Помоги проекту - поделись книгой:
Песня кончилась. Ни Баков, ни Кленов не могли двинуться.
— Не кажется ли вам, что это доисторическая песнь? Не верна ли моя гипотеза о доледниковых людях? — испытующе спросил Баков.
Кленов недоуменно пожал плечами.
Днем учёные сидели в чуме шаманши. Их привел туда Илья Иванович Хурхангырь, сморщенный старик без единого волоска на лице. Даже ресницы и брови не росли у этого лесного жителя.
На шаманше была сильно поношенная парка, украшенная цветными тряпочками и ленточками. Глаза её были скрыты надвинутой на лоб меховой шапкой, а нос и рот закутаны драной шалью.
Гости сидели в темном чуме на полу, на вонючих шкурах.
— Зачем пришёл? Больной? — спросила шаманша низким бархатным голосом.
И обоим учёным сразу вспомнилась утренняя песнь на болоте.
— Вы верите только экспериментам? — прошептал Кленову Баков. — Наблюдайте, я проведу сейчас необыкновенный эксперимент. — И он обратился к шаманше: — Слушай, баё шаманша. Ты слышала про Москву? Есть такое стойбище. Много каменных чумов. Мы там построили большой шитик. Этот шитик летать может. Лучше птиц. До самых звезд летать может. — И Баков показал рукой вверх. — Я вернусь в Москву, а потом полечу в этом шитике на небо. На утреннюю звезду полечу, которой ты песни поешь.
Шаманша наклонилась к Бакову — кажется, понимала его.
— Полечу на шитике на небо! — горячо продолжал Баков. — Хочешь, Таимба, возьму тебя с собой на утреннюю звезду?
Шаманша смотрела на Бакова синими испуганными глазами.
В чуме стояла мертвая тишина. Кленов потерял дар слова от возмущения. Но Баков не оглядывался на него. Он тщетно старался разгадать черты скрытого шалью лица.
И вдруг шаманша стала медленно оседать, потом скорчилась и упала на шкуру. Вцепившись в неё зубами, она принялась кататься по земле. Из её горла вырывались клокочущие звуки — не то рыдания, не то непонятные, неведомые слова.
— Ай, баё, баё! — закричал тонким голосом старик Хурхангырь. — Что наделал, баё! Нехорошо делал, баё. Шибко нехорошо… Иди, скорей иди, баё, отсюда. Священная звезда, а ты говорил плохо…
— Разве можно задевать их верования, профессор! Что вы наделали! — сокрушался Кленов.
Учёные поспешно вышли из чума. С непривычной быстротой бросился Лючеткан за оленями.
Трудно найти более миролюбивых людей, чем тунгусские лесные охотники, но Баков теперь их не узнавал. Учёные уезжали из стойбища, провожаемые угрюмыми, враждебными взглядами.
— Я не могу понять, как вы с вашим добрым сердцем могли так жестоко поступить, — едва сдерживая себя, говорил Кленов.
— Батенька мой! Мы на пороге великого открытия! Если бы мне понадобилось не только напугать старуху, но и самому умереть от разрыва сердца, я бы всё равно пошёл на это.
Баков всегда был таков.
В Петербурге его недолюбливали за то, что он не скрывал своих симпатий и антипатий, что называется — рубил сплеча, и во взглядах и суждениях своих был невоздержан.
— Вам нужно беречь свое больное сердце для действительно крупных научных открытий, которые ждут вас не в тайге, а в лаборатории Холмстеда! — возвысил голос Кленов.
— Дорогой мой, надо видеть связь между высказыванием Энгельса, характером взрыва в тайге и реакцией Таимбы! — сказал Баков.
Кленов не ответил. Он мысленно проклинал охранку, которая довела крупного учёного до теперешнего состояния.
Погода испортилась. Резко похолодало. Выпал снег.
За весь путь до Подкаменной Тунгуски учёные не сказали ни слова.
Шитик Бакова ждал его. Он решил отпустить тунгуса с оленями и продолжать путь по реке.
Лючеткан распрощался с русскими и уехал в свое стойбище.
— Садитесь на весла, — предложил профессор Кленову. — Это должно вас успокоить.
Они сели в шитик и молчали до того самого момента, когда, почти достигнув противоположного берега, услышали за спиной один за другим два выстрела.
Оглянувшись, они заметили на берегу подпрыгивающего тунгуса. Он размахивал двустволкой. Рядом с ним виднелся сохатый.
Ни минуты не колеблясь, повинуясь общему молчаливому решению, Баков и Кленов развернули шитик и изо всех сил стали грести обратно к берегу, где ждал тунгус.
Шитик с разбегу почти наполовину выскочил на камни.
— Баё, баё! — закричал тунгус. — Скорее, баё! Времени бирда хок. Совсем нету. Шаманша помирает. Велела тебя привести. Что-то говорить хочет.
Учёные понимающе посмотрели друг на друга.
Баков когда-то слышал, что лоси бегают по восемьдесят вёрст в час. Но ощущать это самому, судорожно держась за нарты, чтобы не вылететь, видеть проносящиеся, слитые в мутную стену пожелтевшие лиственницы, щуриться от летящего в глаза снега… Нет! Ощущения этой необыкновенной гонки он не мог бы передать.
Тунгус неистовствовал. Он погонял сохатого диким криком и свистом. Комья мокрого снега били в лицо, словно началась пурга. От ураганного ветра прихватывало щёки, как в мороз.
Вот и стойбище. Кленов протирал запорошенные глаза, растерянно щурился.
Толпа тунгусов ждала прибывших. Навстречу им вышел старик Хурхангырь:
— Скорее, скорее, баё! Времени совсем бирда хок! — По щекам его одна за другой катились крупные слезы.
Оба учёных побежали к чуму. Женщины расступились перед ними.
В чуме было темно. Посередине на высоком ложе с трудом угадывалось чье-то огромное тело.
Баков схватил Кленова за руку. Он смутно видел, скорее мысленно рисовал незнакомые, по-своему красивые черты смолисто-чёрного лица, странные выпуклости надбровных дуг, строго сжатые губы, тонкий нос. Разглядеть всё это было нельзя. Баков полез в карман за спичками. Но Кленов остановил его.
— Неужели умерла? — тихо спросил Баков.
Кленов наклонился, стал слушать сердце.
— Не бьётся! — испуганно сказал он. Потом стал выслушивать снова.
— У неё сердце… в правой стороне! — отпрянув, прошептал он.
— Я этому не удивляюсь, — сказал Баков и скрестил на груди руки.
Безмолвный, погруженный в свои мысли, стоял он над умирающей неведомой женщиной.
Вокруг толпились старухи. Одна из них подошла к Бакову:
— Баё, она уже не будет говорить. Помирать будет. Передать велела. Лететь на красную звезду будешь — обязательно с собой возьми Таимбу… И вот ещё передать велела… для шитика твоего… — И старуха протянула Бакову небольшой предмет, с виду просто кусок металла.
Баков взял его и почувствовал, как руку потянуло книзу. Даже самородок золота не был бы таким тяжелым.
Старухи заплакали.
Учёные тихо вышли из чума. Они уже ничем не могли помочь умирающей.
Глава четвертая
— Ходи-ходи мало, тихо… Тут кустах лодка будет…
Баков едва слышал шепот проводника. Приходилось сжимать зубы, чтобы не застонать. Знакомая одуряющая боль шла от сердца, отдавалась в лопатках. Онемела левая рука. Только люди с больным сердцем знают, что зубная боль не самая мучительная. Но Баков не мог, не имел права стонать.
— Мало-мало тише, однако. Ходи змеей, пожалуйста.
Холодный пот выступил у Бакова на лбу. Теперь бы полежать здесь, в кустах. Может быть, отпустит, пройдет приступ… Но останавливаться нельзя. И Баков, кусая губы, полз.
Под крутым бережком у корейца была спрятана лодка. Он скользнул вниз. Баков лежал на спине и широко открытыми от боли глазами смотрел на чёрное небо, на котором не было видно ни одной звезды.
«Плохо с сердцем, — думал профессор. — Так много надобно сделать… Трансурановые!.. Холмстед будет потрясен. Хоть бы годик ещё прожить…»
Кэд обматывал тряпками весла. «Ему, по-видимому, не впервые переходить границу. Контрабанду, что ли, носит?.. Где его только достал Кленов? Бедняга Иван Алексеевич волнуется, поди, сейчас».
Баков ощупал в кармане кусок металла, завернутого им для предосторожности в свинец. Ещё на заимке он сравнил вес куска с самородком золота, найденным им в тайге. Слиток сразу показался Бакову необыкновенно тяжелым, но результаты первого опыта превзошли все ожидания. Неведомый металл был не только тяжелее золота, но и тяжелее урана. Баков определил его атомный вес в 257. А ведь уран имеет всего лишь 238! Когда-то, ещё в Петербурге, профессор Баков, анализируя открытие супругами Кюри радия, высказал предположение о существовании на Земле, если не теперь, то в прошлом, элементов тяжелее урана, трансурановых, которые успели ныне распасться на более легкие элементы, как распадается радий, в конце концов превращаясь в свинец. Баков назвал в своей статье гипотетический элемент, самый тяжелый из трансурановых, радием-дельта.
И вот случай передал в руки учёного металл, который несомненно, судя по весу, относился к трансурановым. Это и был предсказанный им радий-дельта!
Исследовать его, как можно скорее всесторонне исследовать! Сообщение о радий-дельта будет не менее сенсационным, чем открытие сверхпроводимости. Кстати, надо повторить опыт Камерлинга Оннеса, посмотреть, как будет влиять радий-дельта на сверхпроводимость. А главное, торопиться нужно, успеть, пока сердце…
Откуда-то появился Кэд и потянул Бакова за собой.
Через минуту Баков был уже в лодке. Кореец заставил его лечь на дно. Сам он примостился на скамейках так, что мог грести лежа. На носу и корме лодка имела фальшивые борта и похожа была на бревно. Обмотанные тряпками, весла бесшумно опускались в воду.
Пошёл сильный дождь. По тихому Амуру, скрытая темнотой и ливнем, поплыла коряга.
Когда лодка достигла середины Амура, Баков тихо сказал:
— Слушай, ходя! Одну вещь мне достать шибко надо.
— Можно достать, — шепотом согласился кореец. — Деньги надо.
— Самородок золота видел у меня? Отдам.
— Чего надо-то?
— Жидкий гелий мне нужен.
— Жидкий? Пить будешь?
— Нет. Люто холодная жидкость. В Токио, в университете, наверно, она есть.
— Если мало-мало есть, берем, — успокоил Кэд. — Харбин будем — знакомый японец скажу. Золото шибко любит.
На русском берегу прозвучал выстрел. Там не могли слышать шепота беглецов. Просто казак выстрелил «для опасности» в корягу…
Кленов шёл по улице Харбина. Навстречу ему бежали китайчата, которые продавали «Русское слово». Бородатый купец в поддевке открывал лавку. Путейский инженер с бакенбардами и в фуражке с молоточками проехал на рысаке. Подковы звонко цокали по булыжной мостовой. Китаец нёс на голове огромную корзину. Дворник отборной русской бранью отчитывал провинившегося мальчишку.
Какая-то дама с помятым лицом остановила Кленова и спросила по-русски, как ей пройти к вокзалу. Кленов ответил по-английски, что не понимает. Дама проводила его удивленным взглядом.
Кленов читал русские вывески и никак не мог представить себе, что он в Китае.
Вот и нужный переулок. Сомнительный кабачок.
Хозяин уже знал Кленова в лицо. Четвертый день этот хорошо одетый господин сидит в его заведении, завтракает здесь, обедает, ужинает, но ничего не пьет. Наверно, ждёт кого-то…
Кленов занял привычный уже столик у окна, вдали от входа. По грязной клеенке ползали мухи.
Подбежавший китаец с косой смахнул салфеткой со стола невидимые крошки. Но мухи снова сели.
Кленов приготовился долго ждать. И вдруг в кабачок вошёл Баков, такой же огромный, как и в Петербурге, как и в тайге, но чем-то не похожий на прежнего Бакова. Он гладко выбрит! Он без бороды!
Кленов приподнялся было, но услышал знакомый голос:
— Мало-мало сиди, пожалуйста, шуметь шибко не надо.
Оглянувшись, он увидел Кэда.
Баков протянул руку и тяжело опустился на стул. Только сейчас, глядя на безбородое лицо Бакова, Кленов понял, как сильно изменился профессор. Он помнил его в университете десять лет назад — шумного, любящего пошутить со студентами, помнил на студенческих сходках, которыми профессор не гнушался, встречал его и на студенческих пирушках, на которых профессор пил больше всех и громче всех пел запрещенные песни. В 1905 году произошло с Баковым несчастье: его дочь, курсистка, не вернулась с Обуховского завода, когда там были беспорядки…
С тех пор и заболел тяжело сердцем профессор Баков, с тех пор и стал он резок в словах и выступлениях, которые в конце концов привели его в сибирскую ссылку.
— Здравствуйте, голубчик Иван Алексеевич, — сказал Баков, тяжело дыша. — Был я сейчас здесь в подвале. Ничего, подходящее место.
— В каком подвале? — ужаснулся Кленов.
— В винном, под кабачком.
— Зачем вам винный погреб? — недоумевал Кленов.
— Задержаться нам с вами придётся, дорогой ассистент. Исследуем здесь подарок Таимбы.
— Боже мой, Михаил Иванович! Нас ждёт Холмстед! Первоклассная лаборатория! Приборы! А вы… о винном погребе.
— Вот именно, голубчик. Не уверен я, что доберусь до этих приборов…
Поделиться книгой: