Помоги проекту - поделись книгой:
Кленов обстоятельно рассказал о сверхпроводимости.
— Ходя, пей! — приказал Баков проводнику. — Если бы твоя башка понимала, что он тут говорит, ты бы колесом прошелся по избе.
— Моя мало-мало ничего не понимай, — закивал головой проводник и подобострастно принял из рук Бакова стакан.
— Явление сверхпроводимости очень мало изучено, Михаил Иванович. Едва увеличивается магнитное поле, как сверхпроводимость мгновенно исчезает…
Двое учёных оживленно беседовали о физике, а проводник-кореец, очевидно захмелев, сидел, привалившись к стене, и похрапывал.
— Чёрт возьми! — вскочил с лавки Баков. — Если вы думаете, что ваш профессор только тянул здесь бечёву, то вы заблуждаетесь, господин Кленов. Не угодно ли взглянуть? — И он положил перед Кленовым выцветшую любительскую фотографию.
— Что такое? — внимательно разглядывая снимок, спросил Кленов.
— Я думал, что был единственным исследователем района падения Тунгусского метеорита, о чём и писал вам, голубчик. Однако я ошибся. Вот такое существо я встретил в запретном месте, куда не покажется ни один тунгус… Вблизи вот от этого мертвого, стоячего леса. — И он положил на стол ещё несколько фотографий поваленной тайги.
— Кто же это такой? — спросил Кленов, рассматривая первый снимок.
— Не такой, а такая. Всмотритесь.
Кленов видел на фотографии утесы, белую пену горной речушки, чёрные камни, у которых вздымались буруны, и остроносую лодчонку-шитик с высокими бортами. В лодке стояла, управляя веслом, женщина с развевающимися волосами. На ней была лишь набедренная повязка.
— Это что? Негатив? Почему она чёрная? — поинтересовался Кленов.
— Это позитив, милейший! Она чернокожая.
— Ничего не понимаю, — признался Кленов. — Откуда здесь, в тайге, чернокожие? К тому же она, как мне кажется… очень рослая.
— Боюсь, что я не достал бы ей до плеча. А волосы у неё огненные, рыжие, как моя борода…
— Простите, но какое отношение это имеет к физике?
— Быть может, не меньшее, чем остальные фотографии… Но об этом потом. Итак, бежать? Бежать в Америку, к Холмстеду? Исследовать сверхпроводимость или искать трансурановые элементы, чёрт возьми!
Баков встал и прошелся по горнице. Он взъерошил бороду, потом потер руки.
— Бежать! — убеждающим тоном повторил Кленов. — И как можно быстрее. Кэд проведет вас через границу…
— Быстрее? Не могу, голубчик. Мы с вами должны прежде повидать эту чернокожую… Уверяю, она имеет отношение к физике.
Кленов стал нервно теребить бородку. Его водянисто-голубые глаза выразили неподдельное отчаяние.
— Что мне с вами делать?
— Готовиться в поход! Мы выедем немедленно. Кэд останется здесь, а я достану тунгуса Лючеткана с верховыми оленями.
— Вы с ума сошли, профессор! Мы не имеем права терять времени.
— Вы только послушайте, милейший, — наклонился к Кленову профессор Баков. — Я навел о ней справки. Она шаманит в роде Хурхангырь.
Несмотря на протесты Кленова, Баков тотчас же отправился в тунгусское стойбище.
Вернулся он к вечеру в сопровождении безбородого старика с узкими щелками вместо глаз. Они привели с собой трёх верховых оленей.
Лючеткан, потирая голый подбородок, по просьбе Бакова рассказывал удручённому Кленову про шаманшу:
— Шаманша — непонятный человек. Порченый.
Баков пояснил, что тунгусы порчеными называют душевнобольных.
— Пришла из тайги после огненного урагана, — продолжал старик. — Едва живой была, обгорела вся. Говорить не могла. Много кричала. Ничего не понимала. И всё к тому месту ходила, где бог Огды людей жег…
— Помните, Иван Алексеевич, я писал вам? — прервал Баков.
— Живой приходила. Видно, знакомый ей бог был. Значит, шаманша. Потом увидели: одними глазами лечить умеет. Люди рода Хурхангырь прогнали старого шамана. Её шаманшей сделали. Другой год ни с кем не говорила. Непонятный человек. Чёрный человек. Не наш человек, но шаман… шаман!
— Я в отчаянии, Михаил Иванович! — пробовал протестовать Кленов.
— Я привез вам приглашение самого Холмстеда, а вы увлекаетесь поисками какой-то дикарки.
Однако Баков настоял на своём. Утром двое учёных в сопровождении Лючеткана выехали верхом в стойбище Хурхангырь.
Всю дорогу Баков фантазировал, ставя Кленова в тупик своими неожиданными гипотезами.
— Чернокожая, чернокожая! — говорил он, задевая носками сапог за землю. При его росте казалось, что он не едет верхом на олене, а держит между колен это маленькое животное. — Вы думаете, что тунгусы, или эвенки, как они сами себя называют, милейшие и добрейшие в мире люди, — и есть коренные жители Сибири?
— Понятия не имею.
— Эвенки, почтенный мой Иван Алексеевич, принадлежат к желтой расе и родственны маньчжурам, соседям вашего Ким Ид Сима. Когда-то они были народом воинственных завоевателей, вторгшихся в Среднюю Азию. Однако они были вытеснены оттуда якутами.
— Тунгусы, якуты в Средней Азии? Не легенды ли это?
— Ничуть, дорогой мой коллега. Изучайте, кроме физики, и другие науки. Эвенки были вытеснены из Средней Азии якутами и отступили на север, укрылись в непроходимых сибирских лесах. Правда, и якутам пришлось уступить завованную ими цветущую страну более сильным завоевателям — монголам — и тоже уйти в сибирские леса и тундры, где они стали соседями эвенков.
— Кто же в таком случае коренные жители Сибири? Может быть, американские индейцы?
— Отчасти верно. Действительно, люди сибирских племен вышли из Сибири «тропою смелых» через Чукотку, Берингов пролив и Аляску и заселили Американский континент. Но не о них будет речь… Не угодно ли закурить? — протянул Баков Кленову портсигар.
— Спасибо, Михаил Иванович. Я ведь не курю.
— Я сам отпилил заготовку для этого портсигара от кости коренного обитателя Сибири.
Кленов испуганно посмотрел на Бакова, а тот расхохотался:
— Это был бивень слона.
— Может быть, мамонта? — робко поправил Кленов.
— Нет. Бивень был прямой, а не загнутый. Его принес мне Егор Косых. Он исколесил таежные болота и гривы. И на 65⁰ северной широты, насколько я мог потом определить это по карте, и 104⁰ восточной долготы он открыл «кладбище слонов». Горные кряжи заборами отгородили плоскогорье со всех сторон. Жаркое сибирское солнце растопило слой вечной мерзлоты и оголило кости. Три недели Егор Егорыч не ел ничего, кроме «пучек» — местного растения из семейства зонтичных, весьма пригодного для дудочек и очень мало для гастрономических блюд. Он оставил на кладбище слонов всю провизию, лишь бы принести мне, учёному человеку, как он говорит, неведомую кость.
— Что же следует из всего этого, если даже, осмелюсь так выразиться, поверить вашему неграмотному таёжнику?
— Из этого следует, милейший, что в Сибири до последнего ледникового периода был жаркий африканский климат. Здесь водились тигры, слоны…
— Вы хотите сказать, что и люди, обитавшие здесь…
— Вот именно! И люди, обитавшие здесь, были совсем другие, чернокожие. Не хотите ли ещё раз взглянуть на фотографию?
Кленов замахал руками:
— Простите меня, профессор. Я ваш недавний студент. Но я лишь экспериментатор. Я верю только опытам, а не гипотезам.
— Вам не нравится эта гипотеза о затерянном племени чернокожих сибиряков? Хотите, я взволную вас другой?
Кленов, может быть, и не хотел, но Баков обращал на это очень мало внимания.
— Что вы думаете, почтенный мой физик-экспериментатор, о единстве форм жизни Вселенной?
— Откровенно признаюсь, профессор, ничего не думаю. Это так далеко от физики…
— Быть может, и не так далеко… — снова загадочно сказал Баков.
— Во всяком случае, надо думать, что формы эти бесконечно разнообразны, — заметил Кленов.
— Не вполне, — пробурчал Баков. — И у лягушки и у человека по пяти пальцев на конечностях и сердце в левой стороне.
— Совершенно справедливо.
— На голове почти у всех животных по два глаза, по два уха… Словом, похожего много.
— Пожалуй, — согласился Кленов.
— А как вы думаете, по какому пути могла развиваться жизнь на другой планете?
— Простите, профессор, осмелюсь возразить вам. Я считаю саму постановку вопроса… не научной.
Баков громко расхохотался. Олень Кленова, который шёл рядом с оленем Бакова, шарахнулся в сторону.
— А между тем это любопытнейший вопрос! Знаете ли вы, Кленов, замечательного мыслителя прошлого века Фридриха Энгельса?
— Я далек от его понимания классовой борьбы и её значения. На мой взгляд, вершителем судеб человечества может быть только человеческий Разум и Знание.
— И носителями Разума и Знания вы готовы считать лишь наших с вами почтенных коллег?
— М-да… мне кажется, что только учёные могут принести человечеству счастье. Впрочем, я далек от политики, хотя и готов сопровождать вас в изгнание, быть вашим учеником и помощником.
— Если бы у меня хватило времени, я прежде всего выучил бы вас марксизму. Так вот! Я встречался с Фридрихом Энгельсом, с этим замечательным человеком, когда ещё пылким юношей бывал за границей. Старый философ рассказывал мне, что работает над книгой о природе, применяя для понимания её законов материалистическое учение и диалектический метод. Он в этой работе затрагивал вопросы, закономерности возникновения и развития жизни. Жизнь, первая живая клетка, неизбежно должна была возникнуть, когда условия на какой-нибудь планете оказались благоприятными. Развитие жизни всюду должно было начинаться с одних и тех же азов. Высшие формы жизни, по крайней мере у нас на Земле, связаны с позвоночными, у которых наиболее совершенная нервная система. А высшим среди высших является то позвоночное, в котором природа приходит к познанию самой себя, — человек. Я бы не ожидал встретить на другой планете в роли тамошнего «царя природы» муравья или саламандру. Условия на планетах разные, вернее — смена этих условий различна, а законы развития жизни одни и те же. Все преимущества строения позвоночных, которые определили высшую ступень их развития на Земле, неизбежно сказались бы и на любой другой планете, если условия вообще допускали бы там возникновение и развитие жизни. Но уж если жизнь возникла, то она будет развиваться и в конце концов, как говорил Энгельс, неизбежно породит существо, которое, подобно человеку, познает природу. И клянусь вам, Кленов, на расстоянии версты оно будет походить на человека! Оно будет ходить вертикально, будет иметь свободные от ходьбы конечности, которые позволят ему трудиться, развить этим свое сознание и возвыситься над остальными животными. Конечно, в деталях разумные существа других планет могут отличаться от нас: быть других размеров, иного сложения, волосяного покрова… ну, и сердце у тех существ не обязательно будет в левой стороне, как у земных позвоночных…
Кленов тяжело вздохнул:
— Я не понимаю, почтенный Михаил Иванович, какое это всё имеет отношение к физике или черномазой шаманше?
Баков загадочно усмехнулся:
— Как знать! Вот, например, мертвый стоячий лес, который я сфотографировал среди поваленной тайги. Не кажется ли вам, что взрыв произошёл не на земле, а верстах в пяти над нею? Взрывная волна ударила во все стороны. И там, где фронт её был перпендикулярен деревьям, они не были повалены, потеряв лишь верхушки и сучья. Но всюду, где удар пришелся под углом, деревья были повалены, а на возвышенностях — даже на сотню вёрст. Видите? — И Баков показал на возвышенность, по склону которой лежали стволы деревьев.
— Что же из этого следует? — недоумевал Кленов.
— То, что метеорит никогда не падал в тайгу, — отрезал Баков.
Они могли ехать рядом лишь по краю болота, где тайга расступается. Болото кончилось, и деревья сомкнулись. Баков, ударяя своего рогатого конька пятками, погнал его вперед за оленем Лючеткана.
Глава третья
В стойбище со странным названием «Таимба» русских приняли радушно. Они остановились в чуме старика Хурхангыря, старейшего в роде.
Михаил Иванович всячески допытывался, из какого рода живущая в стойбище шаманша. Но удалось ему установить только то, что до появления её в роде Хурхангырь о ней никто ничего не знал. Возможно, что языка и памяти она лишилась во время катастрофы, по-видимому окончательно так и не оправившись.
Лючеткан сказал русским, что у шаманши есть свои странные обряды. И он шепнул, что покажет баё камлание.
Оказывается, она шаманила ранним утром, когда восходит утренняя звезда.
Лючеткан разбудил Бакова и Кленова до рассвета. Они встали и вышли из чума.
Глядя на рассыпанные в небе звезды, Баков сказал Кленову:
— Джордано Бруно сожгли на площади Цветов в Риме за то, что он предположил существование жизни и разумных существ, кроме Земли, на многих мирах.
— В наше время вас не сожгут на костре, но я не советовал бы вам, Михаил Иванович, выступать с подобными утверждениями.
Баков усмехнулся.
Конический чум шаманши стоял у самой топи. Сплошная стена лиственниц отступала, и были видны низкие звезды.
Лючеткан сказал:
— Здесь стоять надо, баё.
Учёные видели, как из чума вышла высокая женщина, а следом за ней три старушки тунгуски, казавшиеся совсем маленькими по сравнению с шаманшей. Процессия гуськом двинулась по топкому болоту.
— Бери шесты, баё. Провалишься — держать будут. Стороной пойдём, если смотреть хочешь.
Словно канатоходцы, с шестами наперевес шли двое учёных по живому, вздыхающему под ногами болоту, а кочки справа и слева шевелились, будто готовые прыгнуть. Даже кусты и молодые деревья раскачивались, цеплялись за шесты и, казалось, старались заслонить путь.
Учёные повернули за поросль молодняка и остановились. Над чёрной уступчатой линией леса, окруженная маленьким ореолом, сияла красная звезда.
Шаманша и её спутницы стояли посреди болота с поднятыми руками. Потом скрывшиеся в кустарнике наблюдатели услышали низкую длинную ноту, и, словно в ответ ей, прозвучало далёкое лесное эхо, повторившее ноту на какой-то многооктавной высоте. Потом эхо, звуча уже громче, продолжило странную, неземную мелодию. Баков понял, что это пела Таимба.
Так начался этот непередаваемый дуэт голоса с лесным эхом, причем часто они звучали одновременно, сливаясь в непонятной гармонии.
Поделиться книгой: