В ожидании первого снега

Один Ракович сидел безучастно за столом в обществе бутылок. Печальные глаза, не мигая, смотрели в одну точку на скатерти.

Микулю ужасно захотелось спать. Он приткнулся к стенке и тут же провалился в черную пропасть.

…Очнулся в общежитии от влажного утреннего воздуха, ворвавшегося в открытые двери — кто-то вышел. В комнате был только Ракович.

— Ребята где? — спросил Микуль.

— Здесь где-то.

— Голова-то как?

— Я же почти не пил. И тебе не советую. Вчера лихо опрокидывал.

— Сам-то ведь тоже…

— Меру знаю, да и неудобно отказываться.

— Деньгу копишь?..

Глаза Раковича жестко блеснули, и, помедлив, он тяжело, но спокойно выдохнул:

— Да, коплю…

Наступила неловкая пауза. Микуль пожалел, что ввязался в этот разговор. А Ракович внимательно разглядывал его, будто впервые увидел. Потом отвел глаза и заговорил, тяжело отвешивая слова:

— Чужие слова повторяешь. Да, коплю. Мне много надо. — Голос дизелиста зазвенел на пределе. В комнате стало жарко. — Но я ненавижу деньги!..

Ракович замолчал, словно споткнулся, как-то сник, надломился. И когда совсем успокоился, начал глухим голосом:

— В армии служил, в южных краях. Все шло нормально, уже домой собирался в Белоруссию, а тут… ну, знаешь, девчонку встретил… Мать там ждет… Девчонка-то тоже вроде любит. А отец ее ни в какую. Вернее, отчим. Говорит, за такого-то?! Одни казенные штаны, да какой он мужчина? А у меня на самом деле ничего, кроме казенных штанов да хатки в деревне. Выходит, будто бы и не человек уже. Ну, я ему руки свои показываю, вот, мол, мое богатство. А он… Руки, говорит, в наше время ни при чем, если башка неважно варит. Вот положи мне, говорит, столько-то, тогда я увижу, что ты за человек. И даже предлагал устроить в одно место: мол, быстро и наверняка. Но тут такое зло взяло меня! Такое зло… И я решил ему доказать: если есть крепкие руки, ты еще не последний человек, не пешка. Глупо, может быть, все получилось, но иначе я не мог. Махнул сразу сюда, третий год работаю. Как три будет — уеду.

— Сбежал бы с ней! — воскликнул Микуль. — В тайге ищи не ищи, все равно не найдешь! Я знаю такие места, где не ходила нога не только человека — медведя нога не ходила. Надо ружье, собаку, избушку…

— Я что… да она… видишь ли, все же родитель, вырастил.

— Письма-то хоть пишет?

— Как же, я только затем и летаю на выходные, чтоб на почту сходить.

— А после… потом куда? В тайге останешься?

— Не знаю, куда она захочет… А я тут к ребятам привык. Не смотри — пьют, это они от безделья. Прилетели на отдых, а сунуться некуда. Клуба нет, фильмов нет, танцы и то раз в неделю. А ребята молодые, кровь играет, развлечься надо, вот и убивают время. — Ракович посмотрел на часы. — Заболтались мы с тобой, шестой час, давай-ка вздремнем еще чуточку.

Когда Микуль проснулся, в комнате никого не было. Во всем теле тошнотворная противная слабость. Хотел пойти пешком в Ингу-Ягун, но не решился. Какими глазами смотреть на земляков? Помятое лицо, мутные глаза, водочный перегар. Что сказать матери? Что делать с сестренками, которые непременно повиснут на нем? Нет, лучше в другой раз…

Сходил на почту, отправил матери деньги. Вернувшись, снова лег: делать-то нечего. Задумался о вчерашнем дне. На буровой эти парни могут работать всем на зависть — не нужно подгонять! А на базе, что, каждый сам по себе? Никому ни до кого дела нет? Нет, не может так быть, не должно. На такой отдых лучше вообще не летать — на буровой, в тайге веселее.

…Прилетели на буровую через три дня, утром.

Встречи с Надей Микуль избегал. Очень ему не хотелось попадаться ей на глаза.

В сосновом бору около буровой было чисто и свежо. Очень свежо и чисто.

9

В ночную смену, когда идет бурение и занят лишь один бурильщик, иногда можно выкроить несколько свободных минут и как следует перекурить.

Гриша убежал к насосам, Ракович копался у дизелей, остальные курили. Помазок Березовский зевнул со скучающим видом, покосился на Микуля и небрежно сказал:

— А охотник-то наш не промах, всех в дураках оставил — вон какую деваху заграбастал, а!

— А ты что, завидуешь? Сам не прочь?.. — поддел его Костик.

— Это я-то? — удивился Березовский. — Нужны они мне — обижаться-то из-за них. Да и не люблю я цацкаться с бабами. Я люблю, чтоб быстро, чтоб раз — и все ясно!

— Ду-урак ты, Береза! — возмутился Костик.

— Не думай, что ты первый, — Березовский повернулся к Микулю. — Тут бывали и побойчее тебя. Она такая же, как…

У Микуля вскинулась рука. Березовский поперхнулся, мгновение стоял истуканом, ошарашенный ударом.

Костик замер с открытым ртом.

Противники, сплетясь, уже катались по грязным мосткам. Теперь Костик бегал вокруг них, пытаясь разнять, и во всю глотку орал:

— Гриша, помоги! Гриш!..

Вместо Гриши прибежал Ракович, играючи растащил парней. Оглядывая их перепачканные лица, спросил:

— Руки чешутся?

— Продрогли, решили погреться, петухи? — ворчал подошедший Гриша. — Я вас погрею — марш по местам!

После смены Алексей Иванович подозвал Микуля:

— Кулаки, брат, не дело, никогда у нас такого не было и, думаю, не будет больше. Березовского не слушай — не со зла, больше от скуки мозолит язык. Слова всегда сильнее.

Микуль молча выслушал бурильщика. Да, на охоте проще.

Спустя несколько дней Березовский сказал с напускной грубостью:

— Ты… ну, забудь этот случай. Считал, просто играешь, несерьезно с ней. Да и характер у меня дрянь — прилипчивый какой-то.

Микуль подумал, что тут не обошлось без Алексея Ивановича.

Теперь он часто думал о Наде, и от этих мыслей голова шла кругом. Отчего это мысли бегут к ней? Почему она одна идет на ум? В Ингу-Ягуне тоже много девушек из древних охотничьих родов, но ни одна не заставила сильнее заботиться сердце охотника. Может быть, просто был слишком занят? А вот эта Надя… Она и похожа на ингу-ягунскую девушку — немногословная, проворная в работе и не похожа — у нее много дум в голове. И думы все крепкие, основательные: вот захотела стать геологом, значит, станет геологом. Ничего ей не мешает, все она может: женщина, а сильная. Он же, Микуль, никак с собой совладать не может: с одной стороны, чистая тайга, тихий Ингу-Ягун, сестры, мать и бабушка, с другой черная вода, загадочная лаборантка Надя, любимый учитель Александр Анатольевич. Каждая сторона тянет к себе — куда же деваться охотнику? Опять же старики охотники в Ингу-Ягуне: придешь раньше времени с буровой — засмеют, и пойдет молва о Микуле как об охотнике несерьезном, у которого «слово некрепкое». В селении не любят таких людей. Вот если вернется к первозимью, все рады будут, никто не осудит — человек вернулся на свои угодья, где уже «поспел» и зверь, и птица… Да, хорошо Наде — у нее мысли не разбегаются, по одной тропе с геологами идут.

Но теперь он видел в ее глазах не только весь мир, но и себя. Это много для Микуля значило — увидеть себя в глазах любимой девушки.

Скоро Микуль сделал еще одну оплошность, как он считал, чуть ли не преступление. Все началось с нового бурильщика Уханова. К новичкам всегда приглядываются — что за человек, чем дышит? А Уханов понравился всем. Правда, буровую он не оглядывал с любопытством — сразу видно, бурильщик бывалый. Не привлек его внимания и могучий сосновый бор, на который засматривались все, впервые прилетавшие на эту скважину. Не заметил он и речушки с березками. Возможно, глаза его наткнулись на это, но в них все отразилось как в холодном стекле запотевшего зеркала. Только на вышке задержался его равнодушный взгляд. Сонные серые глазки оживились, остро блеснули, словно наткнулись не на мазутную вышку, а на волшебное дерево с необыкновенными плодами.

— Два года работал бурильщиком, а всего мне двадцать три! — сказал он Кузьмичу.

«На подъем вроде бы скорый, — с удовлетворением отметил мастер, всматриваясь в его маленькое костлявое личико, покрытое едва заметной сеточкой нервных морщин. — Только вот… Всего двадцать три, а посмотришь — старик».

— Отдохни, а с четырех на работу, там опытный бурильщик, пройдешь испытание.

— В главке меня приняли, а не в экспедиции! — с нажимом на первое слово начал Уханов. — Могу сразу!

— Насколько я знаю, в главке нет буровых, — спокойно заметил Кузьмич. — Может быть, сейчас поставили во дворе или где?

— Ладно, уговорил! — поморщился Уханов. — Я к слову сказал, зачем, подумал, время убивать на испытание.

Оказался он парнем общительным, веселым в меру. Быстро сошелся со всеми, знал множество анекдотов, умел их рассказывать. А в таежной глуши особый спрос на хорошего собеседника.

— Дружочек! — фамильярно, подстраиваясь под его тон, спросил Березовский. — Скажи, как это ты променял теплые края на холодные? Что, так сказать, побудило на столь благородный поступок?

— Зависть к тебе! — рассмеялся Уханов. — Ты тут деньги лопатой гребешь и ордена получаешь! Не много ли одному-то?

— Перепадает кое-что, но тебе этого будет мало. Больше ничем не интересуешься?!

— Вот те крест! — воскликнул Уханов. — Думаешь, за туманом приехал? Прошли те времена, давно прошли!

— Кто тебя знает, может, говоришь одно, думаешь другое. Может, подвиг совершить. Трудовой или еще какой…

— Насчет трудового я не против! — откликнулся новичок. — До работы я дюже злой.

— А дома, что, плохо? — спросил Микуль. — Хорошая работа, я думаю, везде ценится!

— У нас там жмут нефтяников. Вкалываешь, аж весь в мыле — получишь прилично. А на следующий месяц, смотришь, увеличили норму, расценки не те. Пуще прежнего надо вкалывать, чтобы прилично вышло. Оборудование то же самое, старое, производительность не повысишь. Потом уж мы умнее стали — давали столько, сколько надо, чтоб, значит, не срезали. Тут ведь нет такого?

— Что твое, то твое.

— Выходит, и вы не туманы тут ловите! — Уханов обвел всех торжествующим взглядом. — А я-то думал: романтики тут все. Батеньки, кричу, куда я попал?! А строители как? Я братана привез, плотником устроил.

— Не прогадал, — ответил Костик.

Вечером, раздеваясь, Костик вспомнил новичка:

— Складно врет, приятно послушать!

— Мало ли что он болтает! — усмехнулся Алексей Иванович. — Лишь бы дело свое знал. А будет неплохим бурильщиком — хватка есть. Суетлив, так то по молодости, со временем пройдет.

— Дергает туда-сюда, как на пожаре! — заметил Микуль.

— Хочешь, чтобы сразу ровно заработал? — заметил старый бурильщик. — Такого не бывает, опыт со временем приходит, когда руку набиваешь. Когда-нибудь он поймет — от спокойной работы толку больше, чем от спешной. Вот тогда станет настоящим бурильщиком. На словах это не объяснишь. Спешка ведь тоже бывает разная. Когда человек один делает — одно дело. А когда все зависит от многих людей — надо обмозговать, что к чему, как все лучше устроить.

— А как же вы?

— Что я? Думаете, в рубашке родился? Если двадцать лет держишь ручку тормоза — к чему-то должен прийти. Хочешь не хочешь! Так ведь?

— Байщик он первого сорта! — сказал Березовский. — Только психованный, орет почем зря!

— Но хватка бурильщика у него есть, это главное. А что орет, так все мы не ангелы!

— Я ангел, — сказал Костик. — Иногда летаю во сне!

— Спи, ангел, — улыбнулся Алексей Иванович, укладываясь спать. — Може, ангелына приснится! Или рано тебе такие сны?

— Приснится, я тебя на помощь позову, Алексей Иванович! — засмеялся Костик.

— Куда меня, старика! Вон молодые есть — Гришу или Микуля! — сказал бурильщик. — Спи!

А из соседнего балка доносился хохот — это Уханов развлекал свою вахту.

Новый бурильщик ничего плохого не сделал Микулю, а не лежала к нему душа. Он напоминал таежного зверька норку, шустрого, смышленого, но притронься — откусит палец. Может быть, причиной неприязни послужило ружье Уханова. Микуль считал, что в тайге имеет право ходить с ружьем только охотник, потому что охота его кормит и поит. А тут Уханов извлек из рюкзака разобранную одностволку и пачки патронов. Старательно, как бывалый охотник, почистил и собрал ружье, пояснил: у кореша в поселке перехватил на всякий случай. Кричу, в тайгу еду, как без оружия, ну, он и уступил до осени. Буровики пустили ружье по рукам, рассматривали, словно никогда не видывали такую диковинку.

— Не сезон ведь, зачем тебе ружье? — спросил Алексей Иванович.

— Как зачем? — удивился Уханов. — Тайга все же, я слышал, зверей тут полно, сами под пули прут!

— Не летом же…

— Вы все тут в меховых шапках, небось, щеголяете зимой! — воскликнул новый бурильщик. — В ондатровых! выдровых! лисьих! А я, значит, жди! Непременно к зиме шапку справлю!

— Жалко, Гришиных жучек на базу отвезли, — вздохнул Микуль. — Если бы они были тут, тогда бы точно шкуру добыл!

— Что такое?! Почему так?! — заволновался Уханов. — Ружье паршивое?!

— Удачи не принесет. Загляни в ствол — увидишь! — нехотя сказал Микуль и медленно вышел из балка.

Уханов озадаченно заглянул в ствол, повертел ружье, пробормотал:

— Ствол, что ль, кривой?!

Буровики снова осмотрели ружье и заспорили: одни говорили, что ствол и вправду кривой, видно, погнул его Уханов в рюкзаке, другие, наоборот, уверяли, что ружье в порядке.

— Ружье-то держал в руках? — интересовался Березовский. — Может, первый раз видишь?!

— В армии я на «отлично» стрелял, из автомата, конечно! — серьезно ответил Уханов и тут же предположил. — Аль кореш подшутил, специально подсунул, а?

— Это точно. Ты, наверно, не пообещал ему шапку!

— Наш охотник Микуль собаку на этих ружьях съел, раз сказал — значит, не будет удачи!

— Это мы еще посмотрим! — пообещал Уханов. — Все в нашей власти — и удача тоже!