схожу с ума… - поднялась к поверхности из алой мглы первая мысль Томаса Гуччи. – Я ломаюсь. Может, даже умираю… Проклятье, как же все, чего я хотел? А чего я хотел? Что не успел?.. А, впрочем, все равно. После смерти в любом случае будет все равно». Он вновь расслабился, оставив на полпути попытку подняться с пола. Глаза его оставались закрытыми. Мужчина был бы счастлив погрузиться прямо здесь в сон, он даже был не против не проснуться. Но сердце, которое словно стало жить своей отдельной жизнью, ускорило сокращения, отчего мысли наполнились невольной тревогой. Томас открыл глаза. Никаких разбросанных рваных книг. Мебель темного дерева на своих местах и вся с целости и сохранности, не считая выломанного ящика стола. Обои с зелеными и золотистыми полосами…
Превозмогая еще не до конца отступившее головокружение, Гуччи поднял голову, потом приподнялся на колени и осмотрелся еще раз. Квартира была в полном порядке. Слабый свет лился из окна, за которым стоял туманный серый день. С облегчением выдохнув, Томас встал и прошел на кухню, где выпил несколько стаканов воды, набранной просто из крана. Утолив жажду, он несколько раз тщательно вымыл лицо. Пальцы его остановились на подбородке и щеках, ощупывая отросшую щетину. Разница между двумя и тремя днями без бритья не была четко ощутимой, и все же, зная себя, Гуччи был почти уверен, что день, начавшийся с визита в Брукхэвен, все еще продолжался.
Офицер присел за стол и достал из кармана куртки безголовую каменную статуэтку. Несмотря на все, что пришлось пережить Томасу, его находка не получила новых повреждений. Гуччи не отказывался от изначального намерения вернуть идола в музей, но торопиться с этим не было нужды. Смены состояний реальности не зависели от времени суток – пока они вообще не укладывались в какую-либо закономерность. Мужчина заставил себя немного поесть, просто запив сладким чаем неразогретые остатки жареного мяса с парой кусков зачерствевшего хлеба. Он дал себе еще немного времени для отдыха после еды, пусть и без попыток заснуть заснуть – уже сейчас он ощущал, что, по всей видимости, даже когда все встанет на свои места, еще долго будет брезговать лечь на собственную кровать. Гуччи основательно снарядился перед продолжением поисков: положил фонарик во внутренний карман куртки, закрепил на поясе флягу с водой и армейский нож в футляре, надел наплечную кобуру со служебным пистолетом, а также взял с собой полицейский жетон и наручники. «Пусть это будет превышением полномочий, если вдруг сложится так, - объяснял он себе собственные мотивы, хотя определенно не имел четкого представления, что именно может случиться. – Сейчас другие приоритеты, вовсе ни к чему думать о законности. Решать проблемы стоит по мере их поступления». С этим Томас вернул индейского идола в карман куртки и покинул квартиру.
Низкий полог тумана и снегопад из хрупкой золы превращали город в монохромную гравюру, и только маки, распустившиеся на пепелищах в разгар кошмара, оставались нетронутыми серым цветом. Полисмен поймал себя на желании прошагать по газонам, втаптывая в прах эти ядовитые цветы. «Но не вести же себя подобно законченному безумцу! – остановил он себя. – Все зло – не в них. Это лишь символы. Его кровавые знамена». Отведя с презрением взгляд от рубиновой россыпи макового цвета, Гуччи продолжил путь.
Он вышел к озеру, слившемуся воедино с небом, скрывшемуся почти беспросветно за туманной вуалью, и пошел по дороге над обрывом. Ничто, кроме сыплющегося в глаза пепла, не пыталось преградить офицеру дорогу к серокирпичному зданию с изумрудными крышами, в котором располагалось Историческое Общество Сайлент Хилла. Коснувшись ручки из потемневшего желтого металла, Томас отворил резную дверь, украшенную поблескивающими витками кованой решетки. Просторный зал с экспозиционными витринами был неосвещен и пуст.
- Добрый вечер, - произнес Гуччи, ожидая услышать ответ, которого не последовало. – Здесь есть кто-нибудь? – спросил он уже громким выкриком, однако вновь не получил ответа.
Единственное, что оставалось делать в сложившейся ситуации, - немного подождать, вдруг кто-нибудь из работников музея все же явится на место работы, хотя и это ожидание казалось бесполезным. Томас принялся рассматривать витрины, где под стеклом на подложках из черного и зеленого бархата покоились исторические артефакты. Ничего, что напоминало бы резную каменную статуэтку, не удалось найти в числе экспонатов, даже в секции, посвященной индейским поселениям. Картины на стенах, в большинстве своем темные, в массивных рамах, оттого так контрастирующие с узорчатыми обоями светло-оливкового цвета, тоже не остались без внимания единственного посетителя. Тем более что практически под всеми полотнами стояла знакомая подпись «
- Могу я с кем-то поговорить? – еще раз громко выкрикнул Гуччи. – Я офицер полиции!
Ни звука не послышалось в ответ. Убедившись, что он наверняка сейчас один в здании Исторического Общества, Томас снял картину со стены и поставил у витрины. Из запыленного, покрытого сзади паутиной подрамника выпала небольшая деревянная табличка. Гуччи поднял и рассмотрел ее – ни номера, ни штампа музея на этой вещи не было, только выжженное на потемневшем дереве изображение распятия. Не долго думая, мужчина убрал ее в пустой карман куртки. Мало ли, что за знак или подсказку мог кто-то спрятать за картиной дяди. Не исключено было и то, что сам Филлип что-то знал, о чем так и не успел сказать родным.
Полисмен достал из футляра нож и разрезал обои в том месте, где висело полотно. Под ними оказался слой шпаклевки, миновав который, лезвие уперлось в листовой металл, проскрежетав по нему и соскочив. Одним ножом продвигать работу пришлось бы слишком долго. Проверив одно за другим служебные помещения, Томас нашел пожарный щит и снял с него топор. Вернувшись к поврежденной стене, он сделал первый удар, прогремевший металлическими громом и шелестом осыпавшейся шпаклевки. Еще пара ударов практически полностью обнажила низкую, обшитую листами дверь. Офицеру пришлось действовать грубо – прорубить топором обшивку и, отогнув железо, вырубить сломанные замки. Когда открыть тайный проход удалось, взору полисмена предстал длинный узкий коридор, уходящий вниз, в исполненную плесенных миазмов темноту. Где оканчивался зловонный лаз, разглядеть было невозможно, но казалось, что у него нет и ответвлений, ни поворотов. Гуччи шагнул в темноту.
Скользкая грязь покрывала пол и стены тоннеля. Мужчина спускался достаточно долго, чтобы стать практически недосягаемым для слабого света из музейного зала, оставшегося позади. Однако он все же не хотел использовать карманный фонарик без острой необходимости, даже когда его нога почувствовала небольшую неровность на полу. Под ботинком Томаса оказался небольшой предмет. Наощупь офицер смог определить, что это еще одна деревянная табличка, борозды на поверхности которой образовывали кольцо с какими-то символами внутри. Полисмен отправил ее в карман к первой подобной находке и продолжил осторожно ступать по заплесневелой каменной кладке. В конце концов, топор, который он держал выставленным перед собой, с металлическим лязгом ударился обо что-то впереди. Гуччи напрягся, схватившись за оружие двумя руками, приготовившись встретить нападение, но вскоре понял, что он был здесь один. Он постучал древком топора по преграде, вставшей на пути – это могла быть стена или дверь. Извлекши из кармана и включив фонарик, Томас отчетливо увидел дверь, обитую металлом, с поржавевшим навесным замком, который он сорвал вместе со скобами, вновь используя топор.
С отворением двери тишину нарушили суетные шорохи, похожие на копошение насекомых или крыс в углах и щелях подвала. Но помещение, в котором оказался офицер полиции, не было просто подвалом. Грибок проник всюду, распространив тошнотворный запах гниения, но не его густо насаженные ржаво-красные пятна покрывали стены и решетки. Ряд решеток по правую сторону от узкого прохода утопал в смердящем черном мраке. У Томаса не было сомнений в том, куда он попал – это была закрытая и забытая многими тюрьма Толука. О подобных страницах истории всегда и всюду предпочитают не помнить, однако их призраки все равно остаются на земле или, как вышло в данном случае, под землей. Спрятанное от посторонних глаз железными дверями место лишения свободы выглядело так, будто оно было тысячекратно окроплено кровью, освящено именами жестоких, пирующих на казнях богов. Осматриваясь, Гуччи нежданно едва не выронил фонарь – откуда-то справа, из-за решеток послышалось подобие булькающего невнятного бормотания. Мужчина тут же взял себя в руки, решив, что это может быть просто вода, и почему-то снова вспомнил о трубах, внушавших ему необъяснимое отвращение. Протекшие трубы словно будили в нем какие-то забытые эмоции, что-то похожее на старую боль, заставляющую его чувствовать себя несчастным. Мысли на этот счет вновь навалились тяжестью, но очередное глухо хрипящее и захлебывающееся бормотание, подобное богомерзкой молитве помешенного фанатика, заставило снова дернуться и сбросить с себя груз ненужных мыслей. Томас приблизился к решеткам и пошел мимо них вперед, осматривая одну за другой пустующие грязные камеры. Где-то он видел едва заметные насечки на стенах, где-то были разбросаны рисунки и записи на пожелтевших, запятнанных плесенью листах. Около одной камеры он задержал взгляд – там на стене была вырезана отчетливая надпись: «
Поделиться книгой: