В ожидании первого снега

Через три дня, когда Микуль выискивал на озере место для ловли окуней, в одном из заливчиков раздался выстрел. Микуль поспешил туда. Навстречу ему из прибрежных кустов вышел бурильщик Уханов и крикнул возбужденно:

— Смотри, одним выстрелом уложил — вот тебе и паршивое ружье! — и бросил Микулю подстреленную утку. — Все в нашей власти!

Микуль долго вертел его добычу, пощупал клюв и перепончатые лапки, затем с крыла вытянул большое перо с синеватым мокрым корнем и стал внимательно разглядывать его, не обращая внимания на бурильщика.

Уханов сразу же почуял что-то неладное: недоверчивые быстрые глазки следили за каждым движением Микуля, радость на лице сменилась тревогой.

— Что, что? — нетерпеливо бормотал он. — Что нашел?

Когда лицо Уханова вконец вытянулось от напряжения, Микуль тихо и мрачно сказал:

— Хлопунец, — и едва не расхохотался в лицо незадачливому «охотнику», но сдержался: понимал, если рассмеется, то Уханов уйдет, значит, не поговоришь с ним.

— Кто, кто? — не понял Уханов. — Хлопунов?!

И Микуль, подавив смех, принялся объяснять ему, что это утенок, который еще не летает, не окрепли крылья, бегает по воде, хлопая крыльями — поэтому и хлопунцом называют, только хлопает.

— Ну и что — все равно мясо! — пробурчал Уханов. — Все равно утка!

— Мясо?! Да оно такое водянистое, слизкое — мясом не пахнет! — сказал Микуль. — Какое там мясо!

— Чучело сделаю! — нашелся бурильщик.

— И чучело не сделаешь! — обескуражил его Микуль. — Посмотри: корни перьев синие еще, мокрые, хрящ только образовался, не окостенели — сгниет чучело, не успеет высохнуть!.. Настоящие охотники никогда не бьют хлопунцов. И ты… Птиц рано стрелять, и зверей рано стрелять, сейчас линяют они все, шерсть обновляют, никакую шапку не сошьешь… лучше не показывай на буровой: смеяться будут; хлопунцом могут назвать — нехорошо будет, неудачу ружье принесет, а тебе разве нужна неудача?

— Куда теперь его деть? — озадаченно спросил Уханов.

— Не знаю, — Микуль пожал плечами, повернулся. — Пойду окуней ловить, хорошо клюет здесь… А тебя я не видел, ты другой дорогой возвращался.

Не минуло и недели, как Жора загорелся желанием поохотиться: выпросил у нового бурильщика ружье и пошел бродить по песчаным бережкам речушки. Вернулся перепуганный и злой — разорвался ствол ружья. Посмеялись буровики, успокоили повара, а Алексей Иванович пошутил: это Белая Ночь песок в ствол насыпала, чтоб, значит, не тревожил тайгу; слышал рассказ Микуля, что Белая Ночь стоит на страже тишины и покоя, не иначе, как она осердилась и наказала Жору. А Микуль думал, дай ему волю, он пускал бы сюда искать нефть людей, которые полюбили бы тайгу так, как любит ее настоящий охотник: богатства этой земли должны принадлежать людям бескорыстным и чистым.

Время бежало, и Микуль с каждым днем все больше втягивался в «железную работу». Теперь Алексей Иванович не беспокоился за него, реже показывал ему снизу свои пышные усы — почти не смотрел. Сегодня у Алексея Ивановича разболелся зуб, и он улетел на базу, вместо него вышел Уханов. И Микуль порадовался тому, что придирчивый, жадный до работы бурильщик не может упрекнуть его ни в чем.

Вахта вышла в вечернюю смену. До шести бурили, потом начали подъем инструмента, чтобы сменить долото. Лебедка искрила и жалобно стонала. Уханов решил утереть носы «старикам»: поднять и опустить инструмент, и чтобы осталось время на бурение. «Может, организовать соревнование по вахтам? Это встряхнет их, начнут шевелиться. Инструмент хороший, новый, можно производительнее работать».

Микуль смахнул пот, скинул беретку — новый бурильщик жмет что надо, жарко стало. И вправду, видно, у него есть хватка! И вот, когда в очередной раз верховой защелкнул крышку элеватора и потянулся за новой свечой — люльку так тряхнуло, что он чуть не вывалился из нее. Присел машинально и вцепился в бортик. Глянул вниз: над ротором темные полукруглые мазки, будто вырос вдруг лесной цветок, только черный. Такой зловещий, он к тому же издавал резкий шипящий свист. Секунда — и все пропало! Под люлькой раскачивался пустой элеватор. Необыкновенная тишина давила на уши.

«Где люди, где свеча? Откуда этот чертов цветок?» — лихорадочно соображал Микуль. Зажмурился до боли в глазах и снова глянул вниз. Там по-прежнему никого не было. И он помчался туда. На лестничной площадке притормозил: две фигурки, бодаясь головами, норовили заглянуть в пусто чернеющую пасть скважины. Микуль припустил еще быстрее.

— Тю-тю свечечки… в скважину улетели к моей прабабушке, — хмуро сказал Костик.

— Зови мастера, — с усилием проговорил побледневший Уханов. Верхняя губа его мелко дрожала, и он закусил ее. Стал он теперь неприятным и жалким, от былой самоуверенности не осталось и следа — словно подменили.

Мастер Кузьмич с непокрытой головой мчался к вышке. Растоптанные тапки чудом держались на ногах. За ним Костик сапожищами поднял густой пыльный хвост. Спешили сюда и свободные от вахты рабочие.

Кузьмич коршуном влетел на мостки.

— Правда?! — выдохнул он с надеждой и мольбой, пригвоздив Уханова к ротору потемневшими глазами. — Сколько свечей?

— Четыре… и турбобур, конечно, — пробормотал бурильщик.

Стало тихо. Кузьмич медленно поднял руку с часами, долго смотрел на циферблат невидящими глазами и, подавив вздох, сказал очень тихо:

— Пишите объяснительные, идите… Сейчас смена придет.

Вся вахта вслед за Ухановым спустилась с мостков. Когда подходили к балкам, бурильщик мрачно сказал: — Пишите, как было. Чтоб ничего лишнего. Слышите: как было!

Никто не ответил.

Кузьмич спустился с мостков и обшарил все карманы — искал папиросу, которую только что держал в руке. Ее нигде не было, а портсигар остался в балке — идти туда совсем не хотелось, надо побыть одному. Обнаружил папиросу в зубах — это неожиданно обрадовало его и немного успокоило. Нашел спички и задымил — старые шлепанцы медленно втаптывали сизый пепел в мазутно-грязный песок. Спина покрылась испариной, а в голове не было ни одной мысли. Точно такое же состояние испытывал, когда вернулся после окончания нефтяного техникума в Воркуту и жена категорически заявила: «Хрен не слаще редьки — никуда не поеду, сам ищи-свищи свою нефть, раз к дяде к Джанкойскую экспедицию не захотел!» И он убедился, что никакие доводы про перспективные районы — главные козыри разведчика — не помогут, если уж упрется — то амба! Но жена женой, а как быть, если трехлетние дочки-близнецы снятся каждую ночь?! Если из двадцати семи почти десять отданы разведке, если после техникума уже не удовлетворяли масштабы Воркутинской экспедиции на уголь, если за Уралом, почти рядом, такие кладовые, такие возможности!.. Если смысл жизни разведчика заключается в открытии месторождения — все равно, большого или малого! Если… Но влажная майка на спине отрезвляет, и в голове все становится на свое место. Да, первая большая авария… На втором году работы мастером. В Воркуте проще было — работал помбуром и скважины на уголь неглубокие… С чего начинал в таких случаях твой отец, у которого вся жизнь прошла на буровой? Конечно, с технической-то стороны всякий бурильщик знает, что рекомендуется делать. Надо, чтобы верили мастеру, верили в его знания… В разведке никто еще не обходился без аварий. Настоящий разведчик всегда рискует, без этого не обойтись. Только опытный мастер сводит возможность аварий к минимуму, но и он не обходится без них. Главное — как можно быстрее выйти из аварийного положения. Если это сделать вовремя — считай, все простят. Но на твоей совести бригада, люди… Сейчас на свечу навернут трубу — переходник, в него — метчик, потом спустят все свечи. Метчик должен попасть в ствол улетевшей трубы — буровой инструмент начнут вращать, и метчик врежется в свечу. Если все будет удачно — можно поднимать. А теперь надо приступать к делу…

Кузьмич втоптал окурок в песок и поднялся на мостик.

— Думаешь, зацепит? — спросил бурильщик Кошкарев, осторожный и хитроватый мужичок с морщинистым старческим ликом пенсионера.

— «Зацепит, зацепит!» — передразнил Кузьмич и, подойдя к нему вплотную, вдруг резко спросил:

— А что ты думаешь? Может, магнитом тянуть, а?

— Да… я ж не против…

— Помалкивай — раз не против!

Официальное время связи с экспедицией только через два часа — надо успеть выяснить причину аварии. И Кузьмич вернулся в свой балок, просмотрел объяснительные записки.

— Черный цветок? — удивленно спросил он Ми куля. — Придумал тоже…

— Но я же видел! — воскликнул тот.

— Со страха тут что угодно увидишь! — вставил Костик. — Я сам штаны чуть не попортил. Такой противный звук был — аж мозги просверлило, будто бомба падает на тебя. В кино бомбы так падают. Уханов кричит — ложись! А сам рванул от пульта: Ну, думаю, человек он армейский, знает, что делает. Ну, и скатился я с ротора, лоб чуть не расшиб. Пронесло. Звук этот чертов пропал, поднимаю голову — нет Уханова. Думаю, может, зацепило его свечой и в скважину уволокло. Жалко все-таки — анекдотчик хороший. Потом вижу — выполз откуда-то. Вся рожа в растворе, самому черту не брат, умора, хохотать некому было. Сообразил я, что свечки улетели. Ну, думаю, прошибут свечки землю и в Америке выскочат. Хорошо, Уханова с собой не уволокли, вот бы американцы подивились на него, чумазого… Ну, я все же не удержался и спрашиваю: «Надя, что ли, раствором угостила? Как она там?» Он, конечно, отправил меня куда следует. Но я не в обиде: очень уж он смешной был…

С Костиком серьезно говорить нельзя. Тут такое на душе, а он знай себе смеется. Привык, наверное, к железу. А вот Микуль все еще не может привыкнуть, все шишки на него валятся — эта авария, драка, прогул, потянул черт на рыбалку; карасей захотелось.

Ночью Микуля вдруг словно озарило: «Может, я плохо захлопнул крышку элеватора, поэтому свечи убежали в скважину? Уханова считают виновным, потому что бурильщик, отвечает за все. И все торопил, торопил — разве Микуль виноват в этом? Что же делать? Если их не вытащишь — надо, говорят, начинать новую скважину. Почти две тысячи метров пропали. Вон как побледнели Кузьмич и Уханов, потемнел лицом Гриша, стал костлявее и злее Березовский, помрачнел «директор» Жора… Может, как раз подбирались к нефти, и тут… Сколько, однако, сил потратили, сколько же времени… И все, может быть, из-за одного человека — крышку проклятую плохо закрыл! Тогда, выходит, я виноват…» Привязалась эта мысль и не давала покоя: скреблась, скреблась, отпугивала сон-колонок. Надо, видно, сказать, что Уханов не виноват, а виноват он, Микуль. Но стоит ли об этом говорить?! Кто, кроме него, верхового, знает, что виноват он?!

С детства Микуль лжи не знал и сейчас подумал, что предкам легче было прожить честно, поскольку тогда не знали ни буровых и нефти, ни аварий и разведчиков. Но тут пришла мысль, что они, как Микуль, не учились грамоте, не читали книг, вроде бы спрос небольшой, а тем не менее…

Микуль вышел из балка: все равно не уснуть. Ночь теплая, темная и мягкая. Тихо урчит буровая. Выцветшими от дождей стенами белеет женский балок. Надя, верно, спит, как младенец, улыбается или хмурится во сне. Кажется, впервые помирились тайга и буровая. Помирились ненадолго, до утра, но какая тишина и покой! И со всем этим придется распрощаться. Пожалуй, с позором прогонят с буровой. И Надя будет смотреть насмешливо, со скрытым презрением, как в первый день. Стоит ли рисковать? Кто узнает, что именно он совершил аварию? А Наде ведь не соврешь… И оранжевый колонок не вернется к человеку с нечистой совестью, не вернется.

Мастера Кузьмича он разыскал на мостках и, обреченно вздохнув, выложил все, о чем думал.

— Чудак ты, чудак! — удивился Кузьмич. — Как с открытым элеватором бурильщик поднял свечу? Как бы наращивал ее, а? Свеча вывалилась бы прежде, чем он успел поднять. Думаешь, если мастер, так только перебирает бумажки и орет в радиотелефонную трубку. Я, брат, сам на буровой вырос — от буррабочего до мастера, так что не забыл еще, чем дышит верховой, бурильщик, дизелист. Так-то, друг любезный… А виноват здесь Уханов, спешил, не дал хорошую натяжку — блок с элеватором раскачивался. Палец зацепил крышку элеватора — вот она и раскрылась. Не видел, что ли, согнулся палец-то?..

«А ведь верно, — подумал Микуль, как же я раньше не догадался об этом. А еще верховой! Считал, что все уже узнал!..»

Утром на буровую нагрянули всевозможные комиссии, крупное и мелкое начальство, специалисты по авариям, по технике безопасности, противопожарной системе. Никто из рабочих и не знал толком о них. Буровая словно вот-вот должна взлететь на воздух, и эти специалисты призваны предотвратить катастрофу. Во главе этой армии главный инженер Покровский, круглый маленький крепыш, необыкновенно энергичный и быстрый. Буровики любили его за преданность разведке, за твердый нрав.

Прилетел и выздоровевший Алексей Иванович, спокойный и неторопливый.

— Ну, что, хлопцы, заварили кашу? — спрашивал он, натягивая рабочую спецовку. — Что носы-то повесили? Авось, не полегчает от этого. Кузьмич, наверное, виноват: молодой еще, вот и нагнал тоску. А она, други, плохая помощница разведчику, плохая…

— Теперь полегчает! — уверил Костик, и рот его растянулся в улыбке.

Все смешалось на буровой: в одну смену выходили сразу две вахты, не замечали, когда уходит солнце и приходит белая ночь, когда наступает время ужина и завтрака — «директор» Жора всегда на месте, напрочь забыли про отдых и выходные дни, не искали ни правых, ни виноватых, не замечали ни комаров, ни мошкару — не до того было: надо спасать скважину. Буровая, как один богатырь-разведчик, боролась, по выражению тети Веры, с той «нечистой силой, что свечки уволокла в преисподнюю».

Противники пока были равные — ни та, ни эта сторона не хотели уступать. Борьба становилась все ожесточеннее.

…Микуль отшвырнул каску в угол площадки: сегодня он окончательно убедился, что невозможно в ней работать: голова становится огромной, как надутый шар. Каска задевает все, что есть поблизости, и при этом гулко звенит. Словно это звенит не каска, а голова, которая совершенно пуста. Тут можно и взаправду тронуться.

Снизу прибежал Костик тоже в каске.

— Совещаются! — Костик махнул вниз. — Вот я и смылся на минутку. Этот Покровский знаешь какой он с нас все жилы вытянет! И не уедет, пока аварию не ликвидируем.

На мостках около главного стояли Кузьмич и Алексей Иванович. На Покровском мешковато сидела новая синяя телогрейка. На коротко стриженной макушке круглая черная беретка. Левая рука в кармане, правой инженер энергично жестикулировал, будто рубил фразы. Сверху совсем круглый — чистый колобок из детской сказки.

— Нас заставил надеть проклятые котелки, а сам без каски стоит. Давай спустим ему на голову кусок глины, сразу каску наденет, — предложил Костик. — Пусть узнает, каково в этом котелке! Настоящий буровик надевает каску два раза за смену — когда на смену идет и когда обратно.

— А если череп пробьет? Не надо, где такого главного потом найдешь?

— А пусть не бегает за моей сестрой Зинкой.

— Лучше скажи, что там про аварию говорят — вытащим или нет?

— Обязательно, а если нет, передвинем буровую и рядом новую скважину начнем. Покровский так говорил, но до этого не дойдет, вот увидишь!

Тут Костику помахали, и он умчался вниз. А Микуль вспомнил черный цветок, что несколько мгновений висел над ротором в день аварии. Он знал теперь, что это был след свечи, которая, вращаясь, уходила в скважину и оставляла черные круги. Но ему казалось, что это было видение нефти в образе черного цветка из земных глубин, нефть подала свой знак только ему, верховому. Может быть, новое месторождение? Такое же, как Самотлор?..

А несколько дней спустя длинная металлическая трубка — грунтоноска — принесла из двухтысячеметровой глубины керн — плотно спрессованный кусок песчаника и глины с бьющим в нос ароматно-чистым запахом бензина…

Многопудовые свечи показались послушными и легкими.

…В девять вечера зацепили улетевшие с турбобуром свечи. Начался подъем инструмента. Лебедка не искрила, дизели гудели без надрыва, равномерно. Поднимали с большими предосторожностями; не дай бог, метчик плохо нарезал резьбу и свечи снова отвалятся. Мастер Кузьмич и Покровский не отходили от буровой.

Но все обошлось благополучно.

Уханову объявили выговор. «Поспешил, конечно, — говорил он своей вахте. — До работы я дюже злой, но невезучий, да еще это чертово ускорение подгоняло, поспешил, а не то показал бы, как надо работать — всесоюзный рекорд тут можно поставить! Но я добьюсь своего!» Через неделю он перевелся в другую бригаду. Разведчики сразу же забыли о нем, только изредка вспоминали его анекдоты.

10

Поутру мастера Кузьмича разбудил отчаянный вопль:

— Вай-вай-вай! Ма-а-ма! Вай-вай!..

Тут вопль перешел в истошный вой, будто кого-то жарили на костре. Кузьмича словно сдуло с постели — в одних подштанниках бросился на помощь. Вылетел из балка и остолбенел: в окно кухни наполовину влез огромный бурый медведь и глотал что-то кроваво-красное. Кузьмич похолодел. Но надрывный стон из кухни отрезвил его — надо спасать повара Жору. Кузьмич крутанулся на месте — чем бы огреть незваного гостя; но под рукой ничего не оказалось, нет даже простой дубинки. «Собаку, Чомбе!» — сообразил тут Кузьмич и кинулся в балок.

Повар Жора, встав минут пять назад, сонно гремел кастрюлями, жмурился и сладко зевал. Повернувшись к окну, окаменел: мохнатая лапа разрывала марлю в окне и тянулась к мясу на столе. Жора выронил нож и попятился к дальнему углу кухни, добрался до электроплиты, вскочил на нее, опрокинул сапожищами кастрюлю с жирным вчерашним борщом, заскользил, потерял равновесие и плюхнулся на горячую плиту. Взвыл, затрепыхался, будто карась на сковородке, и скатился на пол под дружный звон кастрюль и бачков.

Медведь, тихонько рыча, отправлял в пасть кусок за куском…

Кузьмич вытащил на улицу щенка Чомбе и стал науськивать его на зверя. Но щенок задрожал пуще

безоружен — значит, не опасен, он лакомился свежей говядиной, предназначенной на обед.

Когда Кузьмич уже совсем вышел из себя и готов был кинуться на медведя с кулаками, из балка выскочила лаборантка Надя с ковшиком воды. Сообразив, в чем дело, Кузьмич пулей влетел в женский балок, вырвал горячий титан и мигом назад. Тетя Вера, руками прикрыв грудь, смотрела вслед мастеру и шептала бледными губами:

— Спятил, что ли?.. Осподи, осподи, спятил!.. Лает опять!

Но Кузьмич опоздал: медведь с воем мчался к лесу.

«Вот это девушка! — с уважением подумал Микуль. — Настоящая жена охотника!»

— Ошпарила?! Молодец! — радостно завопил Кузьмич. — Вот молодчина, золото, а не лаборантка!

— Где Жора? — прервала его Надя.

Они молча ринулись в кухню: у плиты, гремя посудой, корчился повар.

— Ай, Жорочка, живой! — обрадовался мастер.

— Душа нэ живой, зад нэ живой! — простонал доблестный повар.

— В зад укусил? — побледнел мастер.

— Нэ, нэ кусал!

— Кажется, он обжегся! — заметила девушка.

Они взяли повара под руки и повели в балок.

Тут прибежала вахта, работавшая в ночную смену. Встали рабочие, поднятые суматохой. Увидев повара, все оживились:

— Ура, ребята, вот он, живой!

— Раз живой, будет завтрак!

— Мишку зря упустили, шашлычок бы…

С повара сняли штаны и уложили на полку, Кузьмич, смазывая его ожоги, пробормотал:

— Слава богу, легко отделался!

Жора неожиданно завозился и вскричал:

— Бруки, бруки… Новые бруки!

— Радуйся, голова на месте! — проворчал мастер. — Медведь из тебя шашлык чуть не сделал, а ты — брюки, брюки…