Помоги проекту - поделись книгой:
— Он ни с кем не разговаривает в дороге. И может очень разозлиться, если заметит, что за ним наблюдают.
— А долго нам ехать? Сколько нам ехать? — волновалась Птичка.
— Всего ничего! — ответила Подснежница. — Люди по своим дорогам могут за два дня доехать. Я слышала, что и меньше. Мы — тем более. Нам надо торопиться.
— Что это за местность? — никак не могла успокоиться Птичка.
— Район реки Кола, — объяснила Подснежница. — На этот раз Подснежник решил не делать остановок в пути. Когда там, наверху, наступит ночь, мы доберёмся до Петербурга.
— А откуда вы знаете, что теперь день? — удивилась Вера.
— По цветам на моем платье: утром они распускаются, к вечеру собираются в бутоны. А вот ещё у Подснежника пуговицы интересные: ночью на них появляется луна, а днём — солнце.
Примерно через каждые пять километров с потолка падали цветные ленты — зелёные, красные, голубые…
— Что это такое? — спросил Лилле: ленты щекотали ему нос.
— Опознавательные знаки, — сказала Подснежница. — Мы привязали их к дверям, чтобы сразу было видно: выход — здесь.
— Вот так мы и будем выбираться отсюда? — волновался Лилле: с его ростом всё казалось таким сложным!
— Как попали сюда, так и выберетесь, — засмеялась Подснежница.
Лилле больше не задавал вопросов: он уснул. Птичка тоже задремала. А Вере не спалось. Подснежница угостила её чаем с пряниками и снежным вареньем. Они долго молчали, но вдруг Вера увидела, как за окнами кто-то бегает туда-сюда с лейками, вёдрами, лопатками. Вместо волос у этих непонятных существ — трава, густая, зеленая, иногда вперемежку с цветами, и тела их были зелёные, как трава. Хорошенько рассмотреть их Вера не успела: домомо ехал слишком быстро. Но ей всё же удалось заметить, что некоторые из них были не зелёными, а желтоватыми, вернее, соломенного цвета. Подснежница объяснила, что это подземные помощники. Зелёные — помоложе, а желтые — уже совсем старые и высохли, как высыхает трава. Скоро они рассыплются, превратятся в пыль. Её соберут и летом — так заведено — выпустят из коридора, чтобы она кружилась на ветру и летела к солнцу. Поэтому летом всегда так много пыли.
— Неужели каждая пылинка — это часть умершего подземного жителя? — шёпотом, чтобы не разбудить Птичку, спросила Вера.
— Нет, — тихо ответила Подснежница, — только та, которая замирает на лету в солнечном свете, и какое-то мгновение кажется, что она даже блестит. Это танец золотистой пылинки.
— А почему это происходит именно летом? Почему пылинки танцуют? Откуда взялись сами подземные помощники? Почему у них зелёные тела? — задавала Вера вопрос за вопросом.
Подснежница задумалась и медленно произнесла:
— Когда-то давно, когда мир был моложе, жила на свете Трава.
— Кто? Кто жил на свете? — вмешался Лилле: он только что проснулся, свесил голову и смотрел на Веру сонными глазами.
— Что случилось? — пробормотала спросонья Птичка. — Скажите и мне!
— Ну вот, — вздохнула Подснежница, — мы разбудили их своей болтовнёй.
— Нет, — поспешила Вера, — это не болтовня! Мы говорили о подземных помощниках… они такие странные…
— Так вот, — продолжила Подснежница — когда-то жила на свете гордая, высокая Трава. Она родилась на солнечной поляне и никогда не видела людей, зато каждый день перешёптывалась со Старым Кривым Деревом, единственным обитателем той поляны. Трава уважала Кривое Дерево за мудрость, но втайне думала, как же ей всё-таки повезло родиться именно травой, такой сочной, гибкой, такой прекрасной. Рассвет начинался для неё с мысли о собственной красоте — единственной в мире, неувядающей: в ту пору Трава была ещё слишком молодой и не знала, что на земле кроме лета, кроме рассвета и заката, кроме всего, к чему она привыкла, есть ещё и осень — время, когда растения умирают. Но однажды в конце августа Старое Кривое Дерево пожаловалось Траве:
— Я почти сто лет живу на свете, и не было ещё ни одного года, чтобы я не подумало, как же быстро приходит осень!
— Осень, — задумалась Трава, — что такое осень?
— Это, — объясняло Дерево, — тучи, которые собрались над лесом; это лес, в котором поселилась Зябкая Сырость; это сырость, от которой гниёт пожухлая трава; это трава, на которую упало перо утки; это утки, которые летят на юг, исчезая за тучей…
Вот так Трава узнала о том, что ждёт её впереди. Она опечалилась, долго не хотела разговаривать с Деревом и молча смирилась бы со своей участью, если бы не один случай. Это было в солнечный безветренный день, когда по-особенному пахнет чабрец и уже лениво и невысоко летает шмель. В такой день пришли на поляну юноша и девушка. Они взялись за руки и стали танцевать так легко и быстро, что Трава замерла от восторга, глядя на них. Казалось, они кружились в самых лучах солнца, едва касаясь земли.
Но скоро они упорхнули, и Траве сделалось горько и грустно — не оттого, что закончился танец и лето тоже закончилось, а оттого, что не ей, Траве, дано это волшебство — танцевать в лучах солнца. С тех самых пор она стала роптать на Создателя за то, что он дал ей слишком короткую жизнь и не научил танцевать. С каждым днем её жалобы становились всё злее и настойчивее, и небо наконец услышало её. Несчастная Трава обратилась в людей с зелёной кожей, тонкими ногами и руками.
— Танцуйте! — услышали они.
Но ноги не слушались их, руки беспомощно свисали, и никакой танец у них не получался, сколько они ни старались.
Наступила глубокая осень, и травяные люди один за другим стали погибать от холода. Те, в ком ещё оставалась жизнь, ложились на землю лицом вниз и громко плакали. Там, под землёй, мы услышали их стоны и поднялись к ним. Когда мы узнали историю неудачливых танцоров, нам ничего не оставалось, как приютить их у себя. В благодарность они обещали помогать нам во всём. И вот уже сменилось очень много поколений травяных людей, а мы до сих пор живём в дружбе и помогаем друг другу. Когда травяной человек умирает и обращается в пыль, летом мы пускаем её по ветру, чтобы в лучах солнца она закружилась в своём единственном танце. Теперь вы знаете историю подземных помощников. — Подснежница улыбнулась и посмотрела на Веру, потом на Птичку.
Та снова засыпала и, мерно качаясь на спинке стула, неразборчиво бормотала:
— У-у-учень тересная стория. — Её большие белые веки медленно-медленно поднялись.
— Никогда бы не подумал, — отозвался с высоты Лилле. — Больше похоже на сказку.
— Может, — задумчиво произнесла Подснежница. — Только золотистая пыль — это душа травяных людей. Клянусь белизной снега!
— Т-тересная сказка, — бубнила во сне Птичка.
Лилле спрятал голову, Подснежница расположилась на откидном кресле, Вера — на диване. А Подснежник неустанно вёл домомо.
История двенадцатая. Первое стихотворение
Вера лежала с закрытыми глазами. Лежала и думала. О всякой чепухе. О том, что Подснежница поклялась белизной снега. А если история травяных людей — выдумка? Что тогда? Получается, снег должен потерять свой белый цвет. Вера тут же представила себе разноцветный снег. В самом деле, было бы здорово, если бы каждый год цвет снега менялся. «Но какой бы мне больше всего понравился? — размышляла она. — Зелёный? Жёлтый? Синий? Сиреневый? Хм-м-м… Конечно! Самое подходящее для снега — цвет апельсина! А вот красный — нет, совсем не то. Лучше пусть останется белым, чем будет красным». В Верином воображении вырастали сугробы оранжевого снега… откуда-то взялся сачок — и она принялась ловить снежинки, как самых обычных бабочек-лимонниц. А снежинки всё не таяли, и вот уже сачок был полон. Она прибежала домой: «Варя! Варя! Видишь, каких я тебе снежинок наловила!» Показала сачок — а в нём пусто, только крупные прозрачные капли стекали по сетке. Варя смеялась, а Вера чуть не плакала: «Ну посмотри сама! Посмотри в окно на оранжевый снег». А сестра всё смеялась, и не верила, и не смотрела в окно. Одно за другим откуда-то выплывали слова, цеплялись друг за друга, и незнакомая мелодия сопровождала это непонятное движение слов. Так Вера сочинила своё первое стихотворение.
«Снежнее всех снегов, снежнее всех снегов», — повторялось у Веры в голове. И она уснула крепко-крепко, как будто не спала целый год.
История тринадцатая. Ингерлаат
Веру разбудило недовольное рычание Лилле:
— А долго нам ещё ехать? Эти ленточки исщекотали мне нос!
— Примерно столько же и ещё чуть-чуть! — отозвался Подснежник из-за окошка. — Мы сейчас под Карелией, проехали Лоухи.
— Что-что, Лопухи? — переспросила Птичка.
— Да нет же, Лоухи! — ответила Подснежница.
— А-а-а… Лоухи… — вздохнула Птичка. — Как это, наверное, далеко от моей родины! От моей Гренландии!
— Брось, Птичка, — пробурчал Лилле, — все знают, что ты уже сто лет живёшь в нашем городке!
— А Подснежники этого не знали! И потом, почему вы думаете, что до этого я не могла прожить ещё сто лет где-нибудь на далёком острове?
— Разве птицы живут так долго? — спросила Вера.
— Не могу ответить за всех птиц, но мой возраст мне точно известен!
Птичка нахохлилась и спрятала голову под крыло. Тяжёлые слёзы покатились на пол — словно разбились ёлочные шарики.
— Не верите… — всхлипывала она, — как хотите… Только я всё равно родилась в Гренландии!
Вере стало обидно за Птичку. Она подумала, что ей и в самом деле есть о чём вспомнить, и сказала:
— Я верю тебе, Птичка! Расскажи про свою жизнь в Гренландии!
Птичка подняла голову, посмотрела на Веру и вздохнула.
— Конечно, — ласково произнесла Подснежница, — мы послушаем. Да, Лилле?
Лилле молчал. Он явно не верил Птичке. Но это её не смутило, и она начала свою историю. Голос её зазвучал как-то торжественно и слишком серьёзно, так что никто во время рассказа не перебивал её:
— Ну какая жизнь может быть у птицы? Самая обычная: от начала и до конца. Если только не случается в ней чего-то такого, о чём стоило бы рассказать другим. Нет, я не видела жарких стран, не сидела на спине у слона, не перелетала Амазонку и не разносила весть о войне. Зато мне повезло родиться в удивительной стране и любить удивительное создание. Очень давно я появилась на свет неподалеку от городка Кангерлуссуак. Это, можно сказать, южная часть нашего острова — Гренландии. Там растут невысокие, но такие упрямые, такие жизнелюбивые цветы, каких — я уверена — не увидишь даже в странах, где растения не знают, что на земле бывает зима. Когда я родилась, над Кангерлуссуаком пронёсся очень сильный ветер: он повалил несколько карликовых берёз и разрушил немало гнёзд. Но мы остались целы: каким-то чудом ветер не тронул наше гнездо, а пролетел мимо.
Другие птицы завидовали нам и считали, что такая удача связана с моим рождением. Тогда меня так и назвали — Ингерлаат, что означает «тот, кто движется мимо».
Понемногу я училась летать. С каждым днём мои крылья крепли. С каждым днём я поднималась всё выше и улетала всё дальше от дома, на север, в сторону залива Диско. Но потом, конечно, возвращалась. Однажды, узнав о моих дальних полётах, старая куропатка Найара рассказала мне про ледник Якобсхавн, который живёт в заливе Диско. Он такой огромный, такой высокий, что от его холода умирают птицы. Она предупредила меня: «Ингерлаат! Нечего тебе делать в краю ледников и айсбергов! Нельзя простой маленькой птице улетать так далеко от дома. Холод Якобсхавна сильнее жалкого тепла твоего тела!» Но её слова не испугали меня — наоборот: все мои мысли занял этот ледник, целью моей жизни стало взлететь на его вершину — и ещё выше. Однако до Якобсхавна сначала надо было добраться. А это, поверьте мне, очень нелегко.
Долго я не могла решиться на столь дальнее путешествие, но наконец желание возвыситься над ледником взяло верх, и однажды ночью я улетела из дома — на север, в сторону залива Диско.
Мой путь лежал над землёй короля Фредерика IX. Это и в самом деле тяжёлое путешествие для молодой птицы. Но я ничего не боялась — подо мной была моя земля: карликовые берёзы гнулись от ветра, важный овцебык жевал траву, а вдоль берега белели пятна кораблей. В пути мне приходилось делать остановки. И чем дальше я летела, тем холоднее казались ночи, тем сильнее изгибались берёзы. Но ни ветер, ни холод, ни предупреждение старой Найары не могли остановить меня на пути к высокому Якобсхавну. Я уже представляла эту ледяную гору, уже видела себя кружащей над ней…
Всё случилось иначе. И вот как.
Где-то между маленькими городами я сделала очередную остановку, но не просто, а чтобы подлететь к самому заливу, посмотреть на айсберги. Удивительно: в тот день со всем не было ветра, хотя я в любую минуту ждала его, потому что, знаете, у нас на острове такая переменчивая погода. Но вдруг я расхрабрилась, забыла о всякой опасности и решила подлететь к одному невысокому айсбергу. Не знаю, почему я выбрала именно его, — так, крылья сами понесли в ту сторону. Нет слов, чтобы описать чувство птицы, парящей над ледяной горой, пусть и совсем, совсем небольшой. Летая, я пела длинную песню, которой научила меня Найара. Она сказала, что много лет назад её сочинила девушка по имени Христина, которая приехала с отцом из Дании. Здесь она встретила рыбака и полюбила его. А тот женился на другой. Тогда Христина сочинила эту песню и пела её каждый день, пока не умерла. Но в своем радостном полёте я не вспоминала печальную историю Христины, я просто пела её песню:
Да, именно эту песню я пела до самого вечера над айсбергом. Когда пришла пора возвращаться, я сделала последний круг и направилась в сторону берега. Но тут я услышала:
— Куда ты? Разве ты не останешься со мной? Я вернулась и увидела, как мой невысокий айсберг поднял огромные снежные ресницы и смотрел на меня во все свои серые глаза.
— Разве ты прилетела не для того, чтобы остаться со мной? — спросил он ещё раз.
— Не знаю. — Я и вправду не знала, что на это ответить. — Понимаете, мне надо увидеть Якобсхавн. Потому что я хочу взлететь на его вершину и ещё выше.
— Ясно, — вздохнул айсберг, — я, конечно, слишком ничтожен для такой прекрасной птицы. Но ты ведь споёшь для меня ещё раз?
И я снова стала кружиться над ним и петь песню Христины. Незаметно наступила ночь — возвращаться было уже поздно, к тому же с залива подул сильный холодный ветер. Тогда Йоа — так его звали — сказал:
— Семьдесят лет назад рыболовецкое судно врезалось в мой левый бок, туда, где сердце. Рана заросла, но не совсем. Во мне ещё есть место, чтобы укрыть тебя, Ингерлаат. А с утра ты улетишь к Якобсхавну. Высокому, могущественному Якобсхавну.
Всю ночь я крепко спала в ране Йоа: его тело защищало меня от ветра, и я слышала, как быстро бьётся сердце айсберга. Поутру, когда пришло время прощаться, я крылом погладила Йоа по опущенным ресницам, и он, не открывая глаз, медленно произнёс:
— Не хочу видеть, как улетает моя белая птица. Но ты ведь споёшь для меня ещё раз?
Тогда я поняла, что совсем не хочу улетать и что мне всё равно, какой высоты недосягаемый Якобсхавн, и ответила:
— Йоа, ты услышишь эту песню ещё раз и будешь слушать её сколько захочешь, потому что Ингерлаат остаётся с тобой.
Я поселилась в старинной ране айсберга и так привыкла к стуку его сердца, что уже не представляла жизни без этого беспокойного ритма. Каждое утро я прилетала на луг, собирала полный клюв цветов и несла их обратно, к заливу Диско, чтобы с высоты осыпать голову Йоа. Так мы прожили несколько лет. Но однажды зимой он сказал:
— Ингерлаат, услышь меня! Я старый айсберг, а ты молодая птица! Тебе нужно летать, узнавать мир, учиться новым песням! Как бы мне хотелось, чтобы ты побывала где-нибудь ещё, а потом вернулась ко мне и долго-долго рассказывала о своих приключениях. И потом мы бы уже никогда не расстались!
Мне, конечно, стало грустно, но где-то глубоко под перьями я чувствовала, что он прав. И с приходом тепла я в последний раз спела ему песню Христины и улетела, мечтая о волшебных историях, которые непременно расскажу Йоа, когда вернусь.
Я летела, летела, пока наконец не выбилась из сил, — и села на сосновой ветке в крошечном северном городе на улице Беллинсгаузена. Когда устаёшь от дороги, надо останавливаться. И я решила остаться.
История четырнадцатая. Поехали дальше
Птичка быстро заморгала и чуть не свалилась со спинки стула: она возвращалась — с залива Диско, с летних лугов — и снова становилась обычной Птичкой, к которой все привыкли и которую, выходит, совсем не знали.
— Ну вот… ну что вы все молчите? — с беспокойством оглядывалась Птичка.
— Да ну, Птичка! Неужели это всё и вправду случилось с тобой? — спросил Лилле с крыши.
— Конечно! — не выдержала Вера. — Как ты не понимаешь, что это правдивая история!
— Но разве у айсбергов есть сердце? И глаза? — не унимался Лилле.
— Если Птичка сказала, значит, есть!
— Ещё как есть! — подтвердила Птичка.
Поделиться книгой: