Бесконечность любви, бесконечность печали.

Набросив халат, Катя прихватила с собой гигиенические принадлежности и поспешила к кабинету, перед которым уже выстроилась очередь. После выходных жизнь в отделении входила в обычную колею.

Уточнив, кто последний, она прислонилась к стене, откинула голову и закрыла глаза. Что-то в разговоре с Ольгой ее зацепило.

«Клюева... Клюев... Саша Клюев... Саня Клюев... Так это же друг Вадима! - осенило ее. - Да уж, земля не просто круглая... Расскажи кому - не поверят! А вдруг она уже поделилась с мужем сказочной историей беременности бесплодной пациентки? Услышав фамилию Проскурина, тот сразу сообразит, о ком речь... Что же теперь делать, кто бы подсказал?» - едва не застонала Катя.

Как только улеглись первые тревоги и эмоции, как только миновала угроза выкидыша, не было дня, а вернее часа, чтобы она не вспоминала о Вадиме. Грустила, тосковала, гадала, чем сейчас занят, думает ли о ней. Чувствовала свою вину и понимала: одной статьи для ее прощения мало. Пожалуй, если бы не попала в больницу, к этому моменту она уже набралась бы храбрости и попросила прощения у Ладышевых лично - и у Вадима, и у Нины Георгиевны. Простят или нет - это их право. Но ей стало бы легче. Не грызла бы себя, не мучилась в поисках ответа на другой насущный вопрос: надо ли им знать о ее беременности? Если да, то как они к этому отнесутся?

В том, что даже ребенку не дано восстановить прежние отношения, Катя не сомневалась. А если так, стоит ли усложнять жизнь Ладышевым новостью о своей беременности? Особенно тревожилась она за Нину Георгиевну. Каково ей будет узнать, что женщина, причинившая их семье столько горя, носит под сердцем долгожданного внука? Зачем им новые переживания и боль? Чего доброго, воспримут это как очередную подлость...

С другой стороны, в этом тесном мире все тайное рано или поздно становится явным. А уж в наши дни и подавно. Сколько веревочке ни виться... Но пока она будет виться, много воды утечет. Вдруг со временем за подлость сочтут именно то, что она ничего не сказала о беременности, не призналась?

И все же, пока не выпишется из больницы, нельзя им ни звонить, ни просить о встрече. Прощение должно быть только искренним, без примеси жалости или эмоций, которые могут принудить солгать. Как и непрощение. В таком случае матери и сыну Ладышевым лучше пока все же не знать о беременности.

Что касается лично Вадима и их отношений, то здесь все намного сложнее. Если бы не найденное в ящике стола досье на себя, датированное едва ли не днем их знакомства, она уже давно нашла бы способ и встретилась с ним или накатала бы длиннющее письмо-исповедь с пятью ключевыми словами: «Прости меня! Я тебя люблю!!!»

Она непременно его разыскала бы: встречала бы в аэропорту все рейсы из Франкфурта, поджидала бы возле квартиры на Сторожевской, караулила бы на парковке перед офисным зданием, в конце концов взяла бы измором его кабинет. Вымаливала бы прощение, в надежде, что он поймет, пусть и не сразу, потому что... любит. Так, как полюбила его она: каждой клеточкой тела, всем сердцем, всей душой. И где-то внутри надеялась на ответные чувства.

Но... После того как Катя обнаружила злополучное досье, ее жизнь словно разломилась надвое: вот она в совсем недавнем прошлом - и вот в настоящем. Нереальное прошлое, в котором она была такой счастливой...

Была или вообразила себе? Но если эту сказку она придумала, то откуда теперь взялась беременность? Для чего-то ведь она ей дана? И Вадим тоже никуда не делся - он есть и в настоящем. Только... их внезапно разделила стеклянная стена недоверия. Но эту стену воздвигла не Катя, и не она могла ее разрушить. Это должен был сделать Вадим - позвонить первым, предложить встретиться, во всем разобраться. Если, конечно, она не полюбила его таким, каким придумала.

Чем больше Катя на этом зацикливалась, тем сильнее путались мысли - перескакивали с одного на другое, извивались, рвались в самых слабых, безответных местах. В такие моменты воображение совсем не щадило ее, уносило неизвестно куда, и она зависала над той самой пропастью, которая разлучила их с Вадимом. Тут же вокруг меркнул свет, всей тяжестью наваливались свинцовые тучи и толкали вниз, к открывшейся бездне. А та, как неведомое чудовище, надменно и холодно встречала свою жертву перемещая туманные слои, клацая фантастическими челюстями...

Кате становилось страшно до жути. Бешено стучало сердце, холодела спина, текли слезы. Казалось: вот он, конец...

Но вдруг как спасительное чудо небо прорезал яркий солнечный луч: ребенок! Она должна его уберечь! Должна изо всех сил вцепиться в эту светлую ниточку посланную ей в помощь! И думать только о нем и ни о чем другом! Пусть даже в какой-то момент между его родителями разверзлась бездонная пропасть.

Вот только... Когда он подрастет, ведь обязательно спросит: а кто мой папа? Кем были бабушка и дедушка? Конечно, до поры до времени можно уходить от ответа, прячась за расхожей историей об отце - летчике-испытателе. Однако, повзрослев, он обязательно захочет докопаться до истины.

Сколько подобных историй Катя слышала, сколько встречалось их в читательской почте! Достаточно, чтобы понять: ребенок обязательно начнет самостоятельные поиски. И чем это для него обернется, одному Боту ведомо. Случалось: такие дети на самом деле обретали отца, мать, родных. Вот только любящих ли? Открывшаяся правда зачастую оказывалась горькой на вкус. Притом для всех, к ней причастных.

Однако, если даже все сложится благополучно для ее малыша, все равно остается один неоспоримый аргумент в пользу Ладышевых: ее ребенок - частица не только Кати, но и Вадима. И даже пытаться скрыть, кто его отец и бабушка с дедушкой, будет большой ошибкой. Сказать, что они просто хорошие люди, - значит ничего не сказать. Такими родными надо гордиться с детства! И самооценку повышает, и вызывает желание соответствовать.

Кроме того, нельзя исключить и того, что со временем отыщутся «доброжелатели» и преподнесут подросшему чаду свою версию событий: мама, пусть косвенно, оказалась причастной к смерти дедушки, спустя годы, с каким-то нехорошим, ей одной известным умыслом сблизилась с папой, а потом скрыла факт беременности. Ну и как ей тогда будет объяснить ребенку, что на самом деле он появился на свет от самой настоящей любви?! Поверит ли он? Простит ли ей, что скрыла правду? Поймет ли, ради чего, почему?

Ох, подсказал бы кто, как поступить, дал бы возможность хоть одним глазком заглянуть в будущее!

«Все-таки придется сообщить Вадиму о беременности, - сделала Катя очередной мучительный, далеко не последний вывод. - Но на данный момент не это главное. По легенде, я сегодня должна вернуться из командировки, и отец, конечно, ждет, что навещу его в больнице. Нервничать ни мне, ни ему нельзя, поэтому телефон с сегодняшнего дня придется держать включенным. Правда, для начала его надо как-то забрать из квартиры на Чкалова А заодно прихватить запасной комплект верхней одежды... Хорошо бы По-тюня вернулся из Польши, больше не к кому обратиться за помощью. То-то удивится, что я в больнице, а не в Германии».

Катя усмехнулась и открыла глаза. За невеселыми раздумьями очередь заметно продвинулась. Впереди оставались лишь женщина примерно Катиного возраста и молоденькая девушка, почти девочка, старательно прятавшая лицо в поднятом воротнике халата.

- Следующая! - послышалось из-за приоткрытой двери в процедурную.

Юное создание тут же юркнуло внутрь. Женщина за ней сделала шаг вперед, заплаканными глазами глянула на Катю и быстро отвернулась. Катя сразу все поняла: проблемы с беременностью, тоже лежит на сохранении.

Будущие матери здесь легко угадывались - осторожная, плавная походка, замедленные движения, чуть отрешенный взгляд, говорящий о том, что окружающая действительность не идет ни в какое сравнение с тем, что творится внутри. А там - новая жизнь. На ней и сосредоточено все внимание, все мечты. Маленький мир, в котором видимыми и невидимыми нитями связаны двое - мать и дитя. Состояние счастья, душевной благодати. Полная гармония, при которой уместны лишь слезы счастья.

Увы, у женщины, с которой она встретилась взглядом, легко угадывались другие слезы - от горя. И на таких пациенток она здесь насмотрелась предостаточно.

«Но у нас, мой маленький, все хорошо, - Катя опасливо прижала ладонь к животу. - Даже не будем думать о плохом».

- Следующая! - раздалось за дверью...

Ладышев отъехал от дома и сразу уткнулся в пробку. Прошедшие накануне снегопады и грянувшие вслед морозы существенно осложнили передвижение по городу: половина дорог все еще оставалась заваленной снегом, на тех же, которые дорожники успели расчистить, то тут, то там образовывались заторы из-за глохнувших на ходу машин. Чаще дизельных.

Посочувствовав их хозяевам, Вадим не сдержался и по примеру других торопливых водителей заскочил на бордюр, развернулся на пешеходной дорожке и поехал в обратном направлении. Путь до работы чуть длиннее, зато дорога лучше почищена.

Однако в районе ближайшего перекрестка очередь из машин оказалась не меньше: не работал светофор. Чертыхнувшись, Ладышев снова заехал на бордюр, прорезая колесами сугробы, обогнул застрявший на перекрестке трамвай, дождался окошка в потоке машин и, преодолев очередное засыпанное снегом ограждение, очутился на проезжей части.

успел вырасти приличный сугроб. Значит, не появлялась,..

«Спасибо снегу. Летом, не рискуя подвеской, здесь не спустишься даже на джипе, - оценил он высоту бордюра и проделанные маневры. - Надо позвонить Зине, предупредить, что опаздываю. Уснул только под утро, соответственно - проспал... Голова гудит... Пожалуй, до встречи с архитектором успею побывать на Чкалова», - глянул он на часы на приборной панели.

Этот маршрут - кольцо вокруг дома Кати с небольшой остановкой - в последние дни стал для Ладышева обязательным, куда бы ни ехал: из офиса или в офис, утром или вечером. Здесь он устраивал себе короткий перекур, во время которого вглядывался в ее окна и пытался обнаружить там хоть какие-то изменения. Но ничего не менялось: занавески на прежнем месте, свет не включен. И никаких следов возле стоявшей во дворе машины, на которой уже успел вырасти приличный сугроб. Значит, не появлялась,..

Ладышев искал Катю с вечера того дня, когда вышла статья об отце. Поджидал ее на Чкалова, у родительского дома в Ждановичах, у здания редакции, на парковке возле кардиоцентра, а еще названивал по всем известным ему телефонам. Но она как в воду канула, никто о ней ничего не знал и не слышал. Единственным, кто мог пролить хоть какой-то свет на эту непонятную историю, был ее отец, Александр Ильич Евсеев. Но он в таком состоянии, что желательно его не беспокоить. Тревожить Арину Ивановну Вадим тоже не решался.

Однажды в отчаянии он набрал номер Колесниковой. Увы, та даже о статье ничего не слышала, соответственно, не знала и остального. Зато дала номер «верного оруженосца» Проскуриной Вениамина, услугами которого как фотографа время от времени пользовалась. Не успев обрадоваться, Ладышев тут же расстроился: в ответ на звонок бесстрастный женский голос сообщил, что телефон переключен на СМС-роуминг. Судя по всему, Потюня за границей.

Набрав ему сообщение, Ладышев перечитал текст и хотел уже отправить, но в последнюю секунду кольнула ревнивая мысль: «А вдруг он там вместе с Катей?»

Сообщение так никуда и не отправилось. По той же причине Вадим не позвонил Генриху в Германию, хотя столько раз доставал его визитку, крутил в руках и снова прятал.

Нараставшее день ото дня беспокойство усиливалось обострявшимся чувством ревности. И если днем временное спасение от мыслей о Кате он находил в рабочей суете, то вечера в пустой квартире казались невыносимыми. Белый махровый халат в ванной, забытая заколка для волос, столик-трансформер, шуба в шкафу, мелодия, под которую они когда-то танцевали, шлепанцы... Даже тумбочка в прихожей, на которой Катя обычно оставляла сумку и перчатки, напоминала о той, которая так недолго задержалась в его квартире.

А ведь была еще мама, переживающая не меньше.

«За что ты так с нами, Катя? Ну ладно я, это еще можно понять -сам хорош. Но почему ты не пожалела ее? - после каждого визита на Пулихова терзался он от обиды за мать. - Ведь прекрасно знаешь, как она к тебе привязалась. Теперь вот сидит на таблетках, чуть что - в слезы... Как объяснить ей, что я не могу тебя найти? Чем это закончится? Снова будут скорая и больница, из которой она может и не вернуться? Я даже реже стал к ней заезжать: нет сил видеть немой вопрос в глазах и чувствовать свое бессилие».

Сказать все, как есть, было нельзя, ничего не сказать - невозможно. К тому же пару дней назад в глазах матери Вадим заметил промелькнувший упрек... Но это уж слишком! Он и так себя корил за то, что выдержал слишком долгую паузу, прежде чем поехал к Кате. И это в день ее рождения!.. Не зря Потюня предупреждал: можешь опоздать.

«А ведь еще недавно счастье, казалось, вот оно - в руках: я нашел женщину, о которой мечтал... - от воспоминаний защемило сердце. - ...Нет, разве Катя может не переживать, не думать о нас с мамой? С ней определенно что-то случилось!»

Ладышев в тревоге хватал телефон, нервно касаясь пальцами дисплея, снова пытался дозвониться, слал СМС. Порой среди ночи срывался с места, не дожидаясь лифта, бежал вниз, садился в машину, летел на Чкалова, затем в Ждановичи и далее по кругу: «Только бы узнать, что с ней все хорошо, и больше ничего не надо!» Доезжал до последней точки привычного маршрута, обреченно останавливался, курил, думал. Ну хоть бы что-то! Хоть бы какая-то зацепка!

Бесплодность поисков выхолащивала настолько, что, вернувшись в свою квартиру, он мог часами сидеть на кухне, с тоской смотреть на огни ночного города, не в состоянии ни думать, ни двигаться...

Порой, напротив, его охватывала злость на себя, на собственное бессилие, на Катю. И тогда он еле сдерживался, чтобы не рубануть изо всех сил кулаком по столу, а еще лучше в стену - одной болью заглушить другую и хоть на время унять невыносимую тоску.

Из-за этой тоски Вадим и на свадьбе Клюева пробыл всего полчаса. Зашел, поздравил, вручил цветы и конверт, выпил рюмку за здоровье новобрачных - и ретировался. Пусть, не отвлекаясь на него, наслаждаются своим счастьем. И пусть уберегут друг друга.

По той же причине в субботу он не поехал в Крыжовку. Друзья решили продолжить там гулянку, а заодно устроить мальчишник для Зайца, который от статуса холостяка должен был избавиться через две недели. К тому же с некоторых пор дача Андрея у Вадима ассоциировалась с Катей: вот она спит, он - на табуретке с инструментами в руках. Смотрит и никак не может оторвать взгляд. Что теперь ему там без нее делать?

Накануне вечером после ритуального кружения по городу он вернулся домой, как обычно, прошел на кухню, закурил и тупо уставился в телефон. Ни на один из мучительных вопросов у него так и не появилось ответа.

«Неужели вот так, едва начавшись, все и закончилось? Что ж такого я сотворил в прошлой жизни? Или в этой что-то сделал не так? - пробило его почти до слез. - Санька женился, у Андрюхи вот-вот свадьба. Я уже готов был стать третьим...»

Загасив сигарету, Вадим в который раз стал перебирать в памяти подробности последних месяцев. С одной стороны, это походило на мазохизм, с другой - в душе ненадолго наступало умиротворение: грусть чередовалась с нежностью, которую хоть в мыслях хотелось снова прочувствовать, подольше задержать. Закрыв глаза, он представлял: сейчас из спальни выйдет Катя, обнимет его, поцелует в макушку, присядет рядом.

«Выпить, что ли, с горя? - усмехнулся он. - Может, быстрее усну?»