Страсти в нашем разуме. Стратегическая роль эмоций

Предположим, например, что популяция почти полностью состоит из сотрудничающих. Тогда сотрудничающий почти наверняка получит в качестве партнера другого сотрудничающего, и потому их будет ожидать выигрыш в 4 единицы. Редкий предатель в такой популяции точно так же почти наверняка образует пару с сотрудничающим и может ожидать выигрыш приблизительно в 6 единиц. (Незадачливый партнер предателя, конечно, получит нулевой выигрыш, но его единичная неудача незначительно скажется на среднем выигрыше для сотрудничающих как группы.)

Или же предположим, что популяция состоит наполовину из сотрудничающих, наполовину из предателей. У каждого в ней равные шансы образовать пару как с сотрудничающим, так и с предателем — 50 на 50. У сотрудничающих будут равные шансы получить как нулевой выигрыш, так и 4 единицы, что дает им средний выигрыш в 2 единицы. Предатели, в свою очередь, имеют равные шансы получить 2 или 6 единиц, так что для них средний выигрыш составит 4 единицы. В целом средние выигрыши для каждого типа будут расти с ростом доли сотрудничающих в популяции: у сотрудничающих — потому что меньше вероятность, что ими воспользуется предатель, у предателя — потому что у него будет больше шансов найти сотрудничающего, которого он может использовать. Точное соотношение выигрышей из данного примера приводится на рис. III.2.

Если сотрудничающие и предатели внешне ничем не отличаются друг от друга, как будет эволюционировать популяция с течением времени? В эволюционных моделях каждый индивид воспроизводится пропорционально его среднему выигрышу: те, у кого материальный выигрыш больше, имеют ресурсы для производства большего числа потомства[44]. Поскольку предатели всегда будут получать здесь более высокий средний выигрыш, их доля в популяции со временем вырастет. Сотрудничающие, даже если вначале они составляют подавляющее большинство в популяции, таким образом, обречены на исчезновение. Когда сотрудничающие и предатели выглядят одинаково, истинного сотрудничества возникнуть не может. Грубо говоря, этот случай воплощает в себе традиционное социобиологическое описание поведения.

Когда сотрудничающих легко опознать

Теперь предположим, что все, как и раньше, за исключением того, что сотрудничающие и предатели совершенно не похожи друг на друга. Представим, что сотрудничающие рождаются с красной С на лбу, предатели — с красным П. Внезапно картина полностью меняется. Сотрудничающие теперь могут взаимодействовать исключительно друг с другом и рассчитывать на выигрыш в 4 единицы. Сотрудничающему никогда не понадобится взаимодействовать с предателем. Предателям ничего не остается, как взаимодействовать друг с другом, в результате чего они получают выигрыш всего в 2 единицы.

Поскольку все элементы случайности были исключены из процесса взаимодействия, выигрыши больше не зависят от доли сотрудничающих в популяции (см. рис. III.3). Сотрудничающие всегда получают 4 единицы, предатели всегда получают 2.

На этот раз более крупные выигрыши сотрудничающих дают им возможность создавать более крупные семьи, что означает, что их доля в популяции будет неуклонно расти. Когда сотрудничающих легко распознать, с угрозой исчезновения сталкиваются предатели.

Мимикрия без затрат и отлагательств

Однако предателям не понадобится «уходить безмолвно в ночи край». Предположим, появляется группа предателей-мутантов, которые ведут себя точно так же, как другие предатели, но у которых на лбу написано красным не П, а С. Поскольку эта отдельная группа предателей выглядит точно так же, как сотрудничающие, последние не могут их дискриминировать. Каждый самозванец, таким образом, имеет такие же шансы вступить во взаимодействие с сотрудничающим, как и настоящий сотрудничающий. Это, в свою очередь, означает, что предатели-мутанты получат более высокие выигрыши, нежели кооператоры.

Предатели-немутанты — продолжающие носить на лбу П — будут иметь более низкие выигрыши, чем обе эти группы и, как и раньше, будут обречены на вымирание. Но пока сотрудничающие каким-либо образом не приспособятся, им грозит та же судьба. Когда предатели могут в точности имитировать отличительные черты сотрудничающего безо всяких затрат или отлагательств, эти черты теряют свою различительную функцию. Сотрудничающие и выжившие предатели снова выглядят одинаково, что грозит гибелью сотрудничающим.

Затраты на проверку

Способность к адаптации, конечно, не является монополией предателей. Если случайные мутации изменят отличительные черты сотрудничающих, предатели будут иметь дело с движущейся мишенью. Предположим, что красное С, по которому сотрудничающие первоначально узнавали друг друга, со временем превратилось в красноватый цвет лица — своего рода румянец — и что у некоторых предателей тоже есть такой румянец. Но поскольку сотрудничающие искренне испытывают эмоции, которые мотивируют на сотрудничество, у них этот румянец в среднем более сильный.

В целом мы могли бы ожидать континуума интенсивности румянца для обеих групп[45]. Ради простоты, однако, предположим, что цвет лица имеет два четких типа: 1) сильный румянец и 2) легкий румянец. Люди с сильным румянцем — сотрудничающие, со слабым — предатели. Если эти два типа можно различить с первого взгляда, предатели снова обречены. Но предположим, что нужно приложить какие-то усилия для определения степени интенсивности румянца. Для большей конкретности предположим, что проверка стоит 1 единицу. Для людей, которые заплатят эту цену, завеса будет приподнята: сотрудничающих и предателей можно будет различить со 100%-й точностью. Для тех, кто не станет платить 1 единицу за проверку, два этих типа останутся совершенно одинаковыми.

Чтобы увидеть, что случилось на этот раз, предположим, что выигрыши снова такие же, как приводились в табл. III.1, и рассмотрим решения, которые должен принимать сотрудничающий, пытающийся решить, платить ли за проверку. Если он за нее заплатит, то гарантированно будет иметь дело с другим сотрудничающим и тем самым получит выигрыш 4-1=3 единицы. Если нет, его выигрыш неопределён. Сотрудничающие и предатели будут казаться ему совершенно одинаковыми, и ему придется действовать на свой страх и риск. Если ему попадется другой сотрудничающий, он получит 4 единицы. Но если ему попадется предатель, он ничего не получит. Имеет ли смысл платить 1 единицу за проверку, зависит от вероятности этих двух исходов.

Предположим, что доля сотрудничающих в популяции — 90%. Не заплатив за проверку, сотрудничающий будет иметь дело с другим сотрудничающим 90% времени, с предателем — только 10%. Его выигрыш, таким образом, будет в среднем составлять (0,9 х 4) + (0,1 х 0) = 3,6. Поскольку это больше, чем чистый выигрыш в 3 единицы, который он получил бы заплатив за проверку, ясно, что лучше не платить.

Теперь предположим, что доля сочувствующих в популяции не 90, а 50%. Если наш сочувствующий не платит за проверку, его шансы столкнуться с предателем 50 на 50. Его средний выигрыш будет составлять всего 2 единицы, или на 1 единицу меньше, чем если бы он заплатил за проверку. При таком раскладе ему, очевидно, лучше заплатить за проверку.

Цифры в этом примере предполагают «точку безубыточности», когда доля сотрудничающих в популяции — 75%. В этом случае сотрудничающий, не заплативший за проверку, имеет 75% шансов получить выигрыш в 4 единицы и 25% шансов получить нулевой выигрыш. Его средний выигрыш, таким образом, 3 единицы, такой же, как если бы он заплатил за проверку. Когда доля сотрудничающих в популяции ниже 75%, ему всегда лучше заплатить за проверку; а когда доля сотрудничающих выше 75%, для него всегда лучше за нее не платить.

С учетом этого правила мы теперь можем сделать некоторые предположения, как популяция будет развиваться со временем. Когда доля сотрудничающих в ней ниже 75%, все сотрудничающие будут платить за проверку и получать выигрыш в 3 единицы, сотрудничая друг с другом. Не в интересах предателей нести эти расходы, потому что прозорливые сотрудничающие все равно не станут с ними взаимодействовать. Предателям ничего не останется, как взаимодействовать друг с другом и получать выигрыш всего в 2 единицы. Таким образом, если мы начинаем с доли сотрудничающих в популяции ниже 75%, сотрудничающие будут получать более высокий средний выигрыш, что означает, что их доля в популяции будет расти.

В популяциях, состоящих из более чем 75% сотрудничающих, ситуация обратная. Теперь нет смысла платить за проверку. Сотрудничающие и предатели будут, таким образом, взаимодействовать случайно, что означает, что у предателей будет более высокий средний выигрыш. Это различие в выигрышах, в свою очередь, будет вести к тому, что доля сотрудничающих в популяции будет сокращаться.

Для величин, предполагаемых в этом примере, средние графики выигрышей для двух групп представлены на рис. III.4. Как отмечалось, прямая сотрудничающих проходит выше прямой предателей для доли менее 75%, но ниже — для более высоких долей. Резкий разрыв в прямых предателей отражает тот факт, что слева от 75% все сотрудничающие платят за проверку, тогда как справа от 75% — никто. Как только доля сотрудничающих в популяции превышает 75%, предатели неожиданно получают доступ к своим жертвам. Правило эволюции, напомним, в том, что более высокие относительные выигрыши ведут к росту соответствующей доли населения. Это правило ясно показывает, что в данном примере популяция придет в равновесие на цифре 75% сотрудничающих.

Однако в этих 75% нет ничего волшебного. Если бы, например, цена проверки была выше 1 единицы, доля сотрудничающих в популяции была бы меньше. Сокращение выигрыша, когда сотрудничающие объединяются друг с другом, возымела бы такое же действие на равновесие долей населения. Суть этого примера в том, что, когда есть затраты на проверку, будет создаваться давление, которое подтолкнет популяцию к какому-то устойчивому смешению сотрудничающих и предателей. Как только это смешение в популяции установится, члены обеих групп будут иметь один и тот же средний выигрыш и потому будут иметь равные шансы на выживание. Иными словами, есть экологическая ниша для обеих групп. Этот результат резко противоречит традиционному социобиологическому результату, согласно которому выживает только оппортунизм.

ТРЕБУЮТСЯ ВРОЖДЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ?

В соответствии с моделью обязательства, сохранение надежности отчасти следует из тенденции к восприимчивости к культурному облучению. В этом отношении она ничем не отличается от истории, которую рассказывают критики биологической модели, настаивающие на том, что культура — единственное объяснение человеческого альтруизма. Однако, как мы видели в главе II, версия критиков сталкивается с препятствием, когда требуется объяснить случай людей, невосприимчивых к культурному принуждению. В частности, она не объясняет, почему эти люди в конечном счете не добились полного господства. А поскольку мы знаем, что таких людей множество, это существенная трудность.

Если мы хотим объяснить альтруизм в рамках совершенно материалистической модели, восприимчивости к культурному обучению недостаточно. Чтобы поведенческие предпочтения помогали решать проблему обязательства, напомним, главное — чтобы другие были способны разглядеть их в нас. Легко себе представить, что культурное обучение воспитало в нас нравственное чувство. Но уже далеко не ясно, как оно могло само по себе объяснить румянец или какие-то другие внешние симптомы чувства.

К традиционной истории о роли культуры мы должны, таким образом, добавить некоторый механизм, посредством которого человек, интернализировавший культурный посыл, становится внешне отличным так, что хотя бы отчасти не поддается целенаправленному контролю. В случае физических симптомов, например, румянца, трудно понять, как такой механизм может быть полностью небиологическим. Критики биологического подхода могут продолжать настаивать, что это чистая случайность, что честный человек краснеет, когда лжет. В самом деле, в главе VI мы увидим, что многие симптомы эмоционального возбуждения, возможно, возникли из-за причин, независимых от их роли сигналов о намерении. Но если альтруистическое поведение должно получать материальное вознаграждение, как это предусмотрено моделью обязательства, то по крайней мере какой-то биологический симптом, случайный или неслучайный, представляется необходимым.

Нравственные чувства побуждают нас вести себя определенным образом — так вращающийся гироскоп тяготеет к тому, чтобы поддерживать первоначальную ориентацию. В размышлениях о различии роли природы и роли культуры мне показалась полезной метафора, позволяющая представить, что роль природы — наделить нас способностью, которая очень напоминает гироскоп в положении равновесия; а роль культуры — раскручивать его и устанавливать его ориентацию. Без любой из этих ролей обойтись нельзя.

ЗНАЧЕНИЕ СОЧУВСТВИЯ

Если бы перспектива неприятного чувства вины была единственным фактором, удерживающим от обмана, нам бы пришлось задуматься, как же можно распознать в человеке чувство вины. Логическая трудность состоит в том, что, если наличие этой способности и есть то, что мешает людям обманывать, тогда люди, у которых она есть, никогда не будут иметь возможности продемонстрировать ее симптомы. Следовательно, чтобы модель обязательства все-таки могла более убедительно объяснить, как же выживают честные люди, требуется ввести в нее какой-то эмоциональный предвозвестник чувства вины.

Естественным кандидатом кажется сочувствие. Чтобы поступок, наносящий вред другому человеку, вызывал чувство вины, необходимо, чтобы мы испытывали хотя бы какое-то сочувствие к жертве. Французский крестьянин, солгавший, когда нацист спросил у него, не прячутся ли евреи у него в погребе, например, не испытывал чувства вины, потому что он не сочувствовал человеку, которому навредил своей ложью.

Если наличие сочувствия — надежный признак способности испытывать чувство вины, тогда можно выявлять надежных людей, используя симптомы не вины, но сочувствия. Действительно, многие люди сообщают именно об этом как об основе своих предсказаний в мысленном эксперименте, обсужденном в главе I (где, напомним, задача состояла в том, чтобы подумать о ком-то, кто вернет потерянный конверт с 1000 долларов).

РОЛЬ СИЛЫ ЧИСЕЛ

Важной силой, стоящей за появлением неоппортунистического поведения в модели обязательства, является сила чисел — «экономия от масштаба», если говорить на языке экономической теории. Если бы двое не могли производить более эффективно, чем один, то не было бы причины подвергаться риску быть обманутым в ходе интеракции с другим человеком. Равно как не было бы причин тратить силы на споры о разделе результатов коллективных трудов. Было бы гораздо проще просто работать вместе.

Проблема брака, возможно, — самый яркий пример преимуществ, которые дает специализация. Человек, действуя в одиночку, не сможет преуспеть в обзаведении семьей.

Среди обсужденных проблем обязательства проблема сдерживания меньше всего зависит от существования экономии от масштаба. Но эта экономия влияет даже на нее. Сдерживания никогда бы не потребовалось, если бы мы могли практически полностью изолировать себя от контактов с другими людьми. Экономия от масштаба, однако, — веская причина избегать изоляции. Чтобы воспользоваться ее преимуществами, мы должны участвовать в социальном взаимодействии. Чем теснее мы взаимодействуем, тем больше возникает возможностей для хищничества и тем сильнее наша потребность в эффективной стратегии сдерживания.

Это не значит, что мстительные люди будут всегда в выигрыше при наличии экономии от масштаба. Было бы очевидной ошибкой утверждать, например, что Хэтфилдам и Маккоям было лучше от нравственного чувства, принуждавшего их мстить. Но идея в другом. Скорее, я хочу сказать, что люди, наделенные таким чувством, в среднем могут быть успешнее людей, лишенных его. Потенциальная польза от чувства — его способность сдерживать агрессию. Когда это работает, люди с чувствами, очевидно, оказываются успешнее. Когда не работает, как с Хэтфилдами и Маккоями, они оказываются менее успешными. Как выяснилось, обеим семьям было бы лучше покинуть поле боя, когда был сделан первый выстрел. Но это не означает, что будет лучше, если люди будут рождаться без склонности к чувству мести.

Социолог Джек Уэллер замечает, что уровень преступности в Аппалачах очень низок, что он приписывает «нежеланию горцев делать что-либо, что их соседи сочтут за вмешательство в их жизнь или что как-то иначе может вызывать проявления злой воли»[46].

Учитывая живую память о Хэтфилдах и Маккоях, легко себе представить источник этого нежелания. Для нас важно то, что отсутствие виктимизации со стороны собственных соседей выгодно. При условии, что вспышки ярости, которые сдерживают подобную агрессию, испытываются не слишком часто, они и в самом деле могут оказаться очень полезными.

Похожим образом обстоит дело в случае спасательных операций с риском для жизни. Было бы абсурдно утверждать, что Курански, Шульц и Бенфорд добились большего успеха благодаря своему порыву помочь женщине на стоянке в Манхэттене. Но опять-таки моя идея не в этом. Выигрыш, если таковой имеется, в том, что эти люди внешне отличаются — и более привлекательны — для других, что ставит их в лучшее положение при получении материальных выгод от социального сотрудничества. Таким образом, как и в примере со сдерживанием, быть человеком с сильной эмпатией — это плюс. Если вдруг возникнут обстоятельства, когда потребуется спасать кого-то, вы, возможно, проиграете. В противном случае вы выиграете. Мы любим сострадательных людей и чаще склонны им доверять. Если акты спасения, мотивированные чувством эмпатии, не так уж часты, подобные чувства, очевидно, могут оказаться полезными.

Нравственные чувства не могли бы, однако, возникнуть в модели обязательства, если бы в человеческих взаимодействиях не наблюдалось существенных эффектов экономии от масштаба.

ЗАМЕЧАНИЕ О РАЦИОНАЛЬНОМ ПОВЕДЕНИИ

Представление, что моральные чувства могут решать проблему обязательства, помогает прояснить некоторые двусмысленности, касающиеся того, что значит вести себя рациональным образом. В философской литературе различаются по крайней мере две теории рационального поведения[47]. В так называемой теории текущей цели рациональность считается эффективным преследованием тех целей, которые человек ставит себе в процессе принятия решения и действия. Например, человек, который воздерживается от обмана из-за чувства вины, по этим стандартам будет считаться рациональным, даже если нет вероятности, что его обман будет раскрыт.

По той же самой логике, однако, человек, который выпил цианид, потому что испытывал непреодолимое желание это делать, тоже считался бы рациональным в соответствии с теорией текущей цели. Очевидный недостаток этой логики в том, что она позволяет считать рациональным практически любое поведение, просто утверждая, что человек его предпочитает.

Вторая теория рациональности, «теория эгоистического интереса», пытается обойти эту проблему. Она утверждает, что поступок рационален, если он эффективно способствует достижению интересов совершающего его человека. Согласно теории эгоистического интереса, действие человека, который воздерживается от обмана, когда обман может сойти ему с рук, даже если он мотивирован нравственными чувствами, — считается иррациональным.

Ирония, однако, состоит в том, что версия эгоистического интереса позволяет нам сказать, что эгоистический человек вполне может стремиться к мотивации как раз нравственными чувствами (опять-таки при условии, что их наличие распознается другими людьми). Он может даже предпринимать целенаправленные шаги, чтобы увеличить вероятность развития у себя этих чувств. (Он, например, может присоединиться к какой-то церкви или искать случая попрактиковаться в честности.) Как только он приобретет эти чувства, поведение, которое они вызывают, конечно, официально по-прежнему будет относиться к категории иррационального по стандартам эгоистического интереса. Но модель обязательства может помочь нам понять, почему такое поведение, рациональное оно или нет, может стать широко распространенным.

Модель обязательства напоминает конвенциональное эволюционное объяснение тем, что она предсказывает неизбежность оппортунистического поведения. Однако хотя бы в одном критическом отношении она от него отличается: оппортунистическое поведение в данном случае — не единственная осуществимая стратегия. Есть также место, возможно даже весьма просторное, для поведения, которое является в подлинном смысле неоппортунистическим.

Здесь я снова хочу подчеркнуть, что модель обязательства не подразумевает, будто сотрудничающие индивиды суть роботы, генетически запрограммированные на уклонение от личного интереса. Наоборот, она допускает — а в некоторых случаях даже требует — определенную роль культурного принуждения в развитии нравственных чувств. Люди могут даже рационально выбрать, какого рода культурному принуждению себя подвергнуть. Таким образом, в соответствии с этой моделью тенденция к сотрудничеству может быть, а может и не быть чертой, которую некоторые люди наследуют. Модель может работать, даже если ее биологический компонент ограничивается наследственным комплексом симптомов, проявляющимся в людях, усвоивших склонность к сотрудничеству. Наверняка даже самый ярый критик биологических теорий не сочтет это требование неприемлемым.

Честный человек в модели обязательства — тот, кто ценит надежность как таковую. Его совершенно не волнует, сможет ли он получить материальную награду за такое поведение. И именно благодаря такой его установке, на него можно положиться в ситуациях, в которых поведение невозможно проверить.

Надежность, при условии, что она распознается, создает ценные возможности, которые в противном случае не представились бы[48]. Тот факт, что надежный человек к тому же получает материальный выигрыш, — именно то, что поддерживает эту черту при индивидуальном отборе. Но даже если сегодня в полночь наступит конец света, что исключит все возможности санкций за предательство, по-настоящему надежный человек будет лишен мотивации обманывать.

«Око за око», реципрокный альтруизм, родственный отбор и другие традиционные эволюционные теории неоппортунистического поведения рисуют совсем иную картину человеческой природы. Несмотря на их очевидную ценность, эти теории совершенно не объясняют настоящее неоппортунистическое поведение.

Конечно, пример с людьми, у которых на лбу написано С и Я, едва ли лучше. Чтобы утверждение, что склонность к сотрудничеству может оказаться для нас выгодной, выглядело убедительным, следует сказать гораздо больше о том, как именно эта склонность возникает и как она может быть распознана другими людьми. Это крайне важный вопрос[49], и он будет в центре нашего внимания в следующих трех главах.

IV. РЕПУТАЦИЯ

Однажды Г.Л. Менкен назвал совесть внутренним голосом, говорящим о том, что вас кто-то может увидеть. Выдающийся социобиолог Роберт Трайверс, кажется, имел в виду очень похожую вещь, когда писал: «Общее психологическое допущение, что человеку неловко за свое неподобающее поведение, даже если рядом никого нет, возможно, основывается на том факте, что многие прегрешения с большой вероятностью станут известны широкой публике»[50].

Примеры, которые мы видели в главе III, говорили о том, что эгоистическому человеку совесть в качестве предупредительного механизма ни к чему. В этих примерах, напомним, обман было невозможно выявить. Вероятно, иногда такие случаи встречаются в реальной жизни. Но понимает ли человек, что наверняка не попадется, — это другой вопрос. Наша история полна примеров «идеальных» преступлений, в которых все пошло наперекосяк. Даже человек, нашедший в пустынном парке кошелек, полный денег, может задаться вопросом, а не специально ли его здесь оставили, чтобы потом показать в передаче «Скрытая камера».

Когда кого-то подловили на обмане один раз, создается допущение, что он способен повторить подобный обман, и это может в дальнейшем ограничить его возможности. Из такого рода наблюдений возникает максима: «Честность — лучшая политика». В соответствии с этим широко распространенным взглядом, даже просто осторожный человек — человек без «реальной» озабоченности тем, чтобы поступить правильно — больше всего выигрывает, обходя стороной все возможности для обмана, сколь бы привлекательными они ни казались. Таким образом он приобретает репутацию честного человека — и репутация эта будет служить ему так же, как яркий румянец служил честным людям в нашей последней главе, а именно как убедительный сигнал надежности.

Трайверс предполагает, что естественный отбор, возможно, поощрял чувство вины, поскольку оно помогает людям не оказаться пойманными на обмане и, как результат, люди создают себе благоприятную репутацию. Возможно, ощущение вины и в самом деле поощрялось с этой целью, но не по тем причинам, какие обычно приводятся.

ЗАБЛУЖДЕНИЕ «ПЛОХОЙ ИСХОД ПРЕДПОЛАГАЕТ ПЛОХОЕ РЕШЕНИЕ»

Аргумент о репутации звучит неплохо, но при ближайшем рассмотрении имеет, как представляется, критический логический недостаток. Говоря вкратце, этот аргумент постулирует, что, никогда не обманывая, человек приобретет хорошую репутацию, и возникающие преимущества перевесят любые выгоды, которые он ожидал от обмана. Таким образом, это равносильно утверждению, что, просто потому что всегда есть некоторая вероятность разоблачения, обманывать всегда нерационально. Если понимать его буквально, это, конечно же, ложное высказывание. Это яркий пример заблуждения «плохой исход предполагает плохое решение».

Чтобы проиллюстрировать это заблуждение, представим себе, что вам предложили следующую игру: вы будете вытаскивать один мячик из урны, в которой лежат 999 белых мячиков и один красный. Если вы вытащите белый мячик, как это вероятнее всего произойдет, вы выиграете 1000 долларов. Если вы вытащите единственный красный мячик, вы расстанетесь с 1 долларом. Предположим, вы принимаете условия игры и затем вытаскиваете красный мячик. Вы теряете 1 доллар. Будете ли вы теперь говорить, что это было плохое решение? Если да, то вы совершаете ошибку. Принятое вами решение, очевидно, было хорошим. Почти любой рациональный человек поступил бы так же. То, что вы потеряли деньги, печально, но ничто не говорит о качестве вашего решения.

Мой коллега Ричард Талер приводит в качестве иллюстрации того же самого заблуждения эпизод из «Чемпионата Американской бейсбольной лиги». В восьмом ининге второй игры два аута, и «Янки» проигрывают со счетом 3:2. Вилли Рэндольф был на первой, когда первый бейсмен «Янки» Боб Уотсон делает двойной проход на левую сторону поля. Левый филдер «Рояле» бежит за ним, затем кидает шот-стопу, который в обходе. Видя этот бросок, тренер на третьей базе, Майк Ферраро, отзывает Рэндольфа. Но Джордж Бретт, третий бейсмен «Рояле», поддерживает удар. Рэндольф выведен с поля из-за очень близкой игры. Владелец «Янки» Джордж Стайнбреннер приходит в ярость и в конце концов увольняет Ферраро. Сделав это, Стайнбреннер совершает ошибку «плохой исход предполагает плохое решение» (и, как знают те, кто следил за «Янки», делает это не в первый и не в последний раз). Отзыв же Ферраро, очевидно, был сделан правильно[51].

По-видимому, незадачливых Ферраро всего мира имел в виду Адам Смит, когда более 200 лет назад писал: «То, что мир судит по событию, а не по замыслу, во все века вызывало сетования и сейчас является величайшим препятствием для добродетели»[52]. Ошибка «плохой исход предполагает плохое решение» отвращает не только от добродетельного поведения, но и от любого другого поведения, в том числе и обмана, когда существует большой риск плохого исхода.

И тем не менее обманывать не иррационально, независимо от того, сколь низки шансы быть пойманным с поличным, — как не было иррациональным для Ферраро отозвать своего игрока, независимо от того, как низки были его шансы оказаться уволенным. Даже если принять во внимание возможный ущерб репутации, обман все равно будет приносить выгоду в случаях, когда вероятность его выявления, хотя и не нулевая, но достаточно низкая. Давайте назовем эти случаи «золотыми возможностями». Найти кошелек с деньгами в пустынном парке — это золотая возможность. Человек, возвращающий деньги просто потому, что боится попасть в передачу «Скрытая камера», — параноик, а не осторожный человек. Люди часто сталкиваются с возможностями, при которых шансы быть пойманным с поличным достаточно низки, чтобы обман стал рациональным, и большинство из них, очевидно, это понимают.

Трудность, которую золотые возможности ставят перед репутационным доводом, можно четко увидеть на простом примере. Предположим, в мире есть два типа людей, честные и нечестные, и каждый тип составляет половину населения. Первые никогда не обманывают, вторые обманывают, только когда им представляется золотая возможность. Эти возможности не всегда полностью безопасны. Давайте представим, что одного нечестного человека из пятидесяти все-таки ловят с поличным.

Теперь предположим, что нам нужен честный человек для выполнения задачи, которая представляет такую золотую возможность. Кандидат отвечает на наше обращение. Что мы узнаем, изучив его репутацию? В этой среде 99 из каждых 100 человек будут иметь «хорошую» репутацию (50 из них будут по-настоящему честными, 49 — обманщиками, которые никогда не попадались). Даже если мы узнаем, что у нашего кандидата хорошая репутация, мы знаем, что есть почти 50%-ая вероятность (49/99), что он будет обманывать при достаточно благоприятных обстоятельствах. Поскольку примерно те же шансы (50/100) применимы к человеку, который был выбран наугад, ясно, что невыгодно тратить значительные средства на выяснение репутации кандидата. Если нечестные люди ведут себя рационально, большинство из них сумеют избежать разоблачения. Таким образом, у нас, по-видимому, мало шансов узнать, как ведут себя люди в той ситуации, которая нас особенно волнует, а именно при наличии золотой возможности обмануть.

Точно так же, если люди действуют рационально, мы не сможем выяснить, что кто-то честен, просто наблюдая за тем, что он делает в ситуациях, в которых выявление обмана вполне вероятно. В отличие от золотых возможностей, это ситуации, в которых мы часто выясняем, как люди поступали. Именно по этой причине, однако, в этих случаях обманывать было бы нерационально. Наблюдение, что кто-то не обманывает, говорит нам только о том, что он осторожен, а не о том, что он честен. В силу самого понятия честности представляется, что репутация необманывающего человека мало о чем нам говорит. Не иметь плохой репутации — не то же самое, что быть известным своей честностью. Те виды поступков, которые могут стать достоянием гласности, — недостаточно хорошая проверка того, честен ли человек[53].

ПРОБЛЕМА ИСПОЛНЕНИЯ

Эти наблюдения относительно репутации подводят к своеобразной проблеме. Очевидно, что большинство людей думают, что репутация передает важную информацию. Если бы они в это не верили, зачем бы они так о ней беспокоились? Зачем, например, компании дают себе труд проверять рекомендации, представленные кандидатом? Или зачем домовладелец изучает репутацию фирмы, прежде чем подписать контракт на ремонт крыши? Должны ли мы считать, что такое поведение иррационально? Если мы считаем, что обманщики эффективны в преследовании своего эгоистического интереса, нам, похоже, придется сделать такой вывод.

Однако в аргумент о репутации все-таки можно вдохнуть жизнь. Ведь контраргумент в таком случае критическим образом зависит от допущения, что нечестные люди делают выбор на основе рациональных расчетов. Тем не менее в предыдущей главе мы привели достаточно примеров, заставляющих усомниться в справедливости этого допущения. Даже самый законченный рационалист не стал бы настаивать, что решениями относительно приема пищи управляют строго рациональные силы. Помимо способности суждения, у нас есть еще аппетит, с которым надо бороться, и мы часто едим даже тогда, когда знаем, что не в наших интересах это делать.

В сущности по похожим причинам обманщики не всегда могут преследовать свой эгоистический интерес. Ибо в мотивации решений об обмане рациональные расчеты тоже играют лишь косвенную роль. Эгоистический человек видит выгоду от возможности обмануть, и связанные с этим приятные чувства создают импульс сделать это. Но с этим чувством вступает в борьбу противоположное чувство, порождаемое рациональной оценкой шансов разоблачения. Если эти шансы достаточно высоки или достаточно неопределенны, рациональный расчет подсказывает, что не стоит обманывать. Но этот расчет всего лишь вызывает второй ряд чувств, которые вступают в борьбу с побуждением обмануть. Нельзя быть совершенно уверенными, что эти борющиеся друг с другом импульсы в итоге приведут к благоразумному выбору.

Как только мы допускаем возможность, что решения об обмане часто могут приниматься на нерациональных основаниях, возникает логическая база для увязки репутации человека и его истинного характера. Предположим, нечестный человек обманывает, не только когда ему представляется золотая возможность, но часто даже в тех случаях, где велики шансы быть пойманным с поличным. Если, скажем, половину из них действительно ловят, тогда мы гораздо больше узнаем о человеке, выяснив, что он пользуется хорошей репутацией. У него теперь гораздо больше шансов оказаться честным, чем у случайно выбранного человека. (В приведенном выше числовом примере шансы теперь 67, а не 50%.)

На этом этапе связь между репутацией и характером стала теоретической возможностью, не более того. Сама по себе возможность, что нечестный человек может делать выбор иррационально, не позволяет сделать вывод, что так он скорее всего и будет поступать в большинстве случаев. Более того, она не позволяет сделать вывод, что его ошибки слишком часто ориентированы на обман. Чтобы репутация стала релевантным ключом к разгадке характера, необходимо, чтобы нечестные люди имели тенденцию обманывать в ситуациях, где шансы побуждают не обманывать. В противном случае их не будут ловить достаточно часто, чтобы они могли заработать плохую репутацию.

ОБМАНЧИВО ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ

Экспериментальная психология дает убедительные подтверждения существования именно такой тенденции, порождаемой тем, что непосредственные награды кажутся обманчиво привлекательными. Релевантные свидетельства дают эксперименты с участием людей и животных. Эти эксперименты показывают, что имеет значение не только размер материального вознаграждения или наказания, но и его своевременность.

Рассмотрим, например, пару решений, представленную на рис. IV. 1. В ситуации А подопытных просят выбрать сегодня между двумя следующими наградами: (1) 100 долларов через 28 дней или (2) 120 долларов через 31 день. Здесь большинство людей реагирует вполне рационально, выбирая вторую награду. (Эта реакция кажется рациональной, потому что нет разумно надежных инвестиций, которые давали бы 20% прибыли за три дня. Иными словами, вторая награда просто более стоящая, чем первая.)

В ситуации Б подопытных просят выбрать между другой парой наград: (1*) 100 долларов сегодня или (2*) 120 долларов через три дня. Суммы в долларах все те же, и награды снова отстоят одна от другой на три дня. В этот раз, однако, большинство подопытных выбирают первую награду. Что-то не сходится: ведь при любой процентной ставке, при которой награда (2) ценнее, чем награда (1), награда (2*) также должна быть ценнее, чем награда (1*). И тем не менее в описанных ситуациях люди выбирают по-разному. В терминологии психиатра Джорджа Эйнсли, более скорый выигрыш называется «обманчивым» в сравнении с более поздним[54].

Психологи-бихевиористы объясняют это нарушение логики следующим образом: применительно к первой паре альтернатив механизм психологической награды рассматривает каждый выигрыш как отложенный во времени. Что-то, причитающееся через 28 дней, кажется таким же отдаленным, как что-то, причитающееся через 31 день. Мгновенное исполнение желаний невозможно в любом случае, так почему бы не выбрать более крупную награду? Во второй паре альтернатив, однако, непосредственность первой награды для многих подопытных слишком очевидна, чтобы ее игнорировать. Она заполняет их сознание и подчиняет себе их суждение.

Психологи обсуждают темпорально-непоследовательные выборы в категориях «закона соответствий» Ричарда Хернстейна. Одно из свойств закона соответствий в том, что привлекательность награды обратно пропорциональна ее задержке[55]. В этом контексте термин «задержка» означает количество времени, которое пройдет, прежде чем будет получена награда. Закон соответствия подразумевает сильное дисконтирование наград в далеком будущем и фактически отдает первенство наградам, что даются сразу. (Свое имя закон получил по другому своему допущению, а именно: люди будут распределять свои усилия между конкурирующими видами деятельности таким образом, чтобы их награды на единицу усилия были одинаково привлекательными, т.е. чтобы награды «соответствовали» друг другу.)

На рис. IV.2 закон соответствия между привлекательностью и задержкой приводится для награды, которая будет получена 31 января. Привлекательность этой награды удваивается каждый раз, когда задержка сокращается вдвое. Так, например, ее привлекательность 24 января, когда задержка составляет 7 дней, в 2 раза больше, чем 17 января, когда есть только 14 дней задержки. По мере приближения 31 января, привлекательность награды неограниченно возрастает. Некоторые авторы признают, что говорить о безграничной привлекательности награды не очень удобно, и заметьте, что важные выводы, которые делаются в литературе по этому вопросу, ничуть не изменились бы, если привлекательность стремилась бы к какому-то далекому, конечному пределу, тогда как задержка стремилась бы к нулю.

Нас в данном случае интересуют выборы по принципу «все или ничего» — такие как на рис. IV. 1, выбор между 100 и 120 долларами награды; или примеры из предшествующего обсуждения — выбор между тем, чтобы обманывать или не обманывать. В таких случаях закон соответствий отдает предпочтение альтернативе с более привлекательной наградой в момент, когда делается выбор.

Выбирая между двумя наградами, обе из которых будут получены в одно и то же время, получаешь результат, не зависящий от того, когда принимается решение. Бóльшая из двух наград будет привлекательнее, сколь бы длительной ни была задержка в момент выбора. Этого, однако, нельзя сказать, когда бóльшая из наград выдается позднее. Для гипотетического человека на рис. IV.3 представлена привлекательность двух наград из примера на рис. IV.1. Одна кривая показывает привлекательность 120 долларов, выплачиваемых 31 января, другая — привлекательность 100 долларов, выплачиваемых 28 января.

В этом примере две кривые привлекательности пересекаются 26 января. В этот день нашему гипотетическому человеку будет все равно, какую награду выбрать. До 26 января он бы выбрал бóльшую награду. Но с 26 по 28 января он бы выбрал меньшую. Если снова воспользоваться терминологией Эйнсли, награда в 100 до ларов обманчива по отношению к награде в 120 долларов в промежутке с 26 по 28 января.

Заметьте, что эта непоследовательность, вытекающая из закона соответствия, не просто результат того факта, что мы дисконтируем будущие награды. В конце концов, в этом нет ничего иррационального. В неопределенном мире синица в руке зачастую действительно лучше, чем журавль в небе. Непоследовательности возникают из-за специфического паттерна дисконтирования, вытекающего из закона соответствия. При рациональном дисконтировании привлекательность награды постепенно сводится к фиксированной величине по мере приближения срока выплаты награды. Согласно закону соответствия, наоборот, ее привлекательность растет гораздо более резко, хотя и не бесконечно. При рациональном дисконтировании такое переворачивание предпочтений, которое дает закон соответствий, попросту не может произойти.

Свойство временного дисконтирования в законе соответствий или в каком-то близком его варианте — одна из наиболее устойчивых закономерностей в экспериментальной психологии. Когда голубю дают возможность нажать клювом на одну из двух кнопок, чтобы выбрать кусочек пищи 30 секунд спустя и гораздо больший кусочек 40 секунд спустя, он выбирает последний вариант. Но когда он выбирает между одним и тем же куском сейчас и большим куском 10 секунд спустя, он часто выбирает первый. Так же ведут себя крысы. Так же — кошки, собаки, морские свинки и кабаны. И так же чаще всего поступают люди. Эта особенность, по-видимому, встроена в нервную систему большинства животных.