Последний шедевр Сальвадора Дали

– Ну, конечно же там будет «Галарина»! Я начал ее в сорок пятом, как и «…Леду», и писал три года по три часа в день. Я назвал ее так потому, что Гала к этому времени стала для меня Форнариной Рафаэля. Раньше я писал Гала с двумя бараньими отбивными на плечах, что намекало на мое желание проглотить ее. Но в «Галарине» она заняла высшую ступень пьедестала и превратилась в корзинку с хлебом.

– В корзинку с хлебом? – в недоумении повторила Анна. – Но там нет корзинки с хлебом.

Ну вот, она уже спорит с мастером. Совсем сбрендила!

– Как это нет?! Как это нет?! – Дали легко поднялся с места и теперь нависал над сидящей Анной, гневно подрагивая усами.

– Но там только Гала! – Дальше девушка говорить не решилась. Упоминать вслух одну обнаженную грудь, выпущенную из-под блузки, ей было стыдно.

Зато художник ничего не стыдился:

– И они еще зовут меня сумасшедшим, когда не видят явного! Скрещенные руки Гала – переплетенные прутья корзины, а ее грудь – горбушка. Разве это не очевидно?

– О! – только и смогла произнести Анна.

– Ладно, хватит о «Зале Сокровищ». А то тебе потом будет не интересно приходить в музей. – Художник вынул из кармана часы и присвистнул:

– Почти четыре. Это мы уже три часа без какой-либо пищи. Нет, это никуда не годится. А я еще удивляюсь, откуда этот упадок сил. Чтобы Дали по своей воле прекратил разговор о Театре-музее – это неслыханно. Все дело в голоде. Посмотри, на той стороне вроде приличное кафе. Я бы позволил себе чуррос.

– О! – Красноречие снова покинуло девушку. Она думала о том, что давно пора распрощаться и спешить на поезд, но как это сделать, чтобы не нанести смертельной обиды?

– У них наверняка есть телефон. Позвоним, справимся о ситуации.

– О! – Теперь восклицание приобрело оттенок благодарности.

Художник бросил на спутницу хмурый взгляд, Анна прикусила губу: «Разокалась, как клуша какая-то».

– Поднимай мольберт и пойдем! – Дали направился к кафе и, дойдя до витрины, остановился, с интересом разглядывая крендели, пончики, торты, печенюшки, конфеты и другие сладости, выставленные за стеклом.

– Как думаешь, – спросил он подошедшую Анну, – есть у них чуррос?

– Надеюсь, – вежливо откликнулась она, радуясь тому, что избавилась от дурацкого «О».

– «Надеюсь», – передразнил художник. – Я бы на твоем месте не разбрасывался этим словом. В нем столько высокого смысла, что произносить его всуе неприемлемо. Надежда – это то, что держит нас на плаву. Только надежда и хранила меня в Америке. Надежда на возвращение.

Глава 5

«Я разделался со своим прошлым так же, как змея сбрасывает старую кожу».

– Добрый день! – Юноша за прилавком приветливо обернулся к клиентам и остолбенел.

– Предполагаю, у вас есть чуррос, – надменно произнес Дали, делая вид, что не замечает, какое впечатление на бедолагу произвело его внезапное появление.

– Да-да. – Молодой человек с трудом разлепил губы. – Конечно, есть.

– Что ж, в таком случае день действительно добрый. Хотя мое утро добрым никак не назовешь.

Художник подошел к прилавку и, перегнувшись через него, произнес шепотом:

– Они требуют оригиналы картин.

– Они? – Юноша покосился на Анну. Она за спиной Дали закатила глаза.

– Бюрократы из Мадрида.

– О! – Протянул молодой человек, не зная, как реагировать, и Анна прыснула, не сдержавшись.

– Ты находишь это смешным? – Лицо художника исказилось от гнева.

– Я нахожу смешным его. – Расхрабрившаяся девушка показала на продавца.

– О! – Теперь этот возглас принадлежал маэстро. Анна поймала свое отражение в блестящем кофейнике на барной стойке и заметила, что лицо ее сияет, глаза горят, губы растянуты в улыбке. Давно уже не было ей так легко и радостно. «Спасибо! Спасибо, сеньор Дали!»

– Подайте-ка мне телефон, друг мой, и усадите за столик эту юную сеньориту! – Художник вновь обрел светскую учтивость, и, польщенный галантным обращением, паренек поспешил выполнить его указания.

Пока Анна размышляла над сложным выбором между пончиком и миндальным печеньем, известный каталонец тихо разговаривал по телефону. К столику он подошел в состоянии крайней задумчивости и молча опустился на стул. Официант тут же подскочил принять заказ:

– Чуррос и кофе, сеньор?

– Что? – Дали, казалось, не расслышал. – Ах, нет, никакого кофе. Кофе – это ее удел. – Он мотнул головой в сторону Анны. – У вас есть вишневый компот?

– Нет, сеньор. – Если бы молодой человек мог, он бы провалился сквозь землю.

– Что ж, тогда просто воды, – медленно проговорил художник, не выходя из образа меланхолика.

– Вам? – Юноша подобострастно повернулся к девушке. А как еще обращаться с той, что пришла в сопровождении столь именитого франта. Анне даже стало жаль его, но гораздо больше душевных терзаний официанта ее волновали терзания художника. Она поспешила сделать заказ, ограничившись кофе, и спросила, стараясь не показаться слишком назойливой:

– Что-то случилось?

– Не то чтобы… – Художник отозвался вяло и неохотно. Но он не сказал: «Ничего», а значит, оставлял возможность для дальнейших расспросов. Анна вдруг испугалась:

– Это у меня, да? Что-то с папой?

Дали покачал головой.

– С мамой?!

– Ах, – он поморщился, – ну, при чем здесь твоя семья?! – Он выдержал многозначительную страдальческую паузу и признался: – Она грустит, – Дали отвернулся к окну и отрешенно уставился на улицу.

Девушка поняла, что речь идет о Гала, и теперь не знала, как продолжить разговор. Художник продолжил сам:

– Когда ей грустно, я делаюсь сам не свой. Мы, как близнецы, понимаешь? Если одному плохо, другому никак не может быть хорошо.

– Наверное, это оттого, что от вас требуют оригиналы, – предположила Анна. – Если вы перестанете переживать из-за этого и поймете, что для публики оригиналы ценнее копий, вашей жене тут же станет легче.

– Ты находишь? – Дали теперь с неприкрытым сомнением смотрел на девушку.

– Да.

– Не зна-а-аю, – протянул он. – Даже не представляю, что теперь сможет поднять мне настроение. – Он снова отвернулся к окну и стал похож на капризного ребенка. А капризы ребенка поощрять нежелательно. Анна позволила себе вольность:

– Возможно, это сделают чуррос, – заявила она не без тени нахальства, которое подчас просыпается даже в скромных молодых особах. И это сработало.

– Да, пора бы уже им появиться.

Сладости не заставили себя ждать. Уже через минуту Анна отхлебывала обжигающий кофе, а художник с наслаждением жевал сахарные палочки. Девушка помнила, что нельзя отвлекать Дали во время еды, но навязчивый вопрос не давал ей покоя.

– Вы обещали узнать, как там мои, – решилась напомнить она.

Конечно же художник сначала до конца разделался со своей порцией и только потом соизволил ответить. Но ничего конкретного:

– Ну да, обещал…

Он демонстративно отвернулся к окну, собираясь снова погрузиться в свою меланхолию.

«Ну вот и все. У гения изменилось настроение, и простым смертным его не понять. Я лично совсем не понимаю, как можно в одно мгновение забыть об окружающих людях и так убиваться лишь от того, что кому-то там всего-навсего грустно. Какая печаль! Живет себе, не зная горя. Муж поставил ее на пьедестал, подарил замок, сделал ее имя достоянием всего мира, а ей, видите ли, грустно, и она портит ему настроение. И ведь наверняка она знает, какой эффект на Дали произведет ее жалоба. И все равно жалуется. Нет, если когда-то мужчина будет так слепо обожать меня, как Дали свою Галу, я никогда не стану с ним так обращаться. Ведь это бесчеловечно и неблагодарно. И вообще, что такого удивительного в этой русской, что она с такой легкостью влюбляла в себя гениев? В Испании полно женщин гораздо более симпатичных, а уж во Франции наверняка и подавно. Хотя какое мне до этого дело? Это их отношения. Наверное, им так хорошо обоим. А вот мне плохо. Непонятно, что я здесь делаю до сих пор. Давно пора уйти. Тем более сейчас он этого даже не заметит».

Анна решительно отодвинула чашку с так и не допитым кофе, подняла мольберт и направилась к выходу. Она надеялась, что ее остановят. Но ни взгляда, ни окрика. Уже распахнув дверь, она все-таки обернулась: Дали напоминал одну из своих инсталляций. Его тело застыло в неестественной позе: шея выгнута в сторону до предела, пальцы согнуты так, будто пытаются удержать нечто невидимое, грудь подалась вперед, словно ее обладатель намерен вскочить и бежать куда-то. Но нет, он сидит недвижим, погружен в свои мысли, и нет ему дела ни до кого в целом мире. Одна Гала. Ее чаяния, ее страдания, которые вызывают в нем чувства, несопоставимые по силе с гневом и разочарованием от решения мадридских чиновников. Что ж, разве кто-либо в силах заставить человека перестать есть себя поедом, если ему доставляет удовольствие это занятие?

Девушка вышла на улицу. Она шла к вокзалу, вдыхая чарующий аромат цветущего миндаля. Деревья, окутанные розовато-белым облаком пушистых цветов, встречались повсюду. Анне вспомнилась картина Ван Гога[21]. Он написал ее после известия о рождении племянника. Миндаль стал для него своеобразным символом начала новой жизни. Вот и Анна шагает к своей новой жизни, сопровождаемая этим душистым ароматом, который обволакивает ее и шепчет: «Все будет хорошо». Она теперь одна у родителей – единственная опора. Вот уедет, что они будут делать? Шитьем мать много не заработает, пенсии отца едва хватает на самые необходимые лекарства. Бедность. Еще большая бедность и нищета. Не то что у некоторых. Стоп! О чем это она? Завидовать решила? Конечно, сложно удержаться от этого чувства, когда твоя семья столько лет еле-еле сводит концы с концами, а кто-то рядом рассуждает об открытии своего Театра-музея. Но разве он не заслужил всего, что имеет? Он посвятил этому всю жизнь и неустанно работал и над каждым штрихом своих произведений, и над каждым штрихом произведения природы, которое зовется Сальвадор Дали. У каждого свой путь. Дали заботится о Гала, а Анна должна позаботиться о своей семье. Они без нее не справятся. Здоровье матери подорвано уходом за Алехандро, никто не возьмет на фабрику сутулую сорокалетнюю женщину, не способную выполнять установленных норм. Да и какая фабрика? Как сможет она уходить на целый день, если отцу нужен уход. О найме сиделки при таких заработках и мечтать невозможно. И о чем Анна только думала, когда собиралась в Мадрид? Неужели она сможет спокойно учиться, понимая, что ее родители прозябают в непроглядном мраке и нищете? Это такие, как Дали, могут себе позволить думать лишь о своей обожаемой персоне. Забыть о родственниках, забыть о любимой стране и бежать в Америку, спасая свою жизнь и свое искусство. А потом с гордым видом рассуждать о том, что совершил подвиг, сохранив миру Дали. Уж как-нибудь не перевернулся бы мир без горящих жирафов, растекающихся часов и растиражированной во всех ипостасях обнаженной Галы.

Девушка остановилась у табло с расписанием электричек. Смотрела на буквы и цифры, не разбирая ни времени, ни направления. Кого она обманывает? Перевернулся бы мир! Еще как перевернулся. Во всяком случае, ее мир точно опустел бы. Наверное, без странных животных, неправдоподобных циферблатов и голых грудей она бы обошлась, но вот без сегодняшней встречи… Как теперь предположить, что ее не было? Жаль, что так бестолково закончилась, но это и не важно. Главное, что это самое чудесное, что случалось в ее жизни. И кто знает, произойдет ли когда-нибудь что-то более значительное и более волнующее, чем этот случайный разговор? Ведь это именно то, чем сможет гордиться не только она, но и ее дети, и, возможно, даже внуки. Господи, знакомство с гением, которое она самолично так бездарно прервала! Вот станет она вспоминать, станет рассказывать, как все было. Ее будут спрашивать: «А дальше? А потом? А он? А ты?» И что она скажет? Он начал меня раздражать своим беспокойством о любимой женщине и я сбежала? Хорошенькое оправдание! Вместо того чтобы сидеть и впитывать каждый меланхоличный вдох, ловить каждый страдальческий взгляд, учиться искусству поклоняться и принадлежать безвозвратно, она, видите ли, не выдержала и сбежала. Гордость ее обуяла. Ах, гений позволил себе уйти в свои переживания, вздумал забыть о девушке, с которой познакомился пару часов назад и которую вряд ли когда-то увидит вновь. Мастер решил страдать, а она даже не попыталась сочувствовать. Что это за горе-художник, у которого нет ни толики терпения?! Хотя терпения Анне, конечно, не занимать. Но это другое терпение – «лошадиное». Тянет свою ношу тихо и не смеет ни копытом взбрыкнуть, ни звука издать. Долго тянет, до тех пор пока поклажа не станет совсем уж невыносимой. Если не задевать ее чувств, она бы ни за что не бросила воз, каким бы тяжелым он ни был. Вот и вчера. Если бы мать не начала обвинять Анну, приписывать ей несуществующую радость от смерти братика, девушка и не вспомнила бы о неоконченном рисунке. Она бы и мечтать себе не позволила о другой жизни. Надо работать, надо ухаживать за отцом. Просто надо – и никаких хочу. Гениального художника из нее все равно не получится, а посредственностей миру не занимать. И незачем украшать сей список своей скромной персоной.

Анна отошла от расписания, так ничего и не прочитав. Погруженная в собственные мысли, притулилась на перронной скамье под палящим солнцем, не замечая зноя, который согнал всех остальных пассажиров в здание вокзала. Они пьют кофе, приветствуют друг друга, громко обсуждают погоду и тихо, едва слышно, правление Франко. Им нет никакого дела до одинокой девчушки с мольбертом, что сидит на жаре и размазывает по щекам слезы маленьким кулачком, испачканным краской.

Девушка плакала беззвучно, будто и сама не замечала своих слез. Плечи не тряслись, нос оставался сухим, только широкие соленые ручейки бежали по щекам, а кончик языка машинально и осторожно слизывал их, не давая скатиться с подбородка на тонкую шею. Анна расплакалась вовсе не от того, что рассталась с Дали. Из хоровода мыслей неожиданно вырвалась одна и принялась назойливо сверлить мозг: «А так ли уж неправа была мама?» И как ни хотелось Анне заткнуть уши руками или отрицательно мотнуть головой, в голове упорно стучало: «Права. Права. Права». Да, она никогда не жаловалась на свою судьбу, просто, не задумываясь, тянула лямку, потому что иного выхода не было. Кто еще, если не она? Да, обидно. Да, возможно, несправедливо. Жизнь сложилась так, как сложилась. И вины маленького брата или родителей в этом нет никакой. В конце концов, ей гораздо легче, чем любому из них. Она молодая, здоровая. У нее вся жизнь впереди. Но все-таки, все-таки иногда, совсем нечасто, можно даже сказать редко, очень редко предательское сочувствие к себе просачивалось ядовитым ручейком и нарушало свободное и спокойное течение ясных и чистых мыслей. Хотелось свободы, хотелось исполнения желаний, хотелось всего и сразу. И совсем, совсем не хотелось лающего кашля, мокрых пеленок и дурно пахнущих пролежней, усталого, с печатью вечной скорби материнского лица и постоянной, непролазной, нескончаемой, ставшей привычной и оттого еще более омерзительной нищеты. Анна плакала от одной только мысли, что не давала покоя: «Я – плохая дочь. Я – плохая сестра. Я – плохая, плохая, плохая». И казалось, нет в этом океане самобичевания ни одного островка надежды. И все же тот самый ручеек сомнения снова забился где-то глубоко, и в конце концов прорвалось наружу спасительное: «Или все-таки не такая плохая?» Разве не любила Анна свою семью? Разве воротило ее от тошнотворного лекарственного запаха квартиры? Разве заставляла ее беспомощность отца когда-то злиться или хотя бы раздражаться в душе? Вовсе нет. Ухаживать за ним было даже не обязанностью, а радостью. Ведь когда ты способен помочь близким и любимым – это счастье. А Алехандро? Разве были в ее жизни мгновения счастливее тех, когда малыш забирался к ней на колени, обнимал за шею и что-то жарко шептал сестре в самое ухо на своем непонятном малышовом языке. Она бы все отдала, чтобы вернуть эти мгновения, чтобы Алехандро жил. Нет-нет, облегчение и радость – совсем разные вещи. Она не может спорить, что с уходом братишки ей станет легче физически, но обвинять ее в том, что она радуется этой смерти, по меньшей мере несправедливо. Да и потом, любая моральная тяжесть намного хуже физического труда. А как быть с этой болью, которая, возможно, притупится со временем, но никогда до конца не исчезнет. Взять того же Дали. Он вообще не видел своего брата, но помнит об утрате всю жизнь и страдает. Конечно, он говорит, что сумел справиться со своей внутренней болью, но ведь это просто слова. А каково будет ей, когда она видела, чувствовала запах, прикасалась к коже, целовала, обнимала, ласкала, любила? Нет-нет, говорить, что она может испытывать радость от случившегося, жестоко и несправедливо. Да, именно так. Но разве можно обижаться на мать, потерявшую сына? Что, если от горя она просто потеряла рассудок? Кому-то надо тихо поплакать, уткнувшись в родное плечо. А кому-то крушить все подряд и злиться на мир. А сосредоточие мира для мамы сейчас и есть Анна. Нет, она не плохая сестра. Но плохая дочь и совершенно отвратительная католичка. Жестокая, немилосердная, эгоистичная. Домой! Домой! Вымаливать прощение и каяться. Как могла она оставить дом в такой момент?! Что там с расписанием? Когда электричка? Девушка поднялась со скамьи.

– Поезд через двадцать минут, но я бы на твоем месте повременил, – посоветовал за ее спиной уже хорошо знакомый голос.

Анна густо покраснела (Господи! Он пришел за ней! Невероятно!), но упрямо ответила, не оборачиваясь:

– Мне надо домой. Я не могу остаться дольше.

– Я бы пришел раньше, но пришлось задержаться в кафе в ожидании, когда мой посыльный решит все твои проблемы.

– Мои проблемы? – Анна повернулась к художнику. Дали смотрел на нее с видом человека, который сделал тебе невероятное одолжение, а ты – неблагодарный – не оценил его усилия должным образом.

– Я бы не стал тебе помогать, – продолжил художник, ничуть не тушуясь, – если бы не хотел, чтобы ты осталась. Видишь ли, Дали увлечен проектом. А когда Дали увлечен, ничто не должно ему мешать. Дали начал рассказывать и желает рассказ завершить. И никто не смеет ему в этом мешать.

Все это было смешно, неправдоподобно, даже в какой-то степени дико. Любой нормальный человек был бы просто обязан поставить этого напыщенного индюка на место. Но Анна была уверена, никто не решился бы. И она не решилась. Художник открыто говорил, что решил помочь ей каким-то образом не из сочувствия или доброты душевной, а лишь оттого, что в данный момент ему хотелось продолжить общение. И весь мир просто обязан был подождать.

Он стоял, опираясь на трость. Щеголеватый костюм, ничуть не помятый ни сидением на траве, ни хождением по жаре. Белоснежная рубашка без единого следа красного вина или вишневого компота. Тщательно завязанный галстук и лихо подкрученные, напомаженные усы. Напыщенный франт и ничего больше.

Ничего? Перед Анной словно возник альбом с иллюстрациями работ этого франта. Нет, «ничего» это совсем не о нем. Напыщенный франт и еще целый мир – вот подходящее описание. А разве можно отказаться от целого мира?

– Как? – все еще с некоторым сомнением спросила Анна. – Как вы решили мои проблемы?

Дали брезгливо поморщился, будто осознание того, что он кому-то помог, было ему неприятно:

– Попросил приятеля проведать твоих, узнать, как там и что.

Девушка молчала, ожидая продолжения. Художник постучал тростью по асфальту. Губы его все еще кривились в какой-то обиженной усмешке, но взгляд уже стал серьезным и сосредоточенным.

– Почему ты не сказала, что отец – инвалид?

Анна лишь развела руками:

– Вы не спрашивали.

– Допустим. Но ты меня тоже ни о чем не спрашивала.

– Разве вам интересно? – вырвалось у нее как-то само собой. Анна даже спохватиться не успела. Но в конце концов она имеет право спрашивать. Только что он не замечал ничего и никого вокруг, кроме надуманных страданий своей драгоценной Гала, а теперь придирается к тому, что почти незнакомая девушка не вывернула перед ним душу.

– Мне? – переспросил Дали, пристально взглянув на Анну, и покачал головой: – Честно говоря, не особенно. Но это совершенно меняет твои планы.

– Почему?

Все действо напоминало какой-то сюрреализм. Ну а на что еще может быть похож разговор с величайшим из сюрреалистов.

– Потому что ты совершенно на меня не похожа.

– Определенно нет, – кивнула Анна, не понимая, однако, к чему клонит художник.

– Я всегда ощущал себя гением. Я знал, что должен спасти себя для мира. Сохранить миру Дали – это, скажу тебе, поступок, не требующий оценки. Но есть слепцы, которые считают меня предателем. Которые уверены в том, что я обязан был остаться в Испании и сгореть вместе с Лоркой в огне фашизма. Им нет никакого дела до того, что вместе со мной погибло бы огромное количество нереализованных идей, ненаписанных полотен, несозданных афиш, иллюстраций, украшений. А мой театр? У мира не было бы моего театра. И они считают это справедливым. Но знаешь, мне нет до этих жалких людишек никакого дела. Им нет дела до мирового искусства, до искусства Дали, так с чего бы мне о них беспокоиться? Я принял правильное решение. Америка была единственным спасением, единственным выходом, единственным приютом для культуры, которую Гитлер собирался уничтожить.

Художник энергично кивнул, подтверждая свою правоту, и принял напыщенно торжественный вид.

– И вот, – заговорил он с видом концертмейстера, объявляющего выход известного артиста, – в августе сорокового Дали и Гала отплыли из Лиссабона к берегам Нью-Йорка. Они начали новую жизнь, покончив с прошлым раз и навсегда во имя будущего. А ты, – он взглянул на Анну с искренним сожалением, – ты так не сможешь. Ты другая.

«Ну, конечно! Я не гениальная, и мне незачем спасать себя для мира».

– Ты – добрая, – неожиданно признался Дали, и девушке показалось, что его губы даже дернулись в трогательной улыбке.

– Я?! – Она почувствовала, что снова краснеет.

– Забыть о своих желаниях и два года надрываться на заводе ради близких – это, знаешь, ли не по мне. Я бы давно сбежал и сейчас бродил бы по Прадо в раздумьях, в каком из залов будут лучше смотреться мои еще не написанные полотна.

– Откуда вы знаете? – Анна смотрела на художника в полном недоумении. За ее спиной остановилась электричка. Люди высыпали из здания вокзала, шумно заполнили вагоны. Поезд закрыл двери и отправился в сторону Жироны. Девушка ничего не заметила.

– Неужели ты думаешь, что за столько лет я еще не познакомился с маэстро Дали досконально? – Хитрый прищур глаз и фырканье в усы.

– Откуда вы знаете про меня?

– Ах, это… Твоя матушка все рассказала моему приятелю. Какая ты замечательная, душевная, милосердная. Столько лет жертвуешь собой, забыв обо всем. Лучшей дочери и желать нельзя. Такая драгоценная деточка. В общем, все то, что обычно поют родители о своих любимых отпрысках. Хотя откуда мне знать? У меня их, к счастью, нет.

Анна была совершенно сбита с толку. Вот как? Мама на нее не сердится? Она больше не считает Анну жестокой и неблагодарной? Не думает о ней плохо? Мама любит ее? Любит так же, как любила Алехандро? Нет, наверное, все-таки меньше, но все-таки любит. Неужели?! Неужели?!

– Ну что ты ревешь?! Разве это позволительно, чтобы девица стояла рядом с Дали и так беспардонно ревела. Ты меня позоришь! Стоим тут, как две сосны на утесе, под всеобщим обозрением!