Помоги проекту - поделись книгой:
И хоть это написано это позже, это 1913 год, но по настроению своему это именно ночные часы духа, те самые. Это потеря собственной души. В этом состоянии потери души Блок и прожил, собственно говоря, все время русского послереволюционного похмелья, все время той самой реакции. О том, как он чувствовал себя в это время, как раз мы можем узнать из стихотворения того же пресловутого 1910 года:
Превратить зарево искусства в гибельный пожар собственной жизни ― эпиграфом он ставит из Фета «Там человек сгорел»,— это и есть, собственно говоря, блоковский ответ на всё. Самое знаменитое стихотворение из этого сборника, которое однажды пьяный Леонид Андреев, упав в снег, читает Чуковскому и на все попытки его поднять отвечает только: «Все потеряно, все выпито! Довольно ― больше не могу» ― это тоже самое знаменитое:
Это совершенно детская, на самом деле, беспомощная интонация. Интонация детского отчаяния при столкновении с тем, что, оказывается, есть вещи, с которыми ничего не поделаешь. Матрос, на борт не принятый. Вот, собственно говоря, всё положение тогдашнего человека. Куда-то далеко ушли корабли. В блоковском мире, в его системе ценностей корабли, которые приходят, это всегда знак будущего. Корабли, которые ушли ― жизнь прошла мимо. Гораздо позже, уже в 1914 году напишет он, помните:
Вот это ощущение, что корабли ушли навсегда, и жизнь ушла навсегда, а нас всех не приняли на борт ― это и есть, собственно, главное ощущение «Ночных часов».
Нужно заметить, что в это время Блок был любимым поэтом большинства, и культовость этой фигуры, его почти святость сохраняется для русского читателя даже в советское время. Поэтому Даниил Андреев, сидя в тюрьме, во Владимирском централе, в страшной клетке, где у него нет никакого доступа к информации, он даже письма может отправлять раз в полгода, пишет свою «Розу Мира» и переживает несколько фантастических видений. Думаю, что в этих видениях не только безумие, а и очень много какой-то высшей правды. Он несколько раз в своих скитаниях по подземным мирам, как он рассказывает, встречался с Блоком и видел его лицо так, как у него написано в «Ночных часах»: «Озаренный языками подземельного огня». Ему встречался этот адский, инфернальный Блок, ходящий по петербургским кабакам, Блок, который не видит никакой надежды. Правда, потом он утверждал, что он увидел его другим, просветленным, духовно воскресшим. Но то, что Блока большинство запомнило вот с этим темно-коричневым лицом, не смуглым, а именно темно-красным, озаренным языками подземельного огня, это чрезвычайно симптоматично. В этом, собственно, и ужас, что такого Блока запомнила большая часть современника. Блока, который мужественно, отчаянно, даже с некой особой детской кротостью переживает это трагическое испытание.
Ведь именно тогда Блок, прощаясь с собой молодым, сказал:
Между прочим, именно в этом стихотворении корни гораздо более страшного, готического, более позднего стихотворения Блока «Шаги Командора». Помните?
Сохранилось замечательное чтение Багрицким этой страшной баллады. Этот мотор, который пролетает,— Блок многократно каялся, что это совсем не то слово, в балладе мотору не место,— но почему-то этот страшный призрак автомобиля, который пролетает через ночной город, сохранился у него и перешел в замечательный гриновский рассказ.
Но вот удивительное дело: в этом же сборнике Блока «Ночные часы», который вроде бы как пик его депрессии, размещены два самых его оптимистических цикла. Один, который он потом постоянно включал в цикл «Стихи о Родине» ― «На поле Куликовом» 1908 года. Другой ― «Итальянские стихи». После этого, правда, появился бесконечно мрачный цикл «Опять на Родине», но тем не менее именно тогда написано и сравнительно оптимистическое стихотворение о России, которое примыкает к тем же «Стихам о Родине»:
Поделиться книгой: