Иллирия

Иллирия

Мария Заболотская

Глава 1 

Должна признаться, я возненавидела Иллирию сразу же, как только увидела в розоватых лучах рассвета ее мощенные светлым камнем улицы. Иллирия была большим городом - куда больше тех, что я знавала до сих пор, и утренняя прозрачность воздуха, в которой нежились древние платаны и орехи, не смогла обмануть меня. У каждого города есть свой ритм жизни, чувствующийся даже тихим ранним утром. Легкие порывы ветра, несущего запах моря, были подобны дыханию спящего ребенка; в тот момент, когда Иллирия предстала перед моим взором - более усталым, нежели удивленным - город и правда спал, готовясь к беспокойному жаркому дню.

Поездка, подходившая к завершению, очень утомила меня - я вела домоседский образ жизни, не имея другого выбора, и до той поры никогда не совершала столь дальних переездов. Путешествие выдалось неспешным, отчасти по моей вине: я плохо держалась в седле, ведь собственной верховой лошади у меня никогда не имелось, поэтому пришлось трястись в повозке. Перед моими глазами проплывали поля и рощицы, подернутые голубой дымкой, серебрились речушки и озерца в плодородных долинах - но ничто из этого не радовало мой взгляд. То было самое начало осени - днем меня донимал зной, а ночью - излишняя прохлада. Спутники не проявляли внимания к моим затруднениям, а я взяла с собой совсем немного вещей... ужасное, ужасное путешествие, первое в моей жизни!..

Что я могу рассказать о себе - молодой женщине, ранним осенним утром смотрящей из повозки на великий город Иллирию?.. Мое имя было Гоэдиль, исполнилось мне в ту пору двадцать шесть полных лет, и некоторое время назад я стала вдовой,  на долю которой остался лишь траур - серые простые одежды. Мой муж, Лесс Кападиа, погиб от руки неизвестного злодея, будучи совсем молодым. Он служил капитаном ночной стражи в городке Вента, где я и прожила всю свою спокойную обычную жизнь, ни разу не покинув его пределов. Детей у нас не имелось, хотя мы были женаты четыре года, и после его смерти я не находила ровным счетом никаких причин, чтобы жить далее.

До замужества я находилась на попечении тетушки Ило, старшей сестры моей покойной матери. Положение наше в обществе Венты являлось живым свидетельством того, как благоговеют перед уроженцами столицы провинциалы. Мой отец, господин Гако Эттани, являлся представителем иллирийской знати, и, несмотря на то, что его женитьба на моей матушке имела ряд предосудительных черт, часть уважения, испытываемого вентийцами к фамилии Эттани, перешла и на нас, его недостойных родственников.

История этого сомнительного брака восходила ко временам великой победы нашего королевства над своим северным соседом - княжеством Ангари. Для укрепления связей с новой областью, жители которой отличались несговорчивым, гордым и диковатым характером, многие молодые господа, отличившиеся во время войны храбростью, взяли в жены родовитых ангариек, которым надлежало сделать вид, что они не помнят, кто повинен в смерти их братьев, отцов и прочих кузенов.

Моя мать, Данар, была настолько несчастна в браке, что даже Гако Эттани, не отличавшийся тонкостью натуры и вниманием к чувствам других людей, а уж тем более - женщин, - почел за лучшее не везти ее в Иллирию, а оставил в Венте, провинциальном городке в трех днях езды от столицы, где по такому случаю он приобрел небольшой домик. И даже разрешил, чтобы с нею вместе проживала старшая сестра Ило. Впрочем, это не помогло Данар - спустя год после моего рождения она тяжело заболела и умерла, даже в беспамятстве улыбаясь и прося наконец-то отпустить ее домой. Тетушка Ило, пытаясь донести до меня всю глубину страданий моей свободолюбивой гордой матери, рассказывала, что даже мое рождение не смогло вернуть ей желания жить. Данар настолько измучила себя, бросаясь на прутья невидимой клетки, что не замечала своего ребенка. В детстве мне было горько от этих слов, теперь же, после того, как я потеряла мужа, и мир мой опустел, я поняла мать. Даже детский смех не смог бы исцелить рану в моей душе, появившуюся в тот миг, когда я увидела бледное мертвое лицо Лесса и поняла, что больше никогда не услышу его голос. Брак превратил жизнь матушки в тюрьму, сбежать из которой можно было только одним способом. Мое замужество, напротив, подарило мне целый мир, полный счастья и любви, но итог был все тот же: жизнь стала узилищем, где нет надежды на то, что на твое лицо падет когда-нибудь луч солнца.

...Лесс Кападиа женился на мне вопреки воле своих родственников, считавших меня недостаточно юной и недостаточно красивой - не говоря уж о их недовольстве негромкими пересудами, сопровождавшими мое имя с тех пор, как Гако Эттани не приехал на похороны своей жены, тем самым продемонстрировав Венте свое отменно равнодушное отношение к этой части своей жизни.

Все четыре года, что мы с Лессом прожили вместе, были единым солнечным днем моей жизни, вопреки всем злым взглядам. Иногда я не верила, что достойна такого счастья, и неясное предчувствие беды терзало меня, заставляя внезапно хватать Лесса за руку и сжимать ее, точно проверяя, реален ли он. Он в такие мгновения смотрел на меня удивленно и ласково, и говорил, отвечая на мои невысказанные страхи: "Не бойся, Годэ, я тебя не оставлю!".

Увы, несмотря на то, что Лесс всегда держал свое слово, судьба посмеялась над нашим маленьким счастьем и нанесла свой безжалостный удар, после которого мне так и не удалось больше вдохнуть воздух полной грудью. Семья Лесса всегда не любила меня: его мать в лицо мне сказала, что это моя дурная кровь навлекла на их дом проклятье. После этого мне ничего не оставалось, как вернуться обратно в крошечный дом тетушки Ило. Даже траур, который я носила, был словно украден у честных людей.

Тетушка, так и не вышедшая замуж, коротала свой век в окружении невероятного количества цветов, которые она разводила в саду внутреннего дворика. Увы, даже их яркие лепестки казались мне хлопьями пепла. Я всегда ясно видела свою жизнь, не умея скрашивать ее мечтами и тщетными ожиданиями перемен к лучшему, поэтому не надеялась, что когда-то обрету смысл существования в выведении нового сорта роз. Вскоре после своего возвращения я сказала тетушке Ило, что собираюсь в недалеком будущем постричься в монахини.

- Не говори глупостей, Годэ! - тетушка воинственно скрестила руки на груди. - Ты еще не стара, здорова и никогда не была прилежна в вопросах веры, уж мне ли не знать. Сейчас тебе кажется, что жизнь твоя кончена, но любая боль рано или поздно затихает...

- Тетушка Ило! - перебила я ее, пытаясь выдержать суровый пронзительный взгляд старшей родственницы. - Посудите сами: хоть я и не стара, но уже и не молода. То, что я вышла замуж в двадцать два года, уже можно считать чудом, в двадцать шесть я уж подавно никому не нужна. Добро бы я была почтенной вдовой!.. Но меня вышвырнули из дома мужа весьма бесславным образом и вычеркнули из семейной истории тот факт, что я когда-то носила фамилию Кападиа. Я опозорена. Я бездетна. Даже позарившись на фамилию Эттани, на мне не женится добропорядочный пожилой вдовец среднего достатка, ведь все в Венте знают, что я за четыре года замужества так и не сподобилась понести. Несколько лет ожидания - слишком большой риск для господина преклонных годов. К дьяволу добропорядочность, немного от нее проку в моем положении, - но из меня не получится ни содержанка, ни куртизанка! Я не особенно хороша собою и совершенно не умею поддерживать разговоры, не говоря уже о том, чтобы быть душою разгульных компаний...

Тетушка невольно кивала головой в такт моей речи, признавая здравость моих рассуждений. Потом все же не выдержала, замахала руками и заставила меня умолкнуть.

- Не возводи напраслину на свою внешность, Годэ. Это не столь редкое благословение небес - выглядеть как воплощение целомудренности, но и эту карту можно разыграть как следует. Шумиха с Кападиа забудется, через пять лет тебе можно будет смело пытать счастья с вполне приличными мужчинами - особенно с теми, у которых выводок дочек на выданье и за каждой нужен глаз да глаз. Да, вряд ли тебе повезет второй раз так же, как с этим Лессом, да будет земля ему пухом, но мужчины вообще редко женятся на своих ровесницах, и это верный подход, что бы там ни казалось молодым дурехам! Святые небеса - что это за жизнь с одним и тем же человеком до гробовой доски? А так и мужчина успевает покуражиться вволю, пока придет ему время жениться, и у женщины есть шанс отведать другой кухни, оставаясь при этом в рамках приличий. Я знавала дам, которые трижды становились вдовами и, соответственно, перед тем трижды выходили замуж. Никто им вослед пальцем не тычет, а попробуй-ка проверни такое, не становясь вдовой!..

Я почувствовала, что мне не хватает воздуха и присела на скамеечку. Тетушка, поняв, что слишком увлеклась, заохала, подала мне воды с имбирем, и жалобно вопросила:

- Но почему же монастырь?.. Ты можешь жить здесь, как и раньше, помогать мне с цветами - ведь при храме будешь точно так же огородничать или мыть полы...

- Я слышала, что в монастырях холодно, и очень многие монахини умирают в первый же год, от пневмонии, - сказала я, попытавшись придать себе хладнокровный и решительный вид.

Тетушка всплеснула руками и пробурчала:

- Чего и следовало ожидать.

Более со мной она разговаривать не захотела, и по ее виду я поняла, что Ило намерена мне помешать. Но мне и в голову не могло прийти, до чего додумалась эта старая интриганка, иначе я бы поторопилась. Пришлось признать, что до предприимчивости тетушки мне было далеко - не прошло и недели со времени нашего спора, как в доме появился неожиданный гость.

Я не встречалась с ним раньше, поэтому не узнала в полном невысоком господине своего отца, господина Гако Эттани. Когда он представился, с неприязнью на меня посмотрев, я вздрогнула и отшатнулась. Раньше мне казалось, что господин Эттани является чем-то вроде семейной легенды - он не бывал в Венте с того самого дня, как оставил здесь мою беременную полубезумную мать. Раз в пару месяцев у дверей тетушки появлялся слуга, который передавал небольшой кошелек. Денег, что содержались в нем, хватало для скромной жизни, другой мы с тетушкой и не знавали. Теперь же я наконец осознала, что Эттани и в самом деле богат - одежда его была пошита из лучшего бархата, на шее сверкала толстая золотая цепь, пальцы унизаны кольцами, а от его величественного взгляда хотелось немедленно пасть на колени. Тетушка, в отличие от меня, ничуть не смутилась и тут же перешла в наступление:

- Господин Эттани, я никогда ранее не просила, и уж тем более не требовала, чтобы вы принимали какое-либо участие в судьбе Годэ! - сказала она, даже не подумав тратить время на подобающие ситуации вежливые расспросы о погоде и здоровье родственников. - Я знаю, что вы женились во второй раз сразу же после смерти Данар, и не могу вас за это осуждать, хотя видит бог, как я до сих пор сожалею о горькой судьбе моей бедной сестры, так и не узнавшей счастья на чужбине. У вас есть семья, для которой Гоэдиль - чужой человек, и я бы не стала нарушать ваш семейный покой, если бы в том не возникла острая нужда. Годэ собралась в монастырь. Причем собралась туда для того, чтобы быстрее отдать богу душу. И единственный человек, который может ей это запретить - это вы, господин Гако.

Гако Эттани, которого я даже мысленно не могла назвать отцом, во время всей этой речи не явил на лице ни одного признака каких-либо чувств, из чего можно было сделать вывод, что ему решительно наплевать на то, что я намереваюсь делать со своей жизнью, вне всякого сомнения, никчемной с его точки зрения. Тетушка, впрочем, будучи женщиной неглупой, тоже это заметила и, недолго посокрушавшись над моей вдовьей судьбой, закончила свою речь так:

- Догадываюсь, что вам безразлична судьба вашей дочери, но она не безразлична мне. Поэтому я в лепешку расшибусь, но заставлю вас вмешаться. Дьявол меня подери, если я не подам в суд жалобу на то, что вы отреклись от своей законной дочери и не устраиваете ее судьбу, что недостойно человека благородного сословия!

Тут выражение лица Гако стало кислым, и я поняла, что столь неприятная огласка истории с первым браком для господина Эттани нежелательна. Тетушка загнала его в угол. Точно так же она поступила и со мной. Я любила ее, поэтому не стала говорить, что никогда не прощу ей этого. В спешке я собрала самые необходимые вещи, господин Эттани нанял повозку для меня, и в тот же день, под вечер, мы отправились в Иллирию. Всю дорогу по моему лицу катились слезы - я малодушно оплакивала не свой родной дом, не воспоминания о Лессе, не предательство тетушки - лишь свое будущее, которое виделось мне выгоревшим дотла садом, где раньше росли скромные незаметные цветы. Возможно, в душе у меня до какого-то момента теплилась надежда, что перемена мест поспособствует моему успокоению, и что в монастыре, куда я намеревалась отправиться, ко мне вернется покой. Теперь я поняла, что горе, от которого саднило сердце, всегда останется со мной, куда бы я ни пыталась сбежать.

Вот в таком состоянии души - рвущая на части все живое во мне боль и монотонная, как скрип колес повозки, обреченность - я очутилась в Иллирии, величайшем городе Южных земель.

Глава 2

Господин Гако Эттани женился во второй раз сразу же после смерти моей матери. Брак с Данар был ненавистен ему не менее, чем ей, поскольку был заключен под давлением главы рода Эттани, ныне давно уж усопшего. В то неспокойное послевоенное время союз с ангарийкой казался делом выгодным и почетным, свидетельствовал о патриотизме и государственном устройстве ума жениха, и Гако пришлось прислушаться к словам своего отца.

Данар происходила из старой семьи Ангари, связанной узами родства со старой княжеской династией. Ей полагалось внушительное приданое, размер которого на время затуманил голову молодому Гако, на дух не выносившему ангарийцев после нескольких лет, проведенных на войне. Узнав отца поближе, я в точности могла сказать, как он рассуждал: "Все женщины одинаково неприятны, но за белобрысую тощую ангарийку дают два сундука с золотом - неужто я не смогу выбить зубы этой злобной змее? Она быстро узнает, где ее место, и не доставит впредь никаких хлопот, как и любая другая женщина".

Но Данар, в силу своей молодости, не знала меры ни в чем. Благоразумие было редким качеством в старых ангарийских семьях, и Гако не потребовалось много времени, для того, чтобы понять: молодая жена, даже умирая, попытается напоследок перегрызть ему горло. Несмотря на некоторую жестокость характера, Эттани не решился последовать примеру некоторых иллирийцев, также женившихся на ангарийках. Известно было по меньшей мере три случая, когда новоиспеченные мужья из числа самых знатных представителей Иллирии убили своих строптивых жен-чужестранок, не делая из этого особой тайны. Общество посмотрело на эти проступки косо, но, в целом, сочло их вполне естественным выходом из неудобной ситуации: женщины Южных земель часто гибли от рук своих отцов, братьев и мужей, будучи полностью в их власти.

Я унаследовала от матери светлые пепельные волосы, напоминающие высохшую по осени траву, белесые брови и ресницы. Глаза же мои были черными, как у отца, что на бледном бесцветном лице производило несколько пугающее впечатление. Среди смуглых ярких южанок даже в юности я казалась сухоцветом, невесть как затесавшимся в букет свежих алых роз. Кроме того, природа наделила меня довольно крупным вздернутым носом, свойственным северянам, из-за которого я лишилась всякой надежды выглядеть хотя бы утонченно.

Итак, господину Гако предстояло решить сложную задачу, поставленную перед ним тетушкой: выдать замуж овдовевшую перезрелую дочь, которую он до сих пор скрывал в провинции, что было не так уж просто. Породниться с отребьем через меня семейство Эттани позволить себе не могло. Новости о моем прибытии разошлись по Иллирии необычайно быстро, и сохранить его в тайне не представлялось возможным. Уже на третий день в честь моего воссоединения с отцом был организован скромный, но торжественный прием, в ходе которого меня пристально осмотрели несколько десятков пар глаз, принадлежащих весьма знатным и уважаемым иллирийским господам. Выражение этих глаз было таково, что ошибиться в его толковании не получилось бы даже у меня. Меня сочли весьма неудачным приобретением для дома Эттани, от которого сложно будет избавиться, не потеряв лицо.

Во втором браке Гако стал отцом четырех дочерей и двух сыновей. К тому времени, как я прибыла в Иллирию, лишь самая младшая дочь, семнадцатилетняя Флорэн, была не замужем. Сыновьям торопиться было некуда, для знатного иллирийца почиталось разумным сочетаться браком после тридцати лет, хотя нередки были и ранние браки, если семьи жениха и невесты видели в них какую-либо выгоду для себя. Оба сына Гако, получив прекрасное образование, были отправлены любящим отцом повидать мир, так что с ними мне познакомиться не довелось.

Отец мог по праву гордиться тем, как устроил замужества своих дочерей - каждая из них вошла в знатный и богатый дом, укрепив положение рода Эттани в Южных землях. Флорэн была самым удачным его прожектом - ее удалось просватать за младшего сына из рода Альмасио, несколько поколений которого правили Иллирией в прошлом, пока власть не перешла к семейству Брана, чью фамилию здесь почти все произносили с ненавистью, страхом и презрением, но об этом я расскажу чуть позже.

...Дом Эттани был настолько велик, что даже для меня, нежданной гостьи, тут же нашлась отдельная комната, ранее пустовавшая и использовавшаяся как чулан. Недостатком ее было то, что окно выходило на оживленную улицу и даже ветви растущего поблизости ореха не спасали от городского шума, стихающего только заполночь - неподалеку раскинулся городской рынок. Располагалась комната на втором этаже, первый же этаж этого крыла дома выходил на улицу глухой стеной - Иллирия всегда была неспокойным городом, поэтому богатые дома походили на маленькие крепости: глухие стены, крепкие ворота, ведущие во внутренний дворик, зарешеченные окна. Мое окно тоже было забрано прочной решеткой, никогда, по-видимому, не открывавшейся - несмотря на то, что изнутри это было возможно.

Господин Гако ничего не сказал мне по поводу окна, явно даже не предполагая, что мне может прийти в голову мысль его открыть - и совершенно зря. Я сразу же оценила близость ветвей ореха и решила, что нельзя исключать вероятность, при которой мне пригодится это раскидистое старое дерево. Несмотря на то, что внешне я казалась не темпераментнее снулой камбалы, кое-какие материнские черты не из числа самых достойных я все же унаследовала, хоть мне пока и не предоставлялось повода их проявить.

Комната моя была небольшой, пыльной, но довольно уютной - помимо окна, из которого можно было наблюдать за диковинной кипучей жизнью большого города, там находился старый удобный стол, усеянный чернильными пятнами, кушетка и кровать весьма старомодного грубого вида под линялым синим балдахином. Расписная дешевая ширма скрывала вход в крошечную туалетную комнатушку, где на вбитом в стену гвозде сиял медный таз, а в небольшом комоде находились прочие умывальные принадлежности. По первому же звону колокольчика появлялась служанка и выполняла все мои скромные требования. Завтрак, обед и ужин также подавали мне в комнату. Подобная щедрость свидетельствовала лишь об одном: семья Эттани создала все условия, чтобы я лишний раз не показывалась на глаза. С первой же минуты мне дали понять, что наиболее разумным для меня будет сидеть в выделенном мне уголке тихо и не напоминать о своем огорчительном существовании. Я не могла сказать, что это каким-либо образом входило в противоречие с моими собственными пожеланиями - если так можно было назвать тягу забиться в темный угол и там тихо ждать своей смерти.

Однако следовало изобразить некий интерес к жизни, чтобы не вызвать беспокойство у господина Гако своими упадочными настроениями, и я кротко попросила принести мне ниток для вышивания. Моя просьба была удовлетворена. Помимо ниток служанка вручила мне и потрепанную книжицу, источающую запах благовоний - "Житие святых" или что-то в том же духе. От нее-то я и перейду к крайне важной части моего рассказа, ибо вопрос веры в Иллирии занимал главенствующее место.

...Если в Западных землях государством правила магия, В Северных - суровые воинственные короли, в Восточных - отродье богомерзких созданий с Пустошей, то Южные земли были уделом служителей веры, почти оттеснивших от власти знатных господ, и раздробивших своими усобицами некогда единое королевство. Наш бедный король давно уж пребывал в изгнании, а его многочисленные преемники вели спор за право на трон - порядком облезлый - заручаясь тайной поддержкой то одного, то другого кардинала. В пылу борьбы они не заметили, как трон этот, равно как и корона Южных земель, потеряли свое значение - править стала тиара.

Иллирия находилась во власти великого понтифика, избираемого кардиналами. Власть его провозглашалась безграничной, однако на самом деле безграничны были возможности семьи, сумевшей добиться места понтифика для своего ставленника. И последние несколько десятков лет такой семьей были могущественнейшие Брана, о чьих кровавых преступлениях шепотом судачили даже в самых отдаленных уголках Южных земель.

Гако Эттани ненавидел Брана и поддерживал семью Альмасио, единственных, кто открыто выступал против партии понтифика, пользуясь давним уважением, которое питали горожане к этой фамилии. Долгие годы Альмасио копили силы и деньги, чтобы оттеснить своих давних врагов от власти, и в тот момент, когда я прибыла в Иллирию, переломный момент виделся осведомленным людям необычайно близким, заставляя их с азартной тревогой проверять, не заржавели ли копья, алебарды и шпаги за время худого мира. Мне, конечно же, о том известно еще не было. Да и о вражде Брана с Альмасио в моей родной Венте знали лишь в общих чертах, справедливо полагая, что провинциалам негоже судить о столичных делах.

...Несколько дней я тихонько вышивала цветочный орнамент да посматривала в окно, время от времени ощущая к своему удивлению неожиданные приступы интереса к бурному течению городской жизни. Жизнь на улице кипела, словно густая похлебка изо всех известных видов круп: я наблюдала, как лениво гоняются стражники за шустрыми бродягами; как танцовщицы собирают толпы зевак, пока их подельники потрошат кошельки бедняг, увлекшихся наблюдениями за выглядывающими из-под пестрых юбок быстрыми смуглыми ножками...Ругались торговки, спешащие на рынок, осыпали ударами плеток безвинных прохожих слуги знатных господ... И в какой-то момент я вдруг ощутила острое желание очутиться там, среди пестрой шумной толпы, подставить бледное лицо жгучему солнцу - все же преклонные двадцать шесть лет для женщины еще далеко не то время, когда кровь в жилах становится прохладной и прозрачной, точно святая вода.

Поэтому, не скрою, я обрадовалась, когда в мою комнату вошел Гако Эттани и сообщил, что завтра мне надлежит присоединиться к прочим членам семьи, собирающимся на торжественное богослужение в честь одного из главных осенних праздников - именин святой Иллирии, покровительницы города. Церемонию проводил сам понтифик, и, несмотря на ненависть, которую питал к нему Гако, пропустить ее считалось верхом неприличия. В день святой Иллирии храмы обычно посещали семьями, причем присутствовать полагалось всем - от мала до велика. Событие это имело не столь религиозный, сколь светский характер; впрочем, в Иллирии одно от другого было порой неотличимо, как это случается, когда власть оказывается в руках духовенства.

Не успел Гако удалиться из моей комнаты, как в нее ворвалась его жена, приходившаяся мне, разумеется, мачехой. То была дородная женщина, смуглая и темноволосая, как большинство иллириек. Ее звали Фоттиной. Мое присутствие ее заметно смущало, так что она избрала обычную для таких ситуаций тактику - принялась грубо меня одергивать и демонстрировать недовольство любыми моими действиями.

- Покажи свои платья, Гоэдиль! - первым делом приказала она.

Я достала свои немудреные пожитки. Все платья мои были траурными - из серого недорогого полотна, украшенного неказистой черной тесьмой. Из своих наблюдений за прохожими я успела вынести знание, что богатые иллирийки всех возрастов предпочитают одежды приглушенных тонов, но из дорогого шелка. Чем моложе была женщина, тем более светлые и чистые цвета ей полагалось носить. Платье должно было напоминать слегка увядший цветок со множеством поникших лепестков. Мои же наряды могли напомнить разве что ворох мешков, и было совершенно ясно, что госпоже Эттани они пришлись не по нраву. Я была значительно ниже ростом, нежели Флорэн Эттани, и значительно худее, нежели Фоттина, так что поиски подходящего мне наряда затянулись, а госпожа Эттани вскоре прилегла на кушетку и жалобно стонала, то и дело прося служанку сбрызнуть ей лицо розовой водой.

-Это невыносимо, решительно невыносимо! - восклицала она, обращаясь к кому-то незримо присутствующему в комнате. - Где я найду платье, подходящее для столь несуразной фигуры?! У этой Гоэдиль узкие плечи и тонкие руки, но совершенно нет талии! Почему она не появилась пять лет назад, когда пояса носили под грудью? Тогда бы ее можно было прилично одеть, да и вообще, к сегодняшнему дню мы бы уже забыли о ее существовании!..

После череды утомительных и унизительных примерок, сопровождаемых язвительными комментариями госпожи Эттани, которые неизменно встречались хихиканьем служанок, мне было выделено бледно-желтое платье с шитым серебром поясом. Оно не слишком хорошо оттеняло мою бледную кожу, давно не видевшую солнца, но, приходилось признать, выглядела в нем я куда лучше, чем в своих старых платьях. Мне показалось, что я стала похожа на первый весенний нарцисс, который слишком рано зацвел и стал жертвой заморозков, покрывшись инеем. Даже волосы мои серебрились, точно в них появилась седина. Но, конечно же, выбор этот был откровенно неудачным - такой цвет могла позволить себе только совсем юная девушка, и Фоттина не могла об этом не подумать.

- Госпожа Эттани, - первый раз я обратилась к мачехе. - Я все же вдова. Мне нужно прикрыть волосы накидкой, да и тон платья не подходит к моему положению.

Фоттина задумалась. Выходило, что они с мужем еще не обсуждали, как собираются меня представлять в обществе - в тот единственный раз, когда я вышла на люди после прибытия в Иллирию, все происходило весьма сбивчиво и сумбурно, меня представляли как дочь Гако, не уточняя деталей. Вновь я ощутила щемящую боль в сердце - возможно, Эттани придет в голову скрыть, что я была замужем, чтобы избежать возможных пересудов о скандале, с которым я была изгнана из семьи мужа! Даже память о Лессе у меня могли отобрать и сделать запретной...

- Госпожа Эттани, - умоляюще сказала я. - Старая дева вызовет больше насмешек, чем вдова. Вдовы выходят повторно замуж, старые девы коротают свой век одиноко. Мужчины презирают женщин, достигших моего возраста и не бывших в браке. Что может быть смешнее далеко не юной девицы?..

Фоттина недовольно выслушала меня, но ничего не сказала. Пока служанки наспех подкалывали шпильками слишком длинный подол платья, она торопливо вышла из комнаты, забыв о том, что еще недавно ее одолевала слабость. Я, пользуясь временно установившимся спокойствием, нашла в своих вещах тонкое белое полотно, которое выглядело не столь уж дешевым в сравнении с желтым платьем, и попыталась прикрепить его к косам. Мне было неуютно с непокрытой головой - уже много лет я носила накидки, и как замужняя женщина, и как вдова.

В этот момент вернулась госпожа Эттани, лицо которой выражало решимость. Не говоря ни слова, она сорвала с моей головы накидку и швырнула ее на пол.

- Не смей демонстрировать людям свое позорное вдовство! - зло выкрикнула она. - Я поговорила с Гако, и он сказал, чтобы ты не думала и словом единым поминать этот стыд! Ты опозорила семью, выйдя замуж без благословения отца, затем тебя выгнали из дома мужа, точно гулящую девку!.. Благородная дама не пережила бы такого позора, а ты позволяешь себе говорить об этом и не краснеть, хотя тебе и впрямь стоило бы бить поклоны в храме, отмаливая свои грехи. Мой добрый супруг окажет тебе великую милость, найдя тебе мужа, но никогда, никогда ты не посмеешь позорить семью Эттани рассказами о своем грязном прошлом!..

Я ничего ей не сказала, и первая слеза скатилась по моей щеке только после того, как нога служанки, уносящей желтое платье, перешагнула через порог. Я потеряла самое дорогое в своей жизни, теперь у меня отняли и право оплакивать свою утрату. Нелепая старая дева в поисках мужа, наряженная в девичье платье, - вот кем должна была стать Гоэдиль Эттани для высшего света Иллирии. Вряд ли это походило на приключение или на годное начало новой жизни.

Глава 3

Служба, на которую торопилось поутру семейство Эттани, проходила в самом большом храме города, однако и он с трудом вместил всех господ, считавшихся достаточно родовитыми и богатыми, чтобы получить свою долю благословения из рук самого понтифика. Господин Эттани не был столь уж влиятельным иллирийцем, чтобы претендовать на право сидеть в первых рядах, однако у входа он столкнулся с самим господином Альмасио, который в самых любезных выражениях приветствовал своего будущего родственника и проводил нас к скамье, специально занятой для Эттани. За его спиной постоянно маячил младший сын, Тео, чрезвычайно миловидный юноша, бросавший робкие, но жадные взгляды на Флорэн Эттани, свою невесту.

Жена господина Альмасио, насколько я могла судить по обрывкам разговоров, доносившихся до моих ушей, несколько лет назад умерла, и с тех пор он являлся самым завидным вдовцом Иллирии. Но к недовольству всех дам, желающих стать хозяйками во владениях второй по могуществу семьи Южных земель, он не торопился вновь сочетаться браком. Надо сказать, достоинствами господина Альмасио были не только богатство и родовитость, но и редкая мужская привлекательность. Несмотря на зрелые годы, его статная фигура заставляла биться быстрее сердца совсем юных девушек. Даже на меня, давно уж забывшую, что на мужчин можно смотреть с интересом, облик господина Альмасио произвел впечатление - я никогда еще не видела столь благородных черт, красноречиво свидетельствующих, что передо мной и впрямь потомок знатнейшего рода.

Флорэн выглядела восхитительно - ее светло-голубое платье было расшито мельчайшим прозрачным бисером, который сверкал в лучах солнца точно искорки в прозрачной воде. Свежее юное лицо тоже словно светилось изнутри, и я поняла, что она влюблена в своего жениха. Сердце мое сжалось - мне подумалось, что всего пять лет назад от меня исходило такое же сияние счастья, пусть даже и не дополненное столь выдающейся красотой.

Впрочем, даже прелестный вид Флорэн Эттани оказался незамеченным большинством присутствующих в храме, и виной тому была, увы, я. Как и предполагалось, комичная провинциальная старая дева, которой спешно искал жениха несчастный отец, стала предметом всеобщего обсуждения в язвительных тонах. Я ничуть не удивилась, когда услышала женские перешептывания:

- О чем она только думала, выходя в этом платье из дому?..

- Всемилостивый боже, живые цветы в волосах почтенной матроны - мне неловко даже смотреть на это!..

- Это та самая дочь от первого брака, для которой Эттани ищут мужа? Да смилостивятся над ними небеса, это безнадежная затея...

- Отродясь не видела девушку из приличной семьи, не вышедшую замуж до двадцати лет! Правду ли говорят, что она безобразно хрома и носит на левой ноге башмак с толстой подошвой?

- У нее довольно свежее лицо для ее возраста, но немного красок ему бы не помешало.

- Я слышала, господин Эттани обсуждал ее замужество уже с тремя старыми семьями, но никто не согласился посвататься к ней. Сканти отказались из-за ее возраста, Пергола - из-за ее внешности, а Фролло прямо сказали, что в Иллирии пока еще хватает красивых бедных девушек и некрасивых молодых. Право, это самая забавная история этой осени! Бедный Гако, угораздило же его после столь удачного пристройства четырех дочерей так опростоволоситься с пятой!

Должно быть, эти слова могли глубоко ранить женщину в моем положении и вызвать стыд, но меня охватило злобное раздражение, смешанное с презрением к сплетницам. Это было странно, потому что я давно уж не испытывала никаких чувств, кроме глубокой печали. Мне пришло в голову, что если кровь моя давно уж прекратила бурлить в жилах, то на смену ей пришла желчь, и вскоре мне предстояло превратиться в сумасшедшую старуху, проклинающую случайных прохожих. Впрочем, даже от этой мысли я не ощутила ни стыда, не сожаления, так что это печальное превращение, видимо, началось уже довольно давно.

Мне досталось место на самом краю скамьи, и несколько десятков жадных глаз могли беспрепятственно шарить по моему телу, весьма откровенно и неуместно, на мой взгляд, обрисованному складками тончайшего шелка. В храме было куда светлее, чем я предполагала - раньше я не бывала в таких огромных зданиях и не знала, как искусны бывают их создатели. Службы, на которых я присутствовала в Венте, совершались в полумраке; немного света могло пробиться сквозь крошечные витражи. Но в главном храме Иллирии было почти так же светло, как и на улице, благодаря огромным высоким окнам. Повсюду ярко сверкала позолота, мерцали огоньки бесчисленных свечей, и в лучах света, падающего сквозь цветные стекла окон, клубился едва заметный дымок курильниц.

Вскоре даже мне, никогда не уделявшей посещениям храмов должного внимания, стало ясно, что события развиваются вопреки традициям и регламенту: недовольный ропот прихожан усиливался, у алтаря бестолково сновали юные мальчики в золоченых одеяниях, а служба все не начиналась. Я решилась вновь прислушаться к тому, что говорят вокруг, и с облегчением убедилась, что людей перестали занимать признаки возраста на моем лице и слишком легкомысленное платье - теперь их возмущало совсем другое:

- Какая дерзость! Он все еще не явился!

- В столь великий праздник подобное поведение! Снова и снова этот сопляк демонстрирует всяческое отсутствие чувства приличия!

- Эти Брана плюют на Иллирию при каждом случае! Сколько можно терпеть их выходки? Такого позора Святая церковь еще не знала!

- Когда они сделали понтификом развращенного юнца - божий гнев должен был обрушиться на Иллирию! Быть может, мы живем в последние времена...

...Даже в Венте знали, что пять лет тому назад Брана, словно насмехаясь над обычаями, вынудили конклав кардиналов избрать в понтифики младшего сына старого господина Брана - девятнадцатилетнего Вико, известного своей испорченностью. До самых отдаленных уголков Южных земель доносились рассказы о бесчинствах, которые творил Вико, находящийся под защитой грозной фамилии своей семьи. Имя это вскоре стало нарицательным - его вспоминали, когда говорили о бесчестных наглых юнцах из богатых семей, ищущих ранней смерти из-за вина, женщин и азартных игр. Понтифик, которому следовало стать образцом добропорядочности, был едва ли не самым порочным человеком Иллирии и прилегающих земель. Если его образ и вызывал в пастве желание молиться, то лишь для того, чтобы бог смилостивился и послал городу другого понтифика.

Я никогда не отличалась особой набожностью - тетушка Ило, будучи ангарийкой до мозга костей, втайне продолжала поклоняться суровым богам своей родины. Если бы кто-то взял на себя труд обыскать ее идиллический розарий, то нашел бы в зарослях тщательно спрятанный камень, который тетушка несколько раз в году окропляла куриной кровью в попытках умилостивить Отера и Вигу - главных божеств ангарийского пантеона, ныне низвергнутых и полузабытых.

Чтобы не вызывать лишних пересудов, тетушка старательно водила меня на службу в ближайший храм, но потом непременно проводила надо мной ангарийские очищающие обряды, и вскоре я окончательно запуталась, кому из богов следовало молиться всерьез, а кому - ради соблюдения приличий. Поэтому, узнавая новые вести о пучинах разврата, в которые погружался понтифик Иллирии, я испытывала разве что любопытство, смешанное с отвращением. Сейчас же мне и подавно было наплевать, насколько возмутительно повел себя Викензо Брана, не явившись на службу в честь святой Иллирии, - скорее, во мне затеплилась надежда, что церемония сорвется, и мне не надо будет далее служить развлечением для скучающих иллирийских дам.

Чувство, с которым я слушала приглушенные проклятия, произносимые Гако Эттани, можно было определить как растущее воодушевление. И оно было безжалостно повергнуто в прах, когда ропот голосов внезапно стал громче, а затем так же резко стих. Я, как и многие другие присутствующие, принялась вертеть головой и вскоре поняла причину этой перемены: у алтаря появился тот, кого все ожидали - понтифик Вико Брана. Вне всякого сомнения, он был чудовищно пьян.

...Из-за того, что семейство Эттани устроилось столь близко к алтарю, я могла хорошо рассмотреть того, о ком раньше только слышала. Вико и в самом деле был молод - на два года младше меня самой, как можно было понять путем нехитрых подсчетов - и даже последствия беспробудного пьянства, которые нельзя было не заметить на его помятом лице, не могли скрыть его юных лет. Как это всегда бывает, из-за описаний кутежей и разврата, которым предавался молодой Брана, я невольно воображала, что понтифик обладает внешностью с некой долей инфернальности. На деле же Вико был вполне ординарным молодым человеком невысокого роста, не отличавшимся изяществом сложения, что усугублялось отечностью, вызванной разнообразными излишествами. У него были небольшие темные глаза, мутные из-за гнусного состояния, в котором он пребывал; не самой благородной формы нос, свойственный обычно потомкам тех семей, где имелись предки-северяне, и, внезапно, приятные очертания рта, свидетельствующие о том, что он от природы человек улыбчивый и смешливый.

Темные, слишком длинные для священнослужителя волосы в страшном беспорядке топорщились из-под тиары, косо нахлобученной на голову. Измятая риза, расшитая золотом и драгоценностями, то и дело совершенно неприлично распахивалась, являя миру довольно грязную рубашку. Викензо нетвердо стоял на ногах, постоянно заваливаясь в сторону, но несколько отважных юных храмовых прислужников ловко поддерживали его, явно будучи привычными к эдаким выходкам. Певчие затянули положенный к празднику гимн, а понтифик неуверенно принял от прислужника подсвечник, где было закреплено три основательных красных свечи. Я запоздало заметила, что прихожане торопливо зажигают свои свечи, купленные у входа: огонь передавался от человека к человеку, и я, увлекшись рассматриванием понтифика, едва не попустила тот момент, когда мне следовало зажечь свою свечу и передать ее огонь далее.

Понтифик тем временем, подобно мне самой, с горем пополам проделал все необходимые манипуляции у алтаря, едва не потеряв тиару во время земных поклонов, и повернулся к присутствующим лицом, всей своей позой выражая неуверенность. Я поняла, что ему сейчас необходимо будет пройти по проходу между рядами скамей до самого входа в храм, на ходу благословляя прихожан. Задача эта, ввиду его плачевного состояния, была не из легких, и, судя по гримасе бесконечной усталости, появившейся на лице Вико, он понимал, что шансов на успешное преодоление этой дистанции было мало. В первый раз за несколько месяцев на моих губах появилось подобие улыбки - помимо естественного чувства брезгливости, пьяный понтифик вызывал необъяснимое сочувствие.

Тут он все же двинулся вперед нетвердой походкой. Все невольно затаили дыхание - и правильно сделали: не успел он сделать несколько шагов, как споткнулся и повалился кулем. Звонко ударился о камень подсвечник, три свечи, являвшие собой символ подвига святой Иллирии, перенесшей три вида страшнейших пыток, покатились по полу прямо к моим ногам и, конечно же, погасли. Тишина в храме стала осязаемо недоброй. Какая-то женщина всхлипнула. Гако Эттани прошипел себе под нос очередное проклятие и прибавил чуть громче:

- Какой позор!..

Прислужники помогли Викензо подняться. Он стоял, пошатываясь, и непонимающе смотрел тусклыми глазами на подсвечник у себя в руках. Ему нужно было идти дальше, но без свечей это не имело никакого смысла, ведь ему следовало еще благословить простой народ, собравшийся у ступеней храма, вознеся подсвечник над своей головой. Перешептывания становились все громче.

Несмотря на то, что я все утро была объектом насмешек, мне так и не довелось испытать стыд - я даже подумала, что у меня исчезла способность к чувствам подобного рода. Но теперь пришлось признать, что это ошибка: при виде позорнейшего фиаско Викензо Брана я ощутила ужасную неловкость, словно это мне выпало напортачить во время проведения важнейшей церемонии на глазах всего города. Возможно, именно поэтому я, не раздумывая, встала со скамьи, подобрала по одной упавшие свечи, решительно поместила их обратно в подсвечник и подожгла их фитильки от своей. Все это проходило при гробовом молчании присутствующих. Должно быть, ничего более возмутительного город не видел уже давно - и я говорю не о пьяном падении понтифика.

Сомневаюсь, будто Вико понял, что произошло - он безразлично переводил ничего не выражающий взгляд от подсвечника ко мне, и обратно. Но, когда спустя несколько секунд пламя свечей разгорелось как следует, мне показалось, что взгляд этот задержался на моем лице и в нем промелькнуло нечто осмысленное. Хотя, скорее всего, в пустых зрачках просто отразился огонь, придав некоторую выразительность давно потухшим глазам.

Остаток службы я запомнила плохо - мой внезапный скандальный поступок запоздало напугал меня же, и я тщетно пыталась унять бьющееся сердце. Меня совершенно определенно обсуждали - и куда более живо, чем поутру - но я не могла сосредоточиться и разобрать, что именно обо мне говорили. Наверное, это было к лучшему.

Господин Гако не проронил ни слова, лишь смотрел на меня тяжелым взглядом. Сдерживало его лишь присутствие большого количества людей, да необходимость вежливо отвечать на замечания господина Альмасио, который, согласно уговору, должен был вместе с сыном нанести визит семье Эттани после службы, и посему вышел из храма рука об руку с будущими родственниками.

Лишь переступив порог своего дома, Гако Эттани дал волю своему гневу. Ни слова не говоря, он схватил меня за руку, вытащил в центр гостиной и отвесил несколько звонких пощечин, посчитав, что гости поймут причину подобной вспышки чувств и не осудят возмущенного отца. Меня никогда раньше не били, но я, к своему удивлению, не испугалась и даже не слишком огорчилась, хотя оплеухи оказались весьма болезненными и из глаз моих брызнули слезы, тут же высохшие. Чувства вновь куда-то исчезли, я наблюдала за происходящим словно со стороны. Лицо мое было спокойным и безмятежным, что окончательно разъярило отца.

- Невиданный позор! - выкрикнул господин Гако, побагровев. - Женщина, носящая фамилию Эттани, позволила себе протянуть руку бесчестному Брана! Прилюдно! Я знал, что от тебя, проклятое ангарийское отродье, будут одни неприятности! Кой черт дернул меня поддаться на шантаж этой старой ведьмы?! Как мне смотреть теперь людям в глаза? Долгие годы я был врагом Брана, одним из немногих, кто открыто заявлял о своей ненависти и презрении к этим подлым людишкам! И что теперь? Существо, считающееся моей дочерью, помогает ублюдку Вико! Ни одна благородная дама не удостоила бы этого подонка взглядом, ни одна приличная женщина не допустила бы подобной вольности - в присутствии стольких достойнейших иллирийцев, без позволения отца подняться со скамьи во время службы!.. За меньшее бесчестье отцы отправляли дочерей на тот свет - любимых дочерей, что уж говорить о треклятом ангарийском отродье, позорящем мою фамилию своим существованием!..

Возможно, поток проклятий длился бы дольше, ведь все прочие члены семьи Эттани молча следили за разыгравшейся сценой, даже не пытаясь вмешаться, но речь Гако прервал господин Альмасио.

- Господин Гако, прошу вас, успокойтесь, вы драматизируете произошедшее. То был странный поступок, но все же не преступление.

Гако в отчаянии воздел руки:

- Господин Ремо, не утешайте меня! Я не знаю, как вымолить теперь у вас прощение! Долгие десятилетия единственной моей целью было доказать, как предан я вашему уважаемому семейству, как разделяю вашу ненависть к Брана!.. И в тот день, когда наши семьи впервые сели рядом, это существо, посланное мне в наказание за грехи прошлого, позволяет себе эту невероятную подлую дерзость!..

Я внимательно рассматривала господина Ремо Альмасио, неожиданно вступившегося за меня. Как я уже говорила, он был очень красив, точно соединяя в себе лучшие черты, которыми издавна славились настоящие иллирийцы - высокий рост, соразмерность сложения, которое могло показаться слишком изящным, если бы в каждом движении не сквозила сила и ловкость; все это дополнялось истинно гордой посадкой головы. Смуглое точеное лицо его обрамляла черная с проседью борода, придававшая ему выражение благородной хищности. Глаза Ремо были необычно светлыми для иллирийца. Такие же серые глаза в обрамлении черных длинных ресниц были и у Лесса. Сердце мое пропустило удар.

Ремо Альмасио, между тем, успокаивающе похлопал по плечу вконец расстроенного Гако и продолжил мягко увещевать:

- Дорогой друг, вы преувеличиваете. Подобные происшествия всегда порождают множество слухов, но это как их недостаток, так и достоинство. Обратим этот случай в нашу пользу. Недовольство кланом Брана достигло своего предела, их презирает как знать, так и чернь. Сегодняшнее поведение наглеца Вико возмутило весь город - попраны священные для каждого иллирийца ценности. Святая, сообщающая нам свое благословение через понтифика, поругана. За многие десятилетия церемония благословения ни разу еще не была прервана столь отвратительным образом. Вико недостойный человек, но, увы, при этом он понтифик, который представляет волю бога из-за великого попустительства грешных людей, управляющих городом. Он слаб и порочен, это сегодня увидели все - и это навлекает на город великие бедствия. Святой огонь веры, три свечи Иллирии погасли в его руках. Весьма символично! Но также символично и то, что женщина из достойнейшего рода Эттани зажгла эти свечи вновь. Церемония свершилась, святая благословила город - благодаря честным иллирийцам, которые вскоре восстановят справедливость и прогонят эту стаю стервятников, поселившуюся в храме!..

Во время этой речи лицо Гако светлело на глазах, его плечи распрямились, а на губах заиграла довольная улыбка.