Цветок Зла

Горячий воздух отбирал силы и заставлял сильно колотиться сердце, отчего Гуччи чувствовал себя, как в раскаленной пустыне с той лишь разницей, что здесь не было солнца. В безлюдном городе царила кромешная тьма. Даже окна, освещавшие дорогу прежде, погасли. Это пугало – ведь даже в случае стихийного бедствия город невозможно эвакуировать столь быстро и незаметно, а какие еще могли быть причины для такой безжизненности улиц, трудно было и предполагать.

Вскоре Томас добрел до перекрестка, где привык видеть дряхлый памятник болоту, но здесь его ждала очередная шокирующая неожиданность. На месте выщербленного серого камня зиял глубокий провал. Жар поднимался снизу с клубами пара, мешавшего взору, и все же, взглянув вниз, стоя у края пропасти, Гуччи сумел увидеть то, что было внизу. Там пылал огонь, очень глубоко, под несколькими ярусами ржавых пересекающихся металлических конструкций, не похожих на обычные шахтные клети и прочие шахтерские приспособления. Кое-где старое железо поддерживало резервуары, в которых в непрозрачной красно-коричневой кипящей жидкости варилась некая бесформенная отвратительная плоть. При виде такой картины даже совершенно нерелигиозные люди в большинстве своем были бы готовы поверить в существование ада. Томас не знал, что думать, пытаясь придерживаться строго рационального подхода, прогоняя прочь навязчивые, приукрашенные воображением домыслы о том, что там внизу в крови варятся люди. Неизвестно, к какому выводу он мог бы прийти, если бы его не отвлекло что-то, отчего сердце в один миг словно подскочило к горлу. Мужчина почувствовал дыхание за спиной. Застыв на месте, опасаясь даже шелохнуться, офицер Гуччи одно мгновение колебался, обернуться назад или броситься бежать в первом попавшемся направлении, не оборачиваясь. И хотя второй вариант бы определенно более практичен, неясность происходящего и безумная жажда ответов заставили полисмена поступить иначе. И Томас обернулся, силясь быть готовым к чему угодно, но к тому, что ему было суждено узреть, не могло подготовить ничто. Перед ним находилось существо, отдаленно напоминающее человека, хотя главным сходством его с людьми был только цвет. Не цвет нормальной здоровой человеческой кожи, а гнилостный, трупный, коричнево-желтый, блестящий жиром. Существо парило над землей, ибо не имело ног; на их пустом месте висели рваные лоскуты полупрозрачной кожи. Оно имело шесть нелепых, подобных обрубкам бревен конечностей, широко расставленных по бокам вскрытой груди и брюшной полости, в темной красноватой глубине которой поблескивало что-то вроде скрюченных кишок. Конечности держал расставленными растягивающий их вбитый в спину ржавый металлический каркас. Подобная железная конструкция, походящая на адское орудие пытки, кольцом окружала голову и растягивала ее кожу в форму восьмиконечного многоугольника. Многие могли бы увидеть в этом уродливую карикатуру на нимбы святых, но Гуччи подумал скорее о полицейской фуражке. Остатки лица существа, местами прогнившие и ввалившиеся в костные впадины, а местами отвратительно вздувшиеся, вырисовывали очертания черепа. Нижняя челюсть была разрезана – из нее словно выдрали кусок в центре, и в эту дыру свешивался длинный окровавленный язык нелепой твари. «Что за монстр?!» - возникла первая ясная мысль у неотрывно глядящего на уродливое гротескное создание человека, сперва неспешно отступающего назад, а затем перешедшего на бег. Офицер полиции даже не думал о вступлении в бой – уместен ли он, когда нет ни малейшего представления, что за тварь преследует тебя? А монстр плыл по воздуху, незаметно и, казалось бы, неспешно, но как бы Томас ни пытался выжать из себя все силы, чтобы оторваться от преследования, существо постоянно находилось у него за спиной. Погоня была точно как в кошмарном сне.

Обливаясь потом, напрягая все мышцы, силясь уйти от химерического преследователя, Гуччи не сразу заметил, как изменились улицы, по которым его гнало парящее над горячим асфальтом чудовище. Завопила сирена гражданской обороны, оглушительно и истошно, сдавливая болью и без того саднившую голову. Взяв себя в руки, одолев нарастающую боль, Томас понял, о чем сообщал тревожный сигнал. Город пылал, обожженный черный скелет разрушенного города! Наверняка вода мрачного озера Толука вот-вот вскипела бы. Горячий воздух с едким запахом расплавленного асфальта обжигал изнутри, дышать становилось непосильно тяжело, и в разы тяжелее было теперь бежать дальше среди опаленных решеток и каркасов обрушившихся строений. «Нет, здесь работал не подземный пожар, не только он…» - еще успел подумать Гуччи за миг до того, как в уши ударил новый вопль ревущей сирены, заставивший его потерять сознание от нестерпимой боли.

Он не успел распрощаться с жизнью, но об этом нечего было жалеть – жизнь его не покинула. Хотя Томас не сразу смог в это поверить, когда сумел раскрыть воспаленные от воздействия горячего воздуха глаза. Прохлада обдала пересушенное лицо, и это приятное до дрожи ощущение было слишком хорошим, чтобы быть реальностью. Стылый туман окутывал офицера Гуччи, лежащего на заросившейся чахлой траве. Но, найдя в разбитом теле силы привстать и повернуть голову, мужчина обнаружил, что трава растет на газоне перед его домом – незыблемо стоящим серым зданием. Этот дом, как и соседние строения, просматривающиеся в утренней мгле, выглядел совершено нетронутым пожаром или иными разрушающими силами. Томас поднялся на ноги; в темени и затылке кольнули отголоски недавней боли. Полисмен прошел по улице в сторону перекрестка, на который глядели окна его квартиры, и вскоре впереди появился силуэт старого памятника Кровавому болоту. «Так, может, и не было никакого огня? Может, все было лишь последствием… Проклятое ранение! – вспомнил Томас. – Но меня же не предупреждали, что нечто такое может быть! Они бы предупредили, они были обязаны…». Мысли о наступающем безумии не на шутку пугали даже бывалого человека с неслабой моральной закалкой. Гуччи надеялся, что никогда не почувствует себя неполноценным, и надежда эта вовсе не была беспочвенной – ведь он смог после всех злоключений вернуться в строй. Роберт Кэмпбелл тоже был ранен тогда, но тоже продолжил службу, и они оба сумели вернуться домой. Конечно, это еще не могло быть гарантией того, что травмы прошли без последствий и никогда не дадут о себе знать – все были наслышаны о том, как, например, старые раны ноют перед сменой погоды, или как не дает уснуть призрачная боль в конечностях, от которых остались лишь уродливые культи. Боль могла возвращаться годы и годы спустя… Но не в двадцать шесть же лет! «Придется идти к врачу, - тягостно заключил про себя Гуччи. – Завтра схожу в больницу. Прямо с утра пойду, как бы там ни было», - твердо поклялся он самому себе и устало зашагал обратно к дому.

Переступив порог квартиры, Томас из последних сил, сняв обувь и куртку, добрел до своей комнаты и упал на кровать, уставившись в пространство несфокусированным отсутствующим взглядом. Ему хотелось расслабиться и не думать ни о чем, провалиться в сон и проснуться здоровым, насколько его организм позволит ему восстановиться. Но глаза не закрывались, словно какая-то сила запрещала Томасу забыться, и вдруг осознание того, что это была за сила, обрушилось на него подобно ледяному потоку, заставив полисмена тут же вскочить, позабыв об усталости и так не вовремя навалившемся недомогании. Он ушел из дома вечером прошлого дня, а вернулся утром, и все это время отцовские ключи находились у него. Так, значит, Говард Гуччи так и не приходил домой? «Нет, это не однозначный вывод. Подумаешь, ну потерял ключи – бывает. Мог же он прийти к парикмахерской и дождаться Нелли».

Томас вернулся в жилую комнату и увидел записку отца на том же месте, где ее и оставил. Воздерживаясь от поспешных выводов, он заглянул на кухню, убедившись, что этим утром никто здесь не готовил себе завтрак. Полисмен еще раз прошелся по всем комнатам, осмотрел все вещи, но не обнаружил ни единого признака того, что Говард Гуччи наведывался домой в то время, когда его сын ходил по городу. «Ходил… и упал без чувств на газоне под окнами! И этого никто не заметил?». Почему Гуччи сразу не подумал об этом – не потому ли, что это не вписывается ни в какие разумные рамки? «Где были люди? – тщетно спрашивал он сам себя теперь. – Где они сейчас? Где отец?».

Задаваясь вопросами без ответов, Томас осматривал содержимое ящиков старого комода с трюмо на нем, стоящего в жилой комнате, когда понял, что не может открыть последний ящик. Неизвестно, был ли он намеренно заперт или же древний замок давно сломался. Офицер решил, что на всякий случай откроет этот ящик любым способом, и взял из шкафа инструменты. Дряхлое от времени дерево сдалось после пары ударов молотка по стамеске, после которых выломать замок «с корнем» не составило труда. Вытащив взломанный ящик, Гуччи едва не выругался – как и ожидалось, этим ящиком давно не пользовались, и в нем не было ничего ценного в каком-либо смысле, только какие-то старые тряпки и маленькая пирамидка из серо-красноватого шершавого камня. Может, она отбилась от архитектурного элемента на фасаде какого-то здания. Томас вспомнил, как в детстве такие вещи вызывали у него интерес, как, должно быть, у всякого мальчишки, и то ребяческое любопытство заставляло приносить в дом все найденные на улицах необычные предметы, о которых, наигравшись, он мог напрочь забыть. Сейчас каменную пирамидку Гуччи не удавалось вспомнить, но некий отзвук ностальгических чувств заставил его положить обнаруженный предмет в карман. Чтобы точно не упустить ничего, Томас осмотрел и старое тряпье с потрепанным вытянутым ворсом, но, забрав кусок ткани из ящика, он увидел кое-что действительно важное. След на въевшейся в деревянное дно пыли указывал, что в ящике находился когда-то еще один предмет – прямоугольной формы, размером с небольшой блокнот. И кто-то забрал этот предмет совсем недавно, прикрыв его след грязной тряпкой. Может, здесь был и не блокнот вовсе, а, например, коробка… Коробка или шкатулка могла являться важной вещью, но как Говард, находясь на рабочем месте, мог узнать о пропаже того, что годами хранилось у него в доме под замком? Томас крепко задумался, выпрямившись и бросив невольный взгляд в трюмо на комоде, и резко отшатнулся в сторону – ему показалось, что та неведомая тварь, гнавшая его по улицам в каком-то безумном наваждении, снова появилась у него за спиной. Отделаться от возобновившегося ощущения преследования полицейский так и не смог. Не расставаясь с пистолетом даже в родной квартире и передвигаясь, исключительно находясь спиной к стене, он не мог рассчитывать на отдых, который был так необходим ему сейчас.

II

До утра следующего дня Томас так и не смог заснуть дольше, чем на двадцать минут. Мужчина знал это, потому что, просидев всю ночь у стены с пистолетом в руках, постоянно просыпаясь от выматывающих кошмаров, он каждый раз оглядывался на настенные часы. Гуччи был готов мысленно просить время идти быстрее, но оно, конечно же, было неумолимо. Едва мучительная ночь ослабила свою хватку, Томас после завтрака собрался в госпиталь Брукхэвен. «Кто же добровольно захочет связываться с психиатрией, - с понятным опасением думал он. – А в терапию идти пустое – все равно направят к мозгоправам. Но пока я понимаю, что все, что происходит со мной, не нормально и не реально, я могу твердо говорить, что я нормальный. Хоть бы, хоть бы это был достаточный критерий!».

Новое утро в Сайлент Хилле выдалось небывало тихим. На улицах, вновь поглощенных густым холодным туманом, не было видно ни души. С неба словно сыпал снег, чему Томас удивился, несмотря на то, что в теплой кожаной куртке сегодня ему было довольно зябко. Мокрый снег – а только таким он мог быть в это время года – не падал бы так неощутимо и бесшумно. Офицер подставил ладонь под осадки и с изумлением увидел, что на нее ложатся крупицы хрупкого пепла. Гуччи вновь задумался о последствиях пожара на шахте, информацию о котором он не сумел вчера получить ни по радио, ни по телевидению – всюду его встречали только сверлящие мозг помехи, пусть и не такие пронзительные и настораживающие, какие звучали в пережитом им кошмаре наяву. Дозвониться куда-либо офицер полиции тоже не смог – домашний телефон перестал работать в тот же день, в который случились и прочие странные вещи. Мир словно стягивал вокруг Томаса некую сеть, в которой он окажется пойманным в абсолютном информационном вакууме. Такое не сведет с ума только дурака или того, кто уже безумен. Мир вокруг менялся, это было сложно списать всецело на капризы больного мозга. И откуда бы ни взялся пепел в воздухе, это тоже явно был недобрый знак.

Здание госпиталя, грубое, неухоженное и столь же безликое, как его выкованный схемами лечения персонал и заклейменные недееспособностью пациенты, имело всего три этажа, но Гуччи казалось, что оно нависало над ним, угрожая раздавить. Нервозность нарастала, когда мужчина медленно отворял скрипучую дверь, за которой темнел пустой холодный коридор. Томас вошел, и дверь медленно, протяжно простонав, закрылась за ним. Его объял непроглядный мрак. К счастью, карманный фонарь снова был при себе. «Что же это, часть города обесточена со вчерашнего дня? С позавчерашнего дня, которого… словно и не было? Был ли он?».

Ответа на вопрос у Гуччи пока не было, но мужчина точно мог убедиться в одном – нечто происходит в городе, нечто, что не является нормальным, и это уже никак нельзя отрицать. Офицер обвел светом фонаря коридор госпиталя – пыльные стены с множеством слоев облезлой краски, покрытый трещинами потолок, истертый обувью пол. Столь убогая больница не внушала доверия, и цель, которая изначально привела Томаса сюда, теперь выглядела сомнительной для достижения. Если бы полисмен просто развернулся и ушел отсюда, ему было бы не в чем себя винить. Но почему в госпитале было так тихо? Почему никого не было на посту дежурной медсестры? Еще раз осмотрев стены, Гуччи нашел план здания под мутным стеклом и определил, где должен находиться кабинет дежурного врача. Пройдя по коридору вперед, инстинктивно пытаясь не нарушать тишину усиленным эхом звуком собственных шагов, Томас приблизился к нужному кабинету и постучал в дверь. Не получив никакого ответа, не уловив даже звука малейшего движения в помещении, он подергал ручку. Заперто. «Неужели никого во всем здании? Надо проверить… Только сначала забрать план», - рассудил Гуччи и вернулся назад. Освещая окружение фонариком в повторном поиске карты здания, он заметил на посту связку ключей, по всей видимости, оставленную уборщиком. «Здесь, похоже, ключи от большинства помещений. В данных обстоятельствах можно считать удачей. И если здесь не у кого получить консультацию, я сам могу хотя бы найти медицинскую литературу, - пришел к неожиданному озарению Томас. – Что ж, почему бы и нет? Начнем с дежурного».

Полицейский вернулся к уже знакомой двери и открыл кабинет, убедившись, что врача нет на рабочем месте. Гуччи осмотрелся – заурядное помещение с определенной долей рабочего беспорядка. Еще недавно здесь шли обычные будни, но сегодня по какой-то причине никто не вышел на работу. Томас решил воспользоваться телефоном в кабинете дежурного врача, раз уж представилась такая возможность. Он должен был позвонить коллегам из полиции и узнать у них последние новости, в конце концов! Но что он скажет им? Что было реально, а что нет? Томас ни в чем не мог быть уверенным. Нет, нельзя было звонить, пока он сам не разобрался в этом. Даже если у него действительно появились проблемы со здоровьем, офицер не был готов терять работу, к которой всегда стремился. Гуччи осторожно, бесшумно опустил телефонную трубку на рычаг, но едва он убрал с нее ладонь – аппарат задребезжал. Мужчина рефлекторно одернул руку от телефона, а, несколько отойдя после внезапности звонка, все же снял трубку и нерешительно, медленно поднес к уху, однако на том конце слышалось только приглушенное шипение. «Никаких слов. Или… «Томас»?! Не послышалось?! Глупости, наверняка послышалось». Гуччи вновь опустил трубку, в этот раз резко ударив ею по рычагу, и как только он сделал это, телефон снова зазвонил. Мужчина предпринял еще одну попытку ответить на звонок, но, только заслышав неизменный шум, тут же прервал свой ответ. Положив трубку, Томас какое-то время не отпускал ее, и телефон не звонил. Тишина продолжалась ровно так долго, пока его рука держалась на аппарате. И некие иррациональные предчувствия подтвердились – Гуччи бросил телефон, и тот снова начал звонить. Теперь полисмен просто неподвижно стоял рядом и ждал, а дребезжащий звон все не прекращался. Кто-то на том конце был настойчив, только вот Томас твердо решил больше не отвечать на его провокации, какой бы ни была их цель, пусть даже ее не было вовсе. Вспомнив, зачем он сюда пришел, офицер полиции положил фонарь на стол так, чтобы тот освещал шкаф в кабинете, взял в полки книгу, сел с ней на стул возле стола и открыл первую попавшуюся страницу. К его удивлению, это оказался не медицинский справочник, а художественная литература. Сборник коротких рассказов, на листах которого были сделаны карандашные пометки. Тот, кто читал книгу прежде, зачем-то выделил фрагменты текста. Телефон продолжал разрываться, в окутывающей со всех сторон темноте приходилось до боли напрягать глаза, и все же Томас принялся читать отмеченные карандашом отрывки:

«Когда фельдшер стал искать нового больного, ему указали на конец коридора; он стоял здесь, прильнувши лицом к стеклу стеклянной садовой двери, и пристально смотрел на цветник. Его внимание привлек необыкновенно яркий алый цветок, один из видов мака…

Он гулял по саду до самого вечера, заводя знакомства и ведя странные разговоры, в которых каждый из собеседников слышал только ответы на свои безумные мысли, выражавшиеся нелепо-таинственными словами. Больной ходил то с одним товарищем, то с другим и к концу дня еще более убедился, что «все готово», как он сказал сам себе. Скоро, скоро распадутся железные решетки, все эти заточенные выйдут отсюда и помчатся во все концы земли, и весь мир содрогнется, сбросит с себя ветхую оболочку и явится в новой, чудной красоте. Он почти забыл о цветке, но, уходя из сада и поднимаясь на крыльцо, снова увидел в густой потемневшей и уже начинавшей роситься траве точно два красных уголька. Тогда больной отстал от толпы и, став позади сторожа, выждал удобного мгновения. Никто не видел, как он перескочил через грядку, схватил цветок и торопливо спрятал его на своей груди под рубашкой. Когда свежие, росистые листья коснулись его тела, он побледнел как смерть и в ужасе широко раскрыл глаза. Холодный пот выступил у него на лбу…

Он не спал всю ночь. Он сорвал этот цветок, потому что видел в таком поступке подвиг, который он был обязан сделать. При первом взгляде сквозь стеклянную дверь алые лепестки привлекли его внимание, и ему показалось, что он с этой минуты вполне постиг, что именно должен он совершить на земле. В этот яркий красный цветок собралось все зло мира. Он знал, что из мака делается опиум; может быть, эта мысль, разрастаясь и принимая чудовищные формы, заставила его создать страшный фантастический призрак. Цветок в его глазах осуществлял собою все зло; он впитал в себя всю невинно пролитую кровь (оттого он и был так красен), все слезы, всю желчь человечества. Это было таинственное, страшное существо, противоположность Богу, Ариман, принявший скромный и невинный вид. Нужно было сорвать его и убить. Но этого мало, - нужно было не дать ему при издыхании излить все свое зло в мир. Потому-то он и спрятал его у себя на груди. Он надеялся, что к утру цветок потеряет всю свою силу. Его зло перейдет в его грудь, его душу, и там будет побеждено или победит - тогда сам он погибнет, умрет, но умрет как честный боец и как первый боец человечества, потому что до сих пор никто не осмеливался бороться разом со всем злом мира…

Он кинулся к знакомому месту около крыльца. Цветок темнел своей головкой, свернув лепестки и ясно выделяясь на росистой траве.

- Последний! - прошептал больной. - Последний! Сегодня победа или смерть. Но это для меня уже все равно. Погодите, - сказал он, глядя на небо: - я скоро буду с вами.

Он вырвал растение, истерзал его, смял и, держа его в руке, вернулся прежним путем в свою комнату…Больной, едва дойдя до постели, рухнул на нее без чувств.

Утром его нашли мертвым. Лицо его было спокойно и светло; истощенные черты с тонкими губами и глубоко впавшими закрытыми глазами выражали какое-то горделивое счастье. Когда его клали на носилки, попробовали разжать руку и вынуть красный цветок. Но рука закоченела, и он унес свой трофей в могилу».

Как только Гуччи дочитал текст, телефон в кабинете врача умолк. В ушах еще стоял колкий звон, делавший тишину в темном помещении особенно напряженной, неприятной, таящей нечто враждебное. Луч фонаря освещал небольшое пространство перед лицом Томаса, так что тьма словно сконцентрировалась, собралась в самый плотный клубок у него за спиной. Непрошенные мысли сами вползали в сознание, нашептывая о том, что нечто высится позади, за плечами, наблюдает и ждет… но не удобного момента для нападения, нет – оно может атаковать в любую секунду и не промахнется. Нет, нечто там, за спиной, в концентрированной непроглядной темноте ждет, когда сидящий на стуле человек обернется, чтобы ввергнуть его, взведенного, изнуренного, ослепленного мраком, в тот неописуемый, доводящий до безумия ужас, что преждевременно красит волосы в седой цвет. Мысли лезли из всех темных углов комнаты, и сопротивляться их навязчивому шепоту становилось все труднее. Мышцы спины начинали застывать от напряжения, в котором они пытались съежиться под взором неизвестной сущности, скрывающейся в тени. Да, в глубинах подсознания каждого человека живут первобытные монструозные страхи - тревожные детские переживания, знакомые каждому, являются тому доказательством, но, сколько бы Гуччи ни думал об этом, до конца убедить себя в тщетности собственной тревоги офицеру не удавалось. За перенапряжением мышц спины и шеи явилась и «старая знакомая» - головная боль. Томас напряг пальцы, взъерошивая идеальный строй черных волн своих волос, и, стиснув зубы, едва не взвыл: «Неужели это точка? Неужели я теряю рассудок?! Нельзя, нельзя!... Как же, за что?!... Впереди ведь жизнь!... Нет, не сдаваться! Боевой офицер не должен! Это все ерунда, чушь, и ничего там нет». С этой мыслью мужчина обернулся, и в тот же миг ноги, похолодевшие, словно отнявшиеся в один момент, подкосились, заставив его упасть навзничь. Крик ужаса застрял в горле, вырвавшись лишь невнятным поперхающимся хрипом. Перед Гуччи в углу около рабочего стола врача парил разлагающийся монстр с шестью растянутыми в стороны культями вместо конечностей – тот самый урод с кровавым языком, загнавший его позапрошлой ночью до обморочного состояния. «Только видение, лишь видение… - в своих мыслях лихорадочно причитал Томас, вытягивая руку вперед, чтобы убедиться, что там, где он видит мерзкую тварь, окажется только воздух. – Это галлюцинация и только! Если я понимаю это – не все потеряно…». Пальцы полисмена почти дотронулись до лоскута гнилой кожи, свисающего с пояса монстра, но не только не прошли через него насквозь, но были чем-то остановлена. То, что коснулось кожи человека, пронизало его нервы и мускулы от кисти до локтя жгучей болью. Офицер резко одернул руку. Вскинув голову, мужчина увидел, что вскрытая брюшная полость чудовища, разрезы от которой проходили в шесть сторон по его несуразным конечностям, раскрывается, выворачивая гнилостно-красные пласты кожи наизнанку, расправляя их подобно лепесткам страшного мясного цветка. Из темнеющего центра кровавой раффлезии выдвигались, корчась и извиваясь, черно-коричневые щупальца. Одно из них прошло мимо лица Гуччи, «лизнув» щеку быстрым прикосновением, от которого кожа разгорелась огнем так же, как в тот момент, когда нечто коснулось кисти. Боль помогла собрать все силы, вскочить на ноги и спешно, спотыкаясь, покинуть кабинет дежурного врача.

Томас по-прежнему не мог стоять твердо на похолодевших ногах, ему казалось, что и все его тело в один миг ослабело. Выбежав за дверь, он застыл на месте, вновь оторопев. Госпиталь изменился в один момент до неузнаваемости. Полисмен уже наблюдал подобный феномен – чуть больше суток назад, в отцовской парикмахерской. Если то, что происходило там, действительно было реально – верить своим глазам Гуччи отказывался до сих пор. Пол в коридоре теперь был усыпан крошкой побитого и покрытого ржавчиной цемента и залит застоявшейся грязной водой. В ней плавали клочья чего-то блестящего, неровного, грязно-розового, мало похожего на разбухшее от влаги покрытие стен. Подняв голову, мужчина понял, откуда взялась жидкость на полу – под потолком теперь проходили многочисленные проржавевшие текущие трубы. Внезапно Томас вспомнил то, что привиделось ему в полубреду в кошмарной яме на месте памятника Кровавому Болоту – адская конструкция внизу. «Там тоже были трубы! Что же текло по ним тогда? И сейчас… Что за дрянь?!». Почти разрушенные до одной лишь арматуры стены протравились ржавчиной и заросли непонятными темно-красными склизкими образованиями, не похожими на известные виды плесени. Кое-где на прохудившихся решетках стен висели неровные обрывки тряпья, заменяющего ширмы, и дырявая ткань их была пропитана коричнево-красной жидкостью. Казалось, грозное булькающее бормотание слышалось время от вереи в темноте за заграждением из ржавой арматуры и рваных простыней. Учитывая, что изменившееся здание являлось госпиталем для душевнобольных, подобные звуки не могли не приводить в смятение.

Гуччи сделал несколько неторопливых, осторожных шагов прочь от кабинета дежурного врача и оглянулся назад. Опасения оказались оправданы – парящий монстр вновь был за спиной. Томас бросился бежать. Наплечной кобуры, которая придавала хоть долю уверенности в ненормальных ситуациях, с собой у полисмена не было, о чем он жалел при всем понимании, что не имел никакого повода являться в больницу с оружием. Офицер Гуччи продолжал предпринимать попытки снова вырастить в своем сознание чахнущую мысль о том, что происходящее не является реальностью и что галлюцинация не может причинить реального вреда, но древнее чувство самосохранения сейчас было определенно сильнее, и оно кричало, что новой боли нужно избегать любой ценой. И Томас бежал, потеряв контакт с собственным телом, превратившимся в некий автомат, механизм, выполняющий программу, в то время как тонущее сознание барахталось на поверхности экзистенциального ужаса. В таком состоянии мужчина, гонимый тварью, которая вовсе не должна была существовать в нормальном мире, пробежал по коридору до конца, затем по лестнице вниз и споткнулся на скользком пороге сырого подвала. Он опомнился, едва не растянувшись ничком на грязном полу, в последний миг ухватившись за ржавую трубу. Возобновившееся единство разума и тела поставило реальность на место, когда в быстро сработавших для удержания равновесия мышцах бешено пульсировала кровь. Ржавая труба действительно существовала, темный подвал с мокрыми от потеков ржавчины красными стенами – тоже. «Значит, вопреки здравому смыслу, существует и монстр за спиной?» - поставил вопрос в никуда Томас и настороженно покосился назад через плечо. Уродливый враг с обнаженным, словно в гротескной насмешке, языком снова распускал адский цветок своей коричнево-бордовой плоти и тянул к человеку блестящие черные щупальца, подобные разматывающимся кишкам. Одно из них уже обвило плечо полисмена, сжимая кольцо все сильнее и тем самым перекрывая кровоток в руке, которой тот отчаянно пытался выломать трубу. Гуччи вцепился второй рукой в прогнившее железо и уперся ногой в стену, налегая со всей силы. Через толстую кожу куртки он все равно отчетливо ощущал, как щупальца твари ползут по его спине, словно толстые осклизлые черви. С яростным выкриком офицер еще раз рванул трубу на себя и, обретя, наконец, не самое плохое оружие, развернувшись, воткнут ржавый обломок в сердцевину цветка из плоти. Висящая в воздухе тварь не издала ни звука, когда труба с глухим чавканьем прошла через нее и уперлась во что-то твердое. Однако монстр начал сматывать проклятые щупальца-кишки и отдаляться от жертвы. Увидев это, Томас устало выдохнул и, закрыв глаза, прислонился к стене.

Переводя дух, Гуччи все еще продолжал лелеять слабую надежду, что, когда он откроет глаза, все встанет на свои места. Исчезнут богомерзкие видения, толкающие на не вполне адекватные в нормальной реальности действия. Томас был убежден, что упорство в противостоянии надвигающейся психической болезни, которую при всем желании уже нельзя было отрицать, будет главным залогом исцеления. Но вот госпиталь… «С ним все равно что-то не так. Ну, если кто-то может бегать тут, ломать трубы…». Офицер открыл глаза и взглянул на трубопровод у стены подвала – фрагмент конструкции действительно отсутствовал. Однако при этом трубы не были проржавленными до дыр, красные стены подвала покрывала серая пыль, но ни влаги, ни разводов грязи, ни трещин на них не было. «Все выглядело не так, - заключил про себя Гуччи, - но я действительно делал то, что я делал. И никто этого не заметил! Или госпиталь пуст… или я чего-то не понимаю». На противоположной стене подвала он заметил доску, на которой размещалась некая информация, но сумрак был слишком плотным, чтобы разобрать, что было написано на висевшем там клочке бумаги. Томас пошарил по сложенному по углам пыльному хламу и нашел среди досок, лестниц и брошенных инструментов небольшой фонарик. Это не была полноценная замена хорошего фонаря, оставленного в кабинете дежурного врача – слабый свет мигал и дребезжал, снова вызывая ноющую боль в затылке. Но даже такое освещение было лучше полного его отсутствия. Луч выхватил мелкий отблеск на полу. Присев, Гуччи обнаружил, что это был ключ с прикрепленной к нему биркой, на которой стояла одна буква – «А». Вероятность того, что именно этот ключ может понадобиться, была невелика, однако полная связка всех ключей госпиталя также осталась в злополучном кабинете. Полицейский забрал ключ и подошел к доске с информацией. На обрывке бумаги неразборчивым почерком была сделана записка, оставленная, по всей видимости, кем-то из врачей своему коллеге: «Кауфман! По поводу феномена, интересовавшего тебя, в архиве лишь один случай, в котором описание состояния и видений пациента схожи с симптоматикой твоего клиента почти на сто процентов. Но это и так известный тебе пациент. Если хочешь освежить в памяти - история болезни №213 за 1964 год».

Томас задумался. Найденный в подвале ключ, несомненно, мог быть ключом от архива. «Если его обронил здесь врач, занимавшийся необычным случаем, значит ли это, что и с ним здесь что-то случилось? Ерунда… Я что, просто ищу повод порыться в архиве, из праздного любопытства? С другой стороны… у меня не так много вариантов, что здесь делать. Я могу узнать что-то на этот счет, прежде чем уйти». Смирившись с собственным желанием получить больше информации, Гуччи напряг память, пытаясь вспомнить план здания. Даже если там он видел архив, тогда полисмен не обратил на это внимание. Что ж, придется побродить по темной пустой больнице чуть дольше. Оставалось только уповать, что новый приступ мучительных видений не настигнет его вновь в неподходящем месте.

Офицер Гуччи вышел из подвала и с облегчением обнаружил, что на лестничном пролете есть еще один план здания. Более рассчитывать на удачу Томас не хотел, потому, снял карту со стены, вытащил ее из-под стекла и, сложив, забрал с собой, предварительно определив, как попасть в архив.

Темный коридор не преподнес новых сюрпризов. Офицер перешел в другое крыло здания и снова спустился вниз. Облезлая и потрескавшаяся деревянная дверь архива была закрыта, как и ожидалось. Гуччи уже собирался вставить найденный в подвале ключ в замок, когда услышал тихое бормотание за дверью. Замерев в той позе, в какой стоял, офицер прислушался. Голос принадлежал мужчине. Слова, которые он тихо и сбивчиво произносил, были Томасу прекрасно знакомы:

С осанкой гордою, с ногами древних статуй...

Безумно скорчившись, я пил в ее зрачках,

Как бурю грозную в багровых облаках,

Блаженство дивных чар, желаний яд проклятый!

Бодлер! Проклятый поэт, любовь к которому Томас словно унаследовал от отца. «Цветы Зла». Но голос чтеца не имел ничего общего с голосом Говарда Гуччи. Надежда растаяла, не успев появиться. Разочарованно вздохнув, офицер Гуччи отворил дверь и вошел в архив.

В помещении на полу у стены сидел человек. В полумраке можно было различить лишь его силуэт: приглаженные волосы, высокий лоб, острый нос с небольшой горбинкой. Мужчина, не замечая ничего, продолжал читать стихи:

Блистанье молнии... и снова мрак ночной!

Взор Красоты, на миг мелькнувшей мне случайно!

Быть может, в вечности мы свидимся с тобой;

Быть может, никогда! и вот осталось тайной,

Куда исчезла ты в безмолвье темноты.

Тебя любил бы я - и это знала ты!

Полисмен приблизился к незнакомцу. Тот был средних лет, одетым в приличный деловой костюм серого цвета, но с несколько осунувшимся, бледным лицом. Темные глаза глядели в пол, сухие тонкие губы были сжаты так, что побелели.

- Я встретил ее в парке… - со вздохом после короткой паузы снова заговорил мужчина в сером. - После ее личной трагедии. Но какую еще переживет она!

Человек, сидящий у стены, заметил Томаса и обратился к нему, но при этом так и не взглянул на него и не пытался ничего объяснить.

- О ком Вы говорите? – поинтересовался офицер полиции.

- О женщине, - ответил собеседник самым очевидным образом. Однако сам факт хоть какого-то ответа уже свидетельствовал о том, что контакт с человеком возможен. Гуччи вновь обратился к сидящему.

- Как Вас зовут?

- Я Майк. Просто Майк, - брови собеседника нервно дернулись и снова опустились, низко нависая над глазами, так и не отрывающимися от пола.

- Хорошо, Майк, я Томас, - офицер присел на корточки рядом, чтобы продолжить беседу на одном уровне и избавить мужчину в сером костюме от возможного ощущения допроса. – Ты врач?

Майк резко вскинул голову, словно только что очнулся:

- Я? Да, да, именно. Врач. Врач, - голос его задрожал, и он отвел взгляд в сторону.

- Это замечательно, - Гуччи попытался ободряюще улыбнуться, но Майк не обратил на это внимания, - значит, ты сможешь мне тут помочь. Мне нужна история болезни №213 за 1964 год.

Врач заерзал у стены, словно пытаясь попятиться назад. Его рот открылся так широко, точно ему не хватало воздуха.