Страсти в нашем разуме. Стратегическая роль эмоций

ЭМОЦИИ КАК МЕХАНИЗМ САМОКОНТРОЛЯ

Это не означает, что материальная награда и задержка механически приводят в действие закон соответствия и тем самым подтверждают детерминистскую теорию человеческого поведения[56]. Наоборот, очевидно, что люди в значительной степени контролируют то, как они воспринимают награды от конкурирующих друг с другом видов деятельности. Насколько я знаю, пока еще ни один суд не принял оправдание вроде «Я не мог не украсть деньги — они там лежали, а я был под воздействием закона соответствия». (Многие общества, однако, имеют законы, запрещающие провоцировать на уголовно наказуемые действия, и закон соответствия может быть одной из причин для этого.)

Закон соответствия не говорит, что в выборе обманчивой награды может быть что-то неизбежное. Чтобы понять, почему, давайте рассмотрим вариант проблемы обмана, обсуждавшейся в главе III. На этот раз предположим, что выявить обман не просто, но возможно. Если Смиту это сошло с рук, то он тут же получает выигрыш. Однако, если его ловят с поличным, он не только не получает текущего выигрыша, но еще приобретает дурную репутацию. Рациональная оценка подсказывает ему, что это не золотая возможность. Он знает, что люди, которые удержатся от обмана в данной ситуации, приобретут хорошую репутацию и что в долгосрочной перспективе им будет лучше. Но перспектива мгновенного выигрыша все ж таки остается для него соблазнительной.

Если Смит эмоционально предрасположен считать обман как таковой неприятным актом — т.е. если у него есть совесть — ему будет легче бороться с соблазном обмана. Если психологический механизм награды подчеркивает привлекательность вознаграждения в настоящий момент, простейший способ противиться обманчивой награде от обмана — чувство, которое в то же самое время толкает в ровно противоположном направлении. Вина как раз и является таким чувством. И поскольку она совпадает с моментом выбора, закон соответствия не дисконтирует ее по сравнению с конкурирующей материальной наградой. Если это чувство достаточно сильно, оно может перечеркнуть мнимую привлекательность близящегося материального вознаграждения.

Заметим, что это наблюдение не противоречит закону соответствия. Скорее, оно указывает на то, что нематериальные награды и наказания тоже могут оказаться важны. Закон соответствия просто описывает, что привлекательность награды — материальная или нематериальная — имеет тенденцию варьироваться в зависимости от задержки в ее получении. Таким образом, хотя привлекательность резко возрастает по мере того, как задержка стремится к нулю, близкое материальное вознаграждение не всегда неотразимо. Ему можно эффективно противодействовать при помощи конкурирующих наград, пусть даже нематериальных, при условии, что они тоже близкие.

Но даже в этом случае закон соответствия наглядно показывает, что просто осторожному человеку часто трудно удержаться от обмана, когда рациональный анализ говорит, что обманывать невыгодно. Проблема в том, что материальные выгоды от обмана получают сразу, а санкции наступают только гораздо позже, если вообще наступают. Если наш психологический механизм вознаграждения действительно придает непропорциональный вес близким по времени наградам, человек, заботящийся только о своем материальном вознаграждении, будет обманывать, даже когда делать это неразумно[57].

Часто разумнее будет воздерживаться от обмана, как это хорошо продемонстрировали теории «око за око» и реципрокного альтруизма. В подобных случаях можно получить выгоду, если побороть тягу к обману. Мы, таким образом, можем представить себе популяцию, в которой совестливые люди более успешны, чем бессовестные. Бессовестные люди будут обманывать реже, чем могли бы, но им просто будет труднее себя контролировать. Совестливые люди, наоборот, имеют возможность заработать хорошую репутацию и успешно сотрудничать с другими людьми, имеющими такие же наклонности.

Похожие рассуждения применимы в случае стремления к мести. Зачастую благоразумнее добиваться воздаяния даже большой ценой для себя. Это особенно верно, когда поступок помогает создать репутацию, которая будет сдерживать акты агрессии. Совершенно рациональный человек, совершенно владеющий собой, всегда стремился бы отомстить, когда будущие репутационные преимущества перевешивают текущие затраты на принятие мер.

Проблема, как и в примере с обманом, в том, что эти преимущества от репутации жесткого человека будут получены только в будущем, тогда как издержки на осуществление мести имеют место уже сейчас. Закон соответствия, таким образом, снова указывает на проблему самоконтроля. Человек может понимать, что выгодно считаться жестким, но при этом все равно будет испытывать соблазн избежать текущих издержек жесткого ответа. Предрасположенность к гневу в случае, если с вами поступили несправедливо, помогает решить проблему контроля за своими побуждениями. Так же как и с чувством вины, гнев помогает перенести будущие выигрыши в настоящий момент. В случаях, когда репутационные соображения склоняют чашу весов в пользу действия, разгневанный человек с большей вероятностью будет вести себя осмотрительно, чем просто осмотрительный человек, не испытывающий гнева.

Аналогично порой благоразумно отказаться от выгодной сделки, если ее условия явно ставят одну из сторон в более выигрышное положение. Поступив таким образом, человек может создать себе репутацию жесткого переговорщика, которая будет означать получение более выгодных условий в будущих сделках. В этом случае мы также имеем конфликт будущих выгод и текущих издержек и вытекающую отсюда проблему контролирования своих побуждений. Здесь тот, кто испытывает зависть или обиду, когда получает меньше положенной ему доли, встраивается в механизм награды в данный момент и с учетом этого с большей вероятностью поведет себя благоразумно. Человеку легче отказаться от выгодного, но нечестного предложения, если его принятие вызовет у него негативные чувства.

Наконец, любовь тоже может помочь человеку следовать эгоистическим курсом. Будущие события, из-за которых не в их интересах будет сохранять брак, — не единственные обстоятельства, о которых беспокоятся люди. Они также боятся разрушить брак, когда выгоднее его сохранить. Закон соответствия снова помогает объяснить почему. Человека может соблазнять перспектива внебрачных отношений, и тем не менее может так случиться, что лучше сохранить брак. То, что скорая награда от внебрачных отношений — обманчива, не делает ее менее привлекательной. Преимущества сохранения брака, хотя и более истинны, лежат главным образом в будущем. Это проблема контролирования побуждений в чистом виде.

Как и в других примерах, конкурирующие чувства могут помочь решить проблему. Сильное чувство привязанности к своему супругу или супруге перетянет психологическое вознаграждение за верность в день сегодняшний, в настоящее. Люди, испытывающие эти чувства, лучше приспособлены к тому, чтобы иметь дело с соблазнами, даже если и не полностью от них защищены. И по этой причине у них больше шансов добиться своих долгосрочных целей.

Закон соответствия говорит нам, что привлекательность награды резко возрастает, когда ее задержка стремится к нулю. Отсюда следует, что люди, думающие только о своем материальном вознаграждении, будут часто обманывать (не смогут расквитаться и т.д.), даже если это нерационально. Повторимся, выгоды от обмана даются сейчас, тогда как издержки появляются только позднее, если вообще появляются. Следовательно, когда мы видим, что человека никогда не ловили с поличным, у нас есть основания полагать, что его поведение мотивировано, хотя бы частично, нематериальным вознаграждением. И в этом крупица истины в нашей вере в то, что репутация имеет значение.

С этой точки зрения сила связи между репутацией и характером будет зависеть от того, до какой степени людям оказывается трудно сопротивляться вознаграждению «здесь и сейчас». Если контролирование побуждений — только мелкая проблема, связь будет слабой. Но если это серьезная проблема, тогда почти каждый просто разумный человек (т.е. человек, заботящийся только о материальном вознаграждении) будет рано или поздно пойман с поличным.

ДИСКОНТИРОВАНИЕ И РАЦИОНАЛЬНЫЙ ВЫБОР

Часто ли импульсы заставляют людей делать иррациональный выбор? По меньшей мере с XVII века философы были в этом уверены. Большинство людей, согласно Томасу Гоббсу, едва ли станут соблюдать то, что им диктует рассудок, из-за «своего извращенного стремления к настоящей прибыли». Джон Локк подчеркивал добродетель людей, воспитывавших в себе способность «отказываться от своих желаний, поступать вопреки своим наклонностям и следовать исключительно тому, на что указывает разум как на самое лучшее, хотя бы непосредственное желание влекло его в другую сторону». Спиноза чувствовал нечто подобное: «Все <...> домогаются вещей и считают их полезными отнюдь не вследствие голоса здравого рассудка, но большей частью по увлечению вследствие только страсти и душевных аффектов... поэтому ни одно общество не может существовать без власти и силы, а следовательно и без законов, умеряющих и сдерживающих страсти и необузданные порывы людей». Дэвид Юм отмечал «сильную склонность» к немедленному удовлетворению, которую он называл «источником всякого беспорядка и хаоса, сокрушений и несчастий».

Экономисты XIX века также осознавали проблему сдерживания порывов. Вот как, например, ее описывал Стенли Джевонс:

Чтобы обеспечить в жизни максимум выгоды, все будущие события, все будущие удовольствия или неудовольствия должны воздействовать на нас с той же силой, как если бы они были в наличии, с поправкой на их неопределенность... Но ни один человеческий ум не устроен столь совершенным образом: будущее чувство всегда имеет меньше влияния, чем настоящее[58].

Бём-Баверк писал о «недостатке воли», Джон Стюарт Милль — о «непредусмотрительности» и А.С. Пигу уже в этом столетии — о «недостатке прозорливости» у человека. Не так давно Роберт Строц[59] отметил, что люди с течением времени часто меняют свое ранжирование альтернатив, хотя имеющаяся у них информация и не меняется.

Идею, что проблемы сдерживания порывов реальны и важны, конечно, трудно исключить из повседневного опыта. Как знает каждый родитель, это проклятие каждого ребенка. Мы тратим массу энергии, чтобы научить детей откладывать удовлетворение желаний, и только спустя много лет эти усилия начинают приносить плоды.

Выгода от отказа от маленькой, быстрой награды в пользу большей и отсроченной — это урок, который нелегко усвоить. Действительно, многие взрослые люди продолжают бороться с собственной проблемой сдерживания импульсов. Человек, сидящий на диете, замечает немецкий шоколадный торт на тележке с десертами и испытывает мучительный соблазн. Рациональная оценка требует воздержания. Вес, который он наберет, говорит она ему, — слишком дорогая цена за мимолетный момент гастрономического удовольствия. И все же, несмотря на расчеты, он часто поддается соблазну. А когда поддается, то неизбежно потом выражает сожаление.

Скептики порой интересуются, следует ли принимать эти сожаления за чистую монету[60]. Вероятно, сидящий на диете забыл, как ему нравился торт, и теперь жалуется только потому, что теперь ему приходится быть вдвойне сдержанным. Возможно, закон соответствия действует не только в перспективе, но и ретроспективно: если взглянуть назад вскоре после события, может показаться, что непривлекательность дополнительного ужесточения диеты — лишь иллюзия по сравнению с удовольствием от торта. Один из способов проверить эту возможность — посмотреть, как человек будет себя чувствовать, скажем, год спустя. С этой точки зрения мы склонны считать сожаления человека на диете искренними. Теперь, когда и удовольствие от торта, и неудовольствие от сидения на диете позади (и потому оба варианта сильно дисконтированы), он искренне признает, что торт этого не стоил.

За последнее десятилетие появилось много научной литературы по теме самоконтроля[61]. Классическая проблема самоконтроля и сама является случаем проблемы обязательства, которую мы рассматривали выше. Практически каждый автор упоминает пример гомеровского Одиссея, столкнувшегося с необходимостью проплыть мимо опасных рифов, где обитали сирены. Одиссей понял, что как только он окажется в зоне слышимости пения сирен, его неудержимо потянет к ним и к собственной погибели. Имея возможность предсказать это временное изменение своих предпочтений, он придумал эффективный механизм обязательства: приказал команде крепко привязать его к мачте и не отпускать, даже если он будет их упрашивать, пока они благополучно не минуют опасные рифы.

Подобного рода механизмы обязательства часто встречаются в современной жизни. Опасаясь, что у них появится соблазн потратить свои сбережения, люди вступают в «Рождественские клубы», открывают специальные счета, с которых запрещается снимать деньги до конца осени, а также покупают пожизненную страховку, которая накладывает существенные пени на тех, кто тратит деньги по ней до выхода на пенсию. Опасаясь перебить себе аппетит, они подальше отставляют чашку с орешками кешью. Опасаясь того, что будут слишком много играть в казино, берут с сбой ограниченную сумму денег в Атлантик-Сити. Опасаясь, что допоздна просидят перед телевизором, убирают телевизор из спальни в другую комнату. Эта и множество других форм поведения может рассматриваться как попытка избежать обманчивых наград, выявляемых законом соответствия.

Даже традиционные проблемы аддикции теперь рассматриваются некоторыми авторами как прямое следствие закона соответствия[62]. Эти и другие авторы утверждали, что склонность слишком высоко оценивать непосредственное вознаграждение лежит в основе большинства проблем с алкоголем, табаком и другими наркотиками. С этой точки зрения, например, проблема алкоголика в том, что удовольствие от выпивки наступает сейчас, а болезненное состояние только потом. Если бы похмелье наступало до алкогольного опьянения, лишь немногие напивались бы. (Отсюда успех лекарства дисульфирам — «Антабус» — которое вызывает приступ тошноты при приеме алкоголя.)

В одной работе[63] анализировались результаты 60 опубликованных исследований, поддерживающих гипотезу, что сдвиг выигрышей алкоголика возымеет существенное действие на его поведение. Алкоголики, на которых перспектива провала карьеры и распада семейных отношений оказывает слабое сдерживающее воздействие, часто очень остро реагируют даже на незначительные изменения в текущих санкциях и наградах, а именно:

• необходимость проделывать небольшую работу перед каждым приемом алкоголя;

• необходимость быть помещенным в изолированную будку на короткое время после каждого приема алкоголя;

• право получать небольшие денежные выплаты за каждый случай воздержания.

Похожим образом из другого исследования выяснилось, что рост акцизов на алкоголь ведет к существенному сокращению происшествий по вине пьяных водителей и случаев смерти от цирроза печени[64]. Данные по циррозу особенно любопытные, потому что подсказывают, что рост моментальных затрат на выпивку сокращает потребление алкоголя среди закоренелых, тяжелых алкоголиков.

Проблема жертвы аддикции, по-видимому, отличается степенью, но не сутью, от проблемы, с которой мы уже сталкивались: как придать будущим санкциям и наградам более важную роль в обусловливании нашего поведения. У всех из нас есть свои аддикции — еда, сигареты, алкоголь, спорт по телевизору, детективы и целый ряд других привлекательных видов деятельности. То, что наш механизм вознаграждения соблазняет нас удовольствиями момента, — часть устройства человека. Перед лицом поведенческих фактов вполне естественно предположить, что сама по себе рациональная оценка часто не может гарантировать поведение, награды за которое поступают главным образом в будущем.

Тогда было бы разумно заключить, что репутация честного человека в конечном счете несет в себе существенную информацию о его характере. Учитывая природу нашего психологического механизма вознаграждения, совершенно эгоистический человек часто поддается соблазну обмануть, даже если знает, что обманывать невыгодно. Поскольку он это делает, рано или поздно его поймают. Зная это, мы можем сделать вывод, что человек, которого не поймали, вероятно, не только осмотрителен.

СНОВА СТРАТЕГИЯ «ОКО ЗА ОКО»

В главе II мы видели, что стратегия «око за око» всегда должна служить лучшим руководством в многократной дилемме заключенного, чем опосредующие эмоции Трайверса. Затраты на подсчеты при стратегии «око за око» минимальны, и, в отличие от поведения, мотивированного эмоцией, она не создает риска, недостаточного сотрудничества, мести и т.д.

Однако теперь мы в состоянии увидеть фундаментальную трудность, связанную со стратегий «око за око». Проблема в мотивации, а не в сложности подсчетов. Человек может прекрасно рассчитать, что «око за око» — правильная стратегия, и все равно ему может не хватить дисциплинированности в ее применении. Тот, кто хочет поквитаться, например, должен сразу же понести издержки в надежде на материальный выигрыш в будущем, а разгневанному человеку с этим справиться легче, чем тому, кто занят чисто рациональными расчетами. Хотя нравственные чувства порой могут вести к поведению, неправильному с чисто материальной точки зрения, они помогают решить повсеместную проблему сдерживания порывов. Это может дать решающее преимущество.

ДЛЯ ЧЕГО НУЖНО ЧРЕЗМЕРНОЕ ДИСКОНТИРОВАНИЕ?

Распространенность проблемы контроля импульсов ставит вопрос, как естественный отбор произвел психологический механизм вознаграждения, который придает такой большой вес моментальным материальным выигрышам. Разве не были бы более успешными мутанты, чьи механизмы вознаграждения сильнее ориентированы в сторону будущего?

Здесь важно подчеркнуть, что экспериментальная литература не утверждает, будто быстрые выигрыши получают слишком большое значение в каждой ситуации. В ней только говорится, что им всегда придается очень большой вес. В целом это было, скорее, хорошо для тех сред, в которых мы эволюционировали. Когда давление отбора высоко, часто важны только текущие выигрыши. В конце концов, настоящее — ворота в будущее. Организмы, не выжившие в настоящий момент, просто не имеют будущего. В крайне конкурентных и неопределенных средах фокусирование большей части внимания на преодолении самых непосредственных угроз выживанию всегда должно было давать реальное преимущество.

Если был бы выбор между механизмом вознаграждения, который придавал бы большой вес текущим выигрышам, и тем, который придавал бы гораздо больший вес будущему, легко предположить, почему естественный отбор благоприятствовал первому. Невнимание даже к единичным важным ситуациям в настоящем могло обернуться бедой.

Но почему механизмы вознаграждения не могут производить отбор на более тонком уровне? То есть почему бы им не придавать больше веса будущим выигрышам в случаях, когда это может принести особенно важные преимущества? В ответ на этот вопрос эволюционные биологи поспешат указать, что естественный отбор не может свободно создавать любые желательные комбинации атрибутов. На этот процесс накладывается мириад ограничений, и те решения, которые мы наблюдаем в природе, хотя порой и бывают элегантными, гораздо чаще более неуклюжи, чем те, что придумал бы целеустремленный инженер. Степень, в которой природа способна отлаживать механизмы вознаграждения, может иметь жесткие пределы. А как уже отмечалось, мутант с механизмами вознаграждения, постоянно ориентированными на будущее, может оказаться не в состоянии проявить достаточную сосредоточенность, чтобы форсированно справиться с непосредственными угрозами.

Эйнсли и Херрштейн показывают, что усиленное дисконтирование могло получить преимущества из-за когнитивных ограничений:

Биологическая ценность низкой ставки дисконтирования ограничивается тем, что она требует от организма определять, какое из всех событий за прошедшие часы или дни привело к конкретному подкреплению. По мере того как ставка дисконтирования падает, информационная нагрузка возрастает. Без существенного дисконтирования подкрепление действовало бы почти в полную силу не только на поведение, которое ему непосредственно предшествует, но также и на поведение, которое имело место в предшествующие часы и дни. Задача по установлению того, какое именно поведение привело к подкреплению, может превосходить способность видов к обработке информации[65].

Резюмируя, несмотря на все очевидные трудности, которые создает сильная ориентированность на настоящее, она может быть всего лишь одним из ограничений, с которыми мы сталкиваемся. Нравственные чувства можно считать грубой попыткой отладить механизм вознаграждения, сделать его более чувствительным к отложенным во времени наградам и санкциям в отдельных случаях.

НРАВСТВЕННЫЕ ЧУВСТВА БЕЗ ФИЗИЧЕСКИХ СИМПТОМОВ

С учетом всего вышеизложенного мы видим, что возможность развития моральных чувств все-таки существовала, даже если у них и нет внешних физических симптомов. Чтобы это случилось, люди должны испытывать трудности при исследовании именно той линии поведения, которая, как им кажется, в их интересах. При отсутствии таких трудностей, как мы видели, почти нет убедительной связи между наблюдаемым поведением человека — его репутацией — и его реальным характером. А без этой связи способность испытывать чувство вины, дающая человеку больше возможностей для создания себе хорошей репутации, не принесла бы ему выгоды.

Репутация человека небесполезна, если допустить, что, учитывая проблемы со сдерживанием порывов, люди с подлинными нравственными чувствами лучше других способны действовать в своих собственных интересах. Но эффект этих чувств не ограничивается ситуациями, в которых поведение, к которому они относятся — честность, стремление отомстить, верность и т.д., — было бы эгоистичным. Вспомним, что человек может сдержать свое побуждение обмануть благодаря противоположному побуждению, которое создаст текущие психологические издержки, если он действительно обманет. Даже если это противодействующее нравственное чувство могло возникнуть благодаря его эффективности в ситуациях, когда обманывать не рационально, отбор поведения ведется не на этом основании. То есть чувство может присутствовать, не только когда обман не приносит выгод, но даже когда приносит.

Таким образом, люди с хорошей репутацией могут решать даже однократные дилеммы заключенного. Например, они могут успешно сотрудничать друг с другом в предприятиях, в которых обман выявить невозможно. Истинный альтруизм, иными словами, может возникнуть просто из того, что репутация сложилась на основании осмотрительного поведения. Учитывая природу психологического механизма вознаграждения, не так-то просто создать такую репутацию. Люди, кому это удается, до некоторой степени демонстрируют признаки того, что их хотя бы частично должны мотивировать соображения, не сводящиеся к материальному эгоистическому интересу.

ДВА ПУТИ К НРАВСТВЕННЫМ ЧУВСТВАМ

Итак, мы рассмотрели два возможных пути возникновения нравственных чувств. Первый, описанный в главе III, я буду называть путем «искренности». По этой версии, нравственные чувства сопровождаются внешними физическими знаками, которые позволяют посторонним заметить их наличие. («Смит кажется искренним. Давайте его наймем».) Наоборот, по второй версии — путь «репутации» — никаких физических знаков не требуется. В силу практических трудностей осмотрительного поведения репутация может возникнуть как альтернативное средство выявления нравственных чувств.

Во многих отношениях эти версии сходятся. Обе они ведут к истинно альтруистическому поведению в том смысле, в каком оно определялось в главе И. Люди, не обманывающие в ситуации, когда нет почти никакой вероятности быть пойманным с поличным, были бы успешнее, если бы обманывали, и они это знают. Они воздерживаются не потому, что боятся последствий разоблачения, а потому что им неприятно обманывать.

Эти версии также похожи в том, что обе производят устойчивую пропорцию честных людей и оппортунистов в популяции. В случае искренности, напомним, издержки на проверку гарантировали, что никакая популяция не может состоять исключительно из сотрудничающих. Ибо в такой популяции будет неэкономично проверять людей на физические знаки искренности, и потому в ней начнут процветать предатели. Те же силы обеспечивают тот же самый результат в случае репутации. В любой популяции, которая состояла бы исключительно из сотрудничающих, было бы неэкономично собирать информацию о чужих репутациях, и потому у предателей дела шли бы лучше, чем у сотрудничающих. Оппортунисты — неотъемлемая часть пейзажа в обеих версиях.

ВЛИЯНИЕ КУЛЬТУРЫ

Обе версии также предполагают вполне осязаемую и объяснимую роль культуры — с чем теории, изложенные в главе И, имели некоторые проблемы. Напомним, что этим теориям не удавалось объяснить, почему родители-оппортунисты будут участвовать в попытках научить своих детей сотрудничать, если предательство невозможно или очень сложно выявить.

С вариантом искренности мы больше не испытываем этой трудности. Если есть какие-то внешние признаки нравственных чувств, тогда может быть выгодно их культивировать. Повторимся, эти чувства почти наверняка не являются наследственными в какой-то очень специфичной форме. Определения честности, понятия о справедливости, даже условия, вызывающие гнев, сильно разнятся от культуры к культуре. Если люди что-то и наследуют, так это восприимчивость к обучению установкам, которые скорее всего пригодятся им в жизни. Практически каждая культура много вкладывает в воспитание молодежи. Если люди, успешно усваивающие эти знания, внешне отличаются от тех, кто их не усваивает, нет ничего странного в том, что родители с энтузиазмом сотрудничают в процессе обучения.

Объяснение с точки зрения теории репутации так же легко позволяет понять, почему родители могут хотеть привить детям нравственные чувства. Потому что, согласно этой теории, человек тоже выигрывает от приобретения этих чувств. Поскольку они дают ему возможность вести себя осмотрительно под воздействием противоположных импульсов, они упрощают создание благоприятной репутации.

Конвенциональные теории легко объясняют полезность различных религиозных конфессий в целом. Но связь между этими верованиями и материальными интересами индивида зачастую не так ясна. И теория репутации, и теория искренности помогают указать на связующие моменты. Угроза геенны огненной и проклятия повышает вероятность того, что человеку будет не по себе, когда он поступает неправильно. Если такие чувства сопровождаются физическими знаками, этот человек выиграет по причинам, указанным в главе III. И наоборот, они могут помочь ему решить проблему сдерживания порывов, и в этом случае ему будет выгодно иметь хорошую репутацию.

ДВЕ РАЗНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

Эти два подхода также похожи тем, что оба они рассматривают нравственные чувства как практические механизмы для решения проблемы обязательства. В версии искренности проблема обязательства в том, как заставить себя захотеть быть честным, когда материальные стимулы благоприятствуют обману. В версии репутации, наоборот, проблема обязательства в том, чтобы вызвать у себя желание проявить осмотрительность в случаях, когда долгосрочные материальные стимулы благоприятствуют честности. Эти две проблемы обязательства совершенно различны. Решить первую, как кажется, благородно, вторую — просто удобно. Ирония в том, что они решаются при помощи одних и тех же нравственных чувств.

ОППОРТУНИЗМ В ОТНОСИТЕЛЬНОМ СМЫСЛЕ

Обе версии возникновения нравственных чувств говорят о равновесии, при котором те, у кого они есть, сосуществуют с теми, у кого их нет. При этом равновесии материальные выигрыши, полученные обоими типами, — одни и те же.

Если рассматривать его в контексте традиционных социобиологических моделей, равенство выигрышей — огромная победа для неоппортунистических людей. Им не только не грозит вымирание, они даже могут быть в чисто материальном смысле столь же успешными, как те, кто лжет, обманывает, крадет и тому подобное.

Если же рассматривать его с точки зрения кого-то, кто полагает, что преступление себя не оправдывает, то же самое равенство выигрышей может показаться обидным. В этом отношении в последующих главах мы увидим факты, которые подсказывают гораздо более оптимистическую интерпретацию. Эволюционные модели говорят нам, что выигрыши должны уравновешиваться между двумя стратегиями, которые различаются в относительных терминах. Так, теории показывают, что ниша есть только для людей — оппортунистов лишь в относительном смысле. Они не утверждают наверняка, как будут выглядеть эти люди в абсолютном смысле. В самом деле, мы увидим, что крайне оппортунистические люди отнюдь не так успешны в материальном отношении. Эти факты указывают, что даже для того, чтобы просто выжить, человек должен усвоить существенное количество традиционных моральных норм. Люди, достигающие материального успеха, — не всегда образец добродетели, да. Но те, кто лишен хотя бы крупицы нравственных чувств, имеют гораздо больше шансов оказаться в тюрьме, а не на вершине корпоративной лестницы.

Еще одна опасность при обсуждении простых эволюционных моделей в том, что некоторые примут равенство их материальных выигрышей за свидетельство, что эти два типа стратегий равнозначны для общества. Это, конечно, совсем не так. Общество в целом очень четко заинтересовано, чтобы максимально сместить баланс в сторону «чувствительных» людей, и в последующих главах я рассмотрю ряд конкретных шагов, которые оно предпринимает для достижения этой цели.

Путь «искренности» и путь «репутации» не являются взаимоисключающими. Путь «репутации» и сам мог бы объяснить возникновение нравственных чувств. Или он мог работать в тандеме с механизмом искренности, описанным в главе III. В конце концов, этот механизм требовал только того, чтобы был какой-то статистически достоверный сигнал надежности. И искренность, и хорошая репутация могут служить этой цели.

Факты, которые мы изучим, подводят к заключению, что репутация и искренность работают в тандеме. Но по причинам, которые я обсуждаю в следующей главе, механика естественного отбора делает маловероятным развитие нравственных чувств исключительно по пути искренности.

V. СИГНАЛИЗИРОВАНИЕ

Когда самец жабы и его соперник борются за одну и ту же самку, каждый сталкивается с важным стратегическим решением: нужно ли ему сражаться или лучше поискать другую самку. Сражение грозит увечьем. Но продолжение поисков тоже сулит издержки. Самое малое — оно потребует времени. И нет гарантий, что следующий потенциальный партнер снова не окажется объектом симпатий какого-нибудь другого самца.

При выборе из этих альтернатив оценка каждой жабой боевых качеств соперника играет важную роль. Если один соперник значительно крупнее, шансы на победу будут низкими, так что благоразумнее продолжить поиски. В противном случае, возможно, выгоднее сразиться.

Многие из этих решений приходится принимать ночью, когда плохо видно. Поэтому жабы нашли способ полагаться на различные невизуальные подсказки. Самой надежной из них оказывается тембр кваканья. Как правило, чем крупнее жаба, тем длиннее и толще у нее голосовые связки и потому тем ниже по тембру кваканье. Услышав в ночи кваканье с низким тембром, жаба может сделать разумный вывод, что его издает крупная жаба. И действительно, эксперименты показали, что жаба обыкновенная (Bufo bufo) с большей вероятностью испугается кваканья с низким тембром, чем с тембром высоким[66].

Возможности для обмана в данном случае очевидны. Мутант с более длинными и толстыми связками, нежели те, что обычно ассоциируются с жабами его размеров, будет иметь преимущество. Потенциальные соперники будут переоценивать его боевые качества и с большей вероятностью ему уступать; по этой причине у него будет больше потомства. Как с любыми другими генами, которые помогают получить доступ к важным ресурсам, гены более длинных и толстых голосовых связок будут, таким образом, иметь тенденцию к распространению по популяции жаб.

Процесс эскалации размеров голосовых связок может возобновляться снова и снова. Однако в конечном счете на пути дальнейшего их увеличения встанет физическая преграда. Общие размеры жаб определяются другими силами, и тело жабы может нести в себе только голосовые связки определенного размера. Рано или поздно достигается равновесие, при котором у всех жаб голосовые связки больше, чем раньше, но при этом дальнейшее увеличение их размера просто невыгодно.

Относительно первоначальных стандартов каждая жаба теперь кажется больше, чем есть на самом деле. Конечно, как только это происходит, элемент обмана исчезает. Для решения, биться или искать дальше, в конце концов, важно сравнение размеров, а не сами абсолютные размеры. Как только все жабы воспользовались первоначальными выгодами от больших голосовых связок, тембр каждой из них снова становится надежным основанием для сравнения размеров. За исключением того факта, что с тех пор он перестал играть какую-либо роль при принятии решений.

КОММУНИКАЦИЯ МЕЖДУ СОПЕРНИКАМИ

Полезно различать коммуникацию, которая имеет место между сторонами с общими целями, и коммуникацию между сторонами, потенциально находящимися в конфликте. Жабы, ищущие партнера, очевидно попадают в последнюю категорию, партнеры по бриджу — в первую. Когда игрок в бридж использует стандартные правила ставок, чтобы что-то сообщить своему партнеру, у последнего нет причин не принимать это сообщение за чистую монету. Никто из игроков не выигрывает от обмана других. Коммуникация в данном случае — сугубо проблема передачи информации. Нужно только расшифровать сообщение. Если исключить ошибки, сама его достоверность не ставится под вопрос.

Совсем иначе обстоит дело, когда у будущих коммуникаторов есть конфликт интересов, хотя бы потенциальный. Предположим, игрок в бридж прошептал оппоненту слева: «Я всегда делаю консервативные ставки». Что должен заключить его оппонент из этой ремарки? Она совершенно ясна. Тем не менее, если считать, что все стороны рациональны, отношения между ними таковы, что это высказывание не может содержать реальной информации. Если репутация консервативного игрока дает преимущество, у него будет достаточно оснований называть себя таковым независимо от того, правда это или нет. Высказывание ни достоверно, ни недостоверно. Оно просто не содержит информации.

Сигналы, которые нас здесь интересуют, — это сигналы сторон, которые хотя бы потенциально конфликтуют друг с другом. Нас, например, будут интересовать сигналы, передаваемые двумя сторонами, имеющими дело с дилеммой заключенного или с другой проблемой обязательства. Если стороны эгоистичны, высказывания вроде «Я не предам» проблематичны по тем же причинам, что обсуждались в случае соперников по игре в бридж. Они скорее всего просто не сообщают никакой информации.

Но если игроки не целиком эгоистичны, как они могут об этом сообщить друг другу? Просто сказать об этом недостаточно. Действительно, многие задавались вопросом, могут ли соперники в принципе сообщать друг другу информацию о своих намерениях[67].

Однако мы хорошо знаем, что соперники могут сообщать информацию, имеющую стратегическую ценность. Способны же жабы передавать такую информацию. Но не просто говорят: «Я — большая жаба». Имплицитная заявка большой жабы достоверна только благодаря физическим барьерам, которые не дают мелким жабам издавать низкие звуки.

Некоторые авторы считают, что передача информации о размере и других физических характеристиках фундаментальным образом отличается от передачи информации о намерениях[68]. И все же намерения часто являются столь очевидной производной от способностей, что польза от такого различения не всегда ясна. Жаба может разумным образом заключить, что соперник с кваканьем низкого тембра «намеревается» принять бой, если ему бросят вызов. В этом свете намерение — это просто рациональное предсказание того, что сделает индивид с данными характеристиками. Эмоциональная склонность к реакции определенного рода — это тоже характеристика, ничуть не меньше, чем кваканье низкого тембра. С точки зрения любых практических целей соперник, который распознал такую характеристику, распознал и намерения своего врага.

Этот пример с жабами иллюстрирует три свойства сигналов от потенциальных соперников: (1) их подделка должна быть дорогостоящей; (2) они обычно возникают по причинам, не имеющим никакого отношения к сигналам; (3) если какие-то индивиды используют сигналы, представляющие их в выигрышном свете, другие тоже будут вынуждены сообщить о себе эту информацию, даже если предстают в менее выигрышном свете. Каждый из этих принципов важен для нашей задачи по изучению того, как сигналы о намерениях — т.е. ключи к эмоциональным склонностям — могли возникнуть. Эта задача будет основной для нас в главе VI. А пока что я сформулирую каждый принцип с точки зрения его применения к примеру с жабами, а затем попытаюсь предложить интуитивную интерпретацию того, как он работает, обсудив его применение в других контекстах.

ПРИНЦИП «СЛИШКОМ ДОРОГОСТОЯЩЕЙ ПОДДЕЛКИ»

Чтобы сигналы, передаваемые соперниками друг другу, были достоверными, они должны быть слишком дорогостоящими (или, говоря шире, трудными) для подделки. Если бы мелкая жаба могла необременительно для себя имитировать низкое по тембру кваканье, характерное для крупных жаб, такое кваканье перестало бы быть характеристикой крупных жаб. Но она не может. Крупные жабы имеют естественное преимущество, и один этот факт позволяет тембру кваканья стать надежным сигналом.

Принцип «слишком дорогостоящей подделки», очевидно, применим и к сигналам людей. В романе Элмора Леонарда «Глитц» Винсент Мора использует его, чтобы продемонстрировать сопернику одну из сторон своего характера. Мора — детектив из Майами, чья девушка, Айрис, была убита в Атлантик-Сити. Он собирается подступиться к Рики, подручному мафии, который может что-то знать о ее смерти. Мора понимает, что и сам рискует погибнуть от рук своих боссов, если расскажет что-то об их деятельности постороннему человеку. Поэтому его единственная надежда получить от Рики хоть какую-то информацию — поставить его перед фактом непосредственной угрозы его жизни. (Снова закон соответствия!)

Скрытая трудность в том, что Мора понимает: Рики знает, что постороннему человеку нерационально убивать мафиози. Задача Моры убедить его, что либо он не рационален, либо такой крутой, что угроза мести мафии его не пугает.

«Эльдорадо» Рики припаркован перед баром, пока сам он в баре собирает дань с владельца заведения. Ожидая его, Мора подбирает на мостовой увесистый булыжник и сует себе под плащ. Когда Рики выходит, Мора стоит, прислонившись к «Эльдорадо». Рики с подозрением приближается к нему.

— Убирайся от моей машины.

— Кто-то разбил вам стекло, — сказал Винсент.

— Где? — теперь он торопился.

Винсент кивнул в сторону водительского сидения, и Рики прошел мимо, озабоченно. Винсент шагал за ним, не отступая.

— О чем ты? Стекло цело.

Винсент взглянул на него с любопытством. Вытащил булыжник из-под плаща и в продолжение того же движения ударил по тонированному стеклу, разлетевшемуся вдребезги. Затем повернулся к Рики со словами:

— Разве не видишь, разбито.

Рики вытаращился на него:

— Ты сдурел, что ли? — И переспросил еще более удивленно:

— Совсем сдурел?

Винсенту понравился вопрос и то, что Рики стоит тут теперь в некотором шоке, недоумевая. В его пустых, мертвых глазах впервые сверкнул живой огонек. Что это? На его щербатом лице мелькнула вопросительная гримаса — словно беззащитный бедолага расстроенно пытался понять, что же такое происходит.

Мора сажает Рики за руль «кадиллака» и заставляет его уехать в пустынное место на берегу, где, даже не повышая голоса, без труда узнает у него все, что тот знает об Айрис.

Уловка Моры с булыжником работает, потому что такое может выкинуть не каждый. Большинство незлобивых, спокойных людей просто не могли бы такого сделать. Принцип «дорогостоящей подделки» дает Рики веское основание подозревать, что Мора действительно очень крутой или сумасшедший, или и то и другое. Заметьте — чтобы сигнал сработал, вовсе необязательно, чтобы спокойному, рациональному человеку было невозможно разбить стекло, достаточно, чтобы это было маловероятно.

Примеры из художественной литературы не устанавливают объективных истин о природе человека. Они выполняют роль мысленного эксперимента, полезного для проверки наших догадок о том, как ведут себя люди. Если фрагмент из Леонарда о чем-то нам и говорит, так это потому, что большинство читателей без труда могут представить себя на месте Рики: они бы тоже восприняли иррациональные угрозы Моры всерьез.

Но принцип «слишком затратной подделки» никоим образом не ограничивается вымышленными случаями. Он также работает, например, в «Фатальном видении» Джо Макгинниса. Капитана Джеффри Макдональда, военврача подразделения «зеленых беретов», обвинили в подозрении в убийстве жены и дочерей. Армия предоставила ему адвоката, военного. Между тем мать Макдональда наняла для защиты сына Бернарда Сигала, знаменитого частного адвоката из Филадельфии. Когда Сигал позвонил Макдональду в Форт Брэгг для знакомства, его первый вопрос был о военном адвокате:

— У него ботинки начищены?

— Что?! — Макдональд даже не понял вопроса. Его обвиняют в убийстве собственной жены и дочерей, а адвокат из Филадельфии, якобы нанятый уладить дело, вдруг спрашивает его, блестят ли ботинки защитника.

Сигал повторил вопрос. «И на этот раз, — говорил он позднее, — я почти увидел, как Джефф улыбнулся на том конце провода. Тут я впервые понял, что мой клиент не просто умен, но очень быстро соображает. Он ответил, что нет, ботинки у защитника грязноваты. Я сказал: “Отлично. Можете ему доверять. Сотрудничайте с ним, пока я сам не подъеду”». Идея была в том, что, если военный юрист начищает обувь, он пытается произвести впечатление на систему. А если он пытается в этой ситуации произвести впечатление на систему, которая уже показала заинтересованность в том, чтобы вынести обвинительный приговор его клиенту самим фактом заявления о подозрении, от него Джеффу добра не ждать. Грязные ботинки означали, что, возможно, он больше заботился о своем статусе адвоката.

Очевидно, что состояние обуви адвоката не было идеальным указанием на его приоритеты в жизни. И все же оно давало некоторые основания считать, что он не просто армейский подхалим. Любой адвокат, который носил грязные ботинки, чтобы создать впечатление, что он не думает о продвижении по службе, действительно не продвинулся бы. Поэтому единственные люди, которые могут смело посылать подобный сигнал, — те, кто и в самом деле больше заботится о своем статусе юриста.

В качестве последнего примера «слишком затратной подделки» рассмотрим диплом «с отличием» элитного университета. Работодатели ищут умных людей, готовых много работать. Очевидно, что в мире полно людей с обоими этими качествами, но без престижных дипломов. И тем не менее работодатели относительно смело могут предположить, что человек, у которого он есть, одновременно и умен, и трудолюбив. Потому что не ясно, как кто-то, лишенный сочетания этих качеств, может получить престижный диплом «с отличием».

ПРИНЦИП ДЕРИВАЦИИ

Второй важный принцип, иллюстрируемый примером с жабами, состоит в том, что черта, служащая сигналом, обычно возникает изначально для других целей. Этот так называемый принцип деривации, впервые описанный лауреатом Нобелевской премии Нико Тинбергеном[69], гласит, что изначальная положительная корреляция между размером жабы и тембром кваканья была чисто случайной по отношению к первоначальной функции кваканья жабы, какова бы та ни была. Она возникла, потому что более крупные жабы, по причинам, никак ни связанным с сигналами, получили большие голосовые связки. Если бы это было не так, то неясно, как низкий тембр кваканья эволюционировал в качестве сигнала о размере. Предположим, что размеры и тембр поначалу никак не коррелировали. Чтобы такая корреляция возникла, мутации, делающие тембр кваканья более низким, должны поддерживаться естественным отбором. Чтобы это произошло, первая мутация, направленная на слегка более низкий тембр, должна быть выгодна особенно крупной жабе, у которой она происходит. Однако одинокая крупная жаба со слегка более низким тембром кваканья едва ли может создать общее впечатление, что жабы с низким кваканьем гораздо лучше. Таким образом, ее низкий тембр сам по себе не дает оснований ожидать, что она оставит больше потомства, чем крупные жабы с обычным кваканьем. Низкий тембр кваканья может функционировать в качестве сигнала о размере, когда им наделено большинство крупных жаб. Но чтобы гены более низкого тембра кваканья распространились, они должны быть полезны первой крупной жабе, у которой они появились. Проблематичен именно первый шаг процесса.

Еще более наглядная иллюстрация принципа деривации — случай навозного жука. Этот жук получил свое название за то, что скрывается от хищников, притворяясь частичкой навоза. Почти наверняка начинал он так выглядеть не поэтому. Эволюционные биологи подчеркивают, что черты, подкрепленные естественным отбором, развиваются мелкими шажками. На каждой стадии новая черта должна быть полезнее той, которую она вытесняет. Природа процесса показывает, что определенные морфологические черты не могли возникнуть для выполнения той функции, которую мы в итоге наблюдаем. Первые шаги в эволюции навозного жука к его нынешнему состоянию, например, не могли быть отобраны ради последующей роли, которую они должны сыграть. Потому что, как спрашивает Стивен Джей Гульд: «Может ли быть какое-то преимущество в том, чтобы на 5% выглядеть как какашка?»[70]

Более вероятно, что жук эволюционировал, приобретя свою нынешнюю форму, по причинам, совершенно не связанным с нынешней функцией его внешнего вида. Только когда его вид был уже достаточно похож на кусок навоза, чтобы одурачить наиболее близоруких хищников, естественный отбор мог поддержать изменения, потому что они делали его еще более успешной имитацией[71].

Заметим, что принцип деривации характерен для механизма естественного отбора, который по самой своей природе не может быть дальновидным. Естественный отбор не может признать, что ряд шагов в конце концов приведет к плодотворному результату, а затем предпринять первый из этих шагов, не обращая внимания на его последствия в настоящем. Если первый шаг не дает совершить ничего полезного, до второго шага дело никогда не дойдет.

Принцип деривации не применим к сигналам, которые рождаются из сознательных действий людей. Эти действия должны быть одновременно целенаправленными и дальновидными. Если военный адвокат хочет сигнализировать о своем нонконформистском отношении к работе, ему не нужно ухищряться для того, чтобы постепенно приглушать блеск своей обуви. Он может просто воздержаться от того, чтобы ее начищать, или, если она уже начищена, он может ее сразу же испачкать. Принцип деривации применим только к пассивным сигналам, особенно к таким, которые возникают в ходе естественного отбора. Он не применяется к активным, целенаправленным сигналам.

ПРИНЦИП ПОЛНОГО РАСКРЫТИЯ

Третий важный принцип, который иллюстрирует пример с жабой, я назову принципом полного раскрытия. Он гласит, что если каким-то индивидам будет выгодно раскрыть какую-то благоприятную черту, другие тоже будут вынуждены раскрыть свои менее благоприятные особенности. Этот принцип помогает ответить на ставящий в тупик вопрос, зачем мелким жабам вообще квакать[72]. Квакая, они сообщают другим жабам, какие они мелкие. Почему бы просто не промолчать, пусть гадают?

Предположим, что все жабы, квакающие выше определенного порогового уровня, действительно замолчали бы. Представим себе шкалу от 1 до 10, по которой измеряется тембр кваканья, где 10 — самый высокий тембр, 1 — самый низкий; и предположим, произвольно, что жабы с индексом выше 6 будут молчать. Легко увидеть, почему такой паттерн будет неустойчивым по самой своей сути. Возьмем жабу с индексом 6,1, чуть-чуть повыше уровня отсечения. Если она промолчит, что подумают другие жабы? По опыту они знают, что, поскольку она молчит, значит, ее тембр должен быть выше 6. Но насколько выше?