В субботу вечером, в воскресенье утром

— Все в порядке, — сказал Джек. — Старший скоро в школу пойдет. Бренде полегче будет.

Этот хорошо, подумал Артур и не удержался от того, чтобы не высказаться вслух. После чего сделал большой глоток пива.

— Да, на себя останется побольше времени, — согласился Джек.

— Не пиво, а моча, — громко пожаловался Артур в надежде вовлечь любителей пошвырять дротики в какой-нибудь легкий разговор и отвести его подальше от Бренды и детей. Странно, подумалось ему, когда общаешься с человеком, с женой которого трахаешься, все время тянет говорить о ней. Впрочем, тут же пришло ему в голову, добрую половину разговора Джек берет на себя. Так что вину они делят поровну. Выходит, все же что-то ему известно, мрачно подумал Артур.

Игроки не проглотили заброшенный им крючок, и он остался один на один с Джеком, с плотной массой его серого вещества, и это начало его раздражать, так что он едва ли не пожалел, что не сел на один автобус с Брендой и не поехал к ней домой. Они заговорили о рыбалке, Артур заметил, что надеется на скорую оттепель: тогда в воскресенье утром можно будет сесть на велосипед и поехать в Котгрейв или в район Труэл-Бридж.

— Туда зря не прокатишься, — сказал он, — рыба клюет, словно толпа голодных черномазых. Сама норовит на крючок попасться. Стаями ходит. Я знаю местечко, где есть старые печи для обжига извести, там можно укрыться, если пойдет дождь.

Но Джек, в отличие от рыбы и подобно метателям дротиков, на крючок не попался. Да уж, точно, просто так его не разговоришь. Артур крикнул, чтобы принесли еще пару пинт, но, как выяснилось, чем больше Джек пьет, тем реже открывает рот, чтобы сказать что-нибудь.

— Эй, старина, да что это с тобой такое? — громко воскликнул Артур, перегибаясь через стол и похлопывая его по плечу, как часто делал на работе, когда Джек, наклонившись над скамейкой, натачивал чью-то дрель. — Чего захандрил? Вид у тебя такой, будто на уме что-то.

Вот это были явно верные слова, потому что Джек, впервые за весь вечер, улыбнулся, и с лица его мгновенно стерлось озабоченное выражение.

— Да нет, все нормально, — дружелюбно возразил он, а Артур подумал: что, интересно, сказал бы он и сделал, если признаться, как у них с Брендой на самом деле все складывается? И из дружбы, из ощущения товарищества едва не решил так и поступить. Но нет, тут же одернул он себя, это была бы отвратительная шутка, с товарищами так как раз не поступают. И ради чего — позабавиться?

К Джеку вернулось его обычное озабоченное выражение, словно он взвешивал возможные последствия какой-то неприятности — интересно, какой именно, подумал Артур, — а в следующую минуту спрашивал себя, а впрямь ли случилось что-то такое, может, ничего и не было.

Артуру захотелось пожать ему руку и во всем признаться и еще сказать, какой он, Джек, отличный, с его точки зрения, малый, какие у него хорошие мозги, и вообще все на месте, и как скверно видеть его переживающим из-за какой-то чепухи вроде этой, из-за того, что между ними встала женщина.

Но ничего этого он не сказал, а затеял разговор про футбол, и, допивая третью пинту, Джек уже разглагольствовал о том, что на будущий год «Ноттс» выйдет во вторую лигу. Все присутствующие в клубе также внесли в дискуссию свою крупицу знания, а где знаний не хватало, в ход шло воображение. Артуру сказать было почти нечего, и он заказал еще пару пинт, одну для себя, другую для Джека, довольный щедростью, с какой угощает мужа Бренды. При этом он не переставал повторять себе, какой Джек славный малый. Просто не повезло ему, что все так обернулось.

— У их центр-форварда самый сильный удар, и прицел точный, и плевать мне на то, что ты там несешь! — орал не на шутку разошедшийся Джек. Никогда еще Артур не видел его менее озабоченным.

— Пошел ты к черту, Джек! — орал в ответ бармен, тряся своим маленьким подбородком. — Ни за что им на тот год не пробиться.

— Точно, — поддержал его кто-то из метателей дротиков. — Пусть еще хоть десять лет носятся по полю, все равно ничего не выйдет, это я тебе точно говорю, Джек.

Все разгорячились, то и дело прикладываясь к кружкам и дружески переругиваясь, и каждый надеялся, что именно его предсказание окажется верным.

— Ты позабыл про трансфер из «Халла» на прошлой неделе, — говорил Джек, мастерски аргументируя свою позицию, меж тем как бармен протягивал ему через стол очередную пинту. Артур смотрел на него, довольный тем, что существуют определенные законы, не позволяющие заглядывать друг другу в голову, потому все так отлично и складывается.

— Да какая к черту разница, — стоял на своем бармен, — пусть хоть пятьдесят трансферов будет.

— А как насчет Уоррела и Джексона? Это тебе что, тоже без разницы?

Артур почти на слушал спорщиков, ему было хорошо от выпитого пива, он смутно вспоминал холодную землю в темном лесу, где несколько часов назад лежал с Брендой, а про футбол он все уже давно слышал.

Барабаня пальцами по кружке, на которой, решил он, можно бы сегодня закончить, Артур в то же время раздумывал, а не надраться ли как следует и свалиться по пути домой в кусты, и что Джеку просто не повезло. Или тебе прет карта, или нет. Он говорил себе, что надо ловить удачу за хвост, ковать железо, пока оно горячо. Бренда — классная женщина, и он от нее не откажется, пока все не раскроется, а что раскроется, так или иначе, он не сомневался.

Теперь, когда Джек забыл про свои заботы и увлекся футболом, у Артура стало легче на душе. Жизнь и впрямь казалась чудесной. Он надел пальто, готовясь уйти, попрощался со всеми, с Джеком в последнюю очередь. Но Джек забыл про него, он настолько погрузился в прекрасный и яростный спор, что почти не заметил, как Артур ушел.

Он вышел на крыльцо и, застегивая пальто, почувствовал, как морозный воздух щиплет кожу. Еще больше похолодало — хорошая погода для того, чтобы переварить несколько вылитых пинт, — но скоро распахнутся врата нового года, и тогда славно будет брать с собой Бренду в долгие прогулки по лесам и полям и проводить вдвоем тайные долгие вечера на теплом весеннем воздухе.

Под ногами скрипнули ступеньки, и Артур вышел на дорогу. Оглянувшись, он увидел, что все по-прежнему с воодушевлением спорят, размахивают руками, смеются, выпивают, и эхо их голосов плывет над зелеными газонами и теннисными кортами, постепенно растворяясь в холодном воздухе.

Оказавшись в неосвещенном месте, Артур не выдержал и громко загоготал. И этот звук тоже эхом разнесся вокруг, коснулся, кажется, просмоленной крыши клуба, потом соскользнул по скосу. Завтра вечером он увидится с Брендой. Он закурил и принялся насвистывать на ходу. От этой мысли ему сделалось хорошо.

Совершенно поглощенный ею, он, держась слишком близко к краю дороги, споткнулся о корень дерева, разразился проклятьями и выпрямился, потом засмеялся и продолжил путь.

Глава 4

Появился Роббо с жалованьем; он переходил от верстака к верстаку, от станка к станку, неся в руках длинную узкую коробку, набитую сотнями маленьких коричневых конвертов. Это был добрый час: Роббо улыбался, отпускал плоские шутки и вообще был совершенно не похож на того сурового, сосредоточенного мастера, что в иное время расхаживал по цеху, нащупывая в глубоком кармане своего комбинезона микрометр. Приводные ремни скрипели не так пронзительно и шкивы вращались не так быстро, как обычно, будто и сами ощущали приближение тишины и безделья выходных дней, и, хотя их назойливый шум все же не утихал, Артур воображал, будто слышит шелест шин автомобилей, проносящихся по Эддисон-роуд, и скрип груженых фур, выезжающих со двора расположенного невдалеке склада готовой продукции.

Остановив станок, он широкими мозолистыми ладонями сгреб с лотка железную стружку, запихал ее в деревянный ящик и утрамбовал башмаком — теперь дрезина увезет ее и сгрузит снаружи. Сам же принялся чистить станок — по-армейски, так, чтоб ни пылинки не осталось и чтоб блестел как новенький, — смахивая оставшуюся стружку, вытаскивая хлопчатобумажные волокна, застрявшие между станиной и бабкой. Налегая на станок всей своей долговязой фигурой, он тщательно протер питательную трубу, револьверную головку, ручки, но работал при этом не напрягаясь, насвистывал какую-то бойкую мелодию и думал о том, что происходит снаружи, об обеденном перерыве, о сверкающем солнце и о том, хватит ли у него сил остаться на небосклоне, когда в половине шестого прозвучит отбой. С того места, где он стоял, угадать было нельзя: маленькие окна, расположенные высоко на стене, покрылись копотью и почти не пропускают света.

— Эй ты там! — Роббо неожиданно вырос за его спиной. — Если уделишь мне минутку, получишь, что заработал.

Артур выпрямился и с насмешливой улыбкой вытер паклей руки.

— Не откажусь, мастер Роббо.

— Если бы отказался, был бы таким первым, — рассмеялся тот.

— Ну, и сколько на этой неделе накапало? — спросил Артур, хотя, как и любой сдельщик, прекрасно знал точное количество банкнот по одному фунту, лежавших в его конверте.

— Четырнадцать. — Роббо понизил голос. — Это больше, чем наладчики получают. В один прекрасный день меня прищучат за то, что я даю тебе так много зарабатывать.

В ответ на этот тонкий намек Артур сразу ощетинился и сердито проворчал:

— Да ничего с вами не будет, кому вы тут нужны.

— Когда я начинал здесь работать, — не унимался Роббо, — приносил домой в пятницу по семь фунтов и два пенса. А возьми тебя. Четырнадцать штук. Целое состояние.

— Да бросьте вы. В те дни пачку сигарет можно было купить за два пенса, а пинту эля за три. А сейчас посмотреть только, что эти гады делают. — Артур взял пакет с деньгами и прочитал: — Подоходный налог — два восемнадцать плюс еще теннер[6]. Это неправильно, я заработал эти деньги. И знаю, на что их потратить.

— Ну, компанию в этом ты винить не можешь, — возразил Роббо, закуривая сигарету. Для него рабочий день закончился, и он мог себе это позволить. — Не надо столько заграбастывать.

— Да ничего я не заграбастываю. Я зарабатываю. Все до последнего пенса. И вы это знаете.

Роббо действительно ценил тяжелый труд.

— Да я и не спорю. Просто не высовывайся. Мне не хотелось бы, чтобы все знали, сколько ты приносишь домой. Иначе мне все горло перегрызут, чтобы я накинул жалованье. И тогда, ты уж пойми меня, придется играть по-другому.

Он отошел, и Артур сунул конверт в карман комбинезона. Перемирие закончилось. Вражеского лазутчика больше не было рядом. Именно так Артур называл про себя Роббо — вслед за отцом. Хотя серьезных оснований для боевых действий, как в отцовские времена, больше не существовало, кое-какие, трудно объяснимые, однако же ощутимые причины для конфликта оставались, и вторая половина дня в пятницу была как раз тем временем, когда обе противоборствующие стороны, при посредничестве конвертов с жалованьем, выбрасывали белый флаг, когда фабричным рабочим вручалось доказательство их положения, каковое значительно выросло в своей рыночной цене с той поры, когда вышеупомянутая вражда носила более острый характер.

В половине шестого замигал сигнал, означающий окончание работы, и Артур влился в толпу, хлынувшую к фабричным воротам. Солнце светило слабо и тускло, задувал пронизывающий апрельский ветер. Артур бездумно шагал к дому и, поворачивая за угол, нагнал отца. Круглое щекастое лицо миссис Булл, ее приплюснутый нос, полные губы, короткие седеющие волосы представляли собой постоянную примету фабричного района, уродливую витрину, знакомую всем, кто проходил мимо. Она жила в одном из многоквартирных домов, почти рядом с фабрикой, и сейчас стояла в ожидании своего мужа-каменщика, чтобы выхватить, как полагал Артур, у него из рук конверт с деньгами, но в то же время проследить за фабричным людом — это занятие ей никогда не надоедало.

Артур с отцом прошли через посудомоечную в гостиную, где на потолке горела стосвечовая лампа. В небольшой комнате сидели пятеро. Артур снял пальто, занял за столом свое место, а Маргарет тем временем отодвинула стул от камина. Уильям стоял на коленях — пятилетний малыш в коротких штанишках и шапке с помпоном.

— Привет, дядя Артур, привет, дедуля! — завопил он при виде вошедших.

По поводу дня получки мать выставила на стол особое угощение — бекон с фасолью.

— Что это за месиво, Вера, — раздраженно заворчал Ситон, — между прочим, сегодня получка.

— Помолчал бы, старый бездельник. Каждый день на тебя горбачусь. Знаю, пока чашку чая не выпьешь, как черт злой. — На самом деле они и двумя словами нормально перемолвиться не могли, пока, даже не вымыв руки, не опорожнят двух чашек.

— Ладно, ладно, Вера, курочка моя, не надо злиться. — Он наклонился над тарелкой, тщательно поддевая вилкой фасолины.

Мать стояла у камина, следя за тем, как они едят, потом, поразмыслив несколько минут, подошла к столу и отрезала два толстых куска хлеба:

— Вот вам на закуску.

Маргарет сидела, задумавшись о чем-то, у огня, — молодая пышнотелая женщина двадцати девяти лет от роду. На коленях у нее ерзал Уильям, напевавший какую-то песенку, но замолчавший в попытке разгадать смысл громогласных высказываний Артура. Смирившись с тем, что расшифровке они не поддаются, он вернулся к песне, поглядывая время от времени в сторону стола, дабы убедиться, что ни Артур, ни дед не наступили случайно на его раскрашенный игрушечный вагон. Артур отнял мальчика у Маргарет, высоко поднял его и усадил к себе на колени.

— Ну что, маленький негодник, давай я рассажу тебе одну историю. — Он нарочно понизил тон. — Когда-то в давние времена… Сиди тихо, или ничего не узнаешь. Не суй пальцы мне в чашку. — Так вот, жил некогда в темном лесу, в огромном замке плохой человек. По стенам замка стекала вода, по углам, словно пуховое одеяло, висела паутина, окна скрипели, а на полу повсюду были доски-ловушки — не туда ступишь, и сразу провалишься…

— Хватит, Артур, — перебила его Маргарет, — так ты ребенка до смерти напугаешь.

— Ничего подобного, ему нравится, правда, старина?

Уильям не сводил с него глаз, ожидая продолжения.

— Так вот, человека этого звали Борисом Карловым. Это был чокнутый доктор, присматривавший за тысячами летучих мышей-вампиров, которые по ночам вцеплялись людям в горло, когда они шли по черному как смоль лесу и болотистым полям. Потому что, понимаешь ли, этот доктор, этот Борис, каждую ночь выпускал мышей на волю, а сам оставался в замке и слушал, как люди кричат от боли, когда на них налетают эти вампиры. А бывало, поднимался в башню и ужинал детьми, громко хохоча и показывая клыки. — Артур страшно забулькал горлом. — Но вот однажды вечером, когда он сидел у себя в лаборатории и перебирал склянки с засушенными головами, вдруг…

Уильям глядел на него широко открытыми глазами, лежавшие на столе ручонки сжимались и разжимались, пухлое личико побледнело, рот, по мере продолжения рассказа, открывался все шире.

— Короче… — В этот самый драматический момент повествования Артур вдруг резко откинулся назад, и все застыли, замолкли, как по команде, и повернулись к нему. — Короче, в гости к этому человеку пришел дьявол. Они были больше приятели, и, потолковав об убитых, о том, как избавиться от тел по шесть шиллингов за сотню…

Услышав про дьявола, Маргарет отвлеклась от своих мечтаний.

— Он подумает, что ты говоришь о его отце, — рыдающим голосом проговорила она, возвращая успокоившегося, судя по виду, Уильяма к себе на колени. — Ты до чертиков его напугал, правда, Билли?

— Что, опять на тебя наехал? — спросил Артур.

В комнате повисло напряженное молчание.

— Да это уж как водится. — В голосе матери прозвучали осуждение и ненависть. — Сегодня она у нас ночует, подальше от этой пьяной свиньи.

— Когда-нибудь я ему врежу, — пообещал Артур.

Да, не повезло, вышла замуж за типа, который не просыхает, да еще и рукам волю дает. Но ничего, он своего дождется. Надеюсь, в канаве сдохнет. Артур извлек из кармана комбинезона чистенький конверт с жалованьем и протянул три фунтовые банкноты матери.

— Моя доля, ма.

— Спасибо, сынок.

Уильям наблюдал за передачей банкнот, глазки у него разгорелись: он уже знал, что означают эти бумажки — сладости, автобусные билеты, пирожные, бесконечные поездки на Гусиную ярмарку. Вот они слегка липнут к ладони дяди, а вот переходят в руки бабушке. У него даже рот открылся при виде этих сокровищ, этого разворачивающегося перед его глазами пятничного действа, — ошеломительное количество денег, демонстрирующих за столом всю свою силу и могущество.

От Артура не укрылось его возбуждение.

— Нет, вы только посмотрите на этого маленького негодника, — сказал он. — Описаешься от такого зрелища. Ты бы присматривала за ним, сестренка, а то, глядишь, откроет газовый кран за какой-нибудь шиллинг.

— Да ни за что в жизни, — вскинулась Маргарет, — если только ты сам, балбес, не вобьешь ему в голову эту мысль.

Артур вытянул из конверта пятифунтовую банкноту. Уильям стоял у стола, прижимаясь носом к краю и теребя ручонками скатерть. Артур помахал бумажкой перед его носом.

— Вот тебе пятерка, Билли, сгоняй к Тейлору и купи себе пачку леденцов.

Уильям задрожал. Перед глазами у него закачались, поплыли разноцветные конфетки, полученные в обмен на смятый черно-белый клочок бумаги, точно такой же, какой нынче утром дала ему мать, велев заплатить первый взнос за стиральную машину. Он обежал глазами лица взрослых, потом медленно потянулся к ладони Артура, которая, как маятник, качалась у него над головой. Он попытался схватить банкноту, но промахнулся. Тогда, пока все смеялись над его неудачей, а Артур продолжал медленно водить у него перед носом деньгами, он вычислил в уме угол атаки.

Рука его поднялась и опустилась на манер поршня, он ухватил банкноту, кинулся к черному ходу, дернул щеколду, и не успел никто и глазом моргнуть, как мальчик уже мчался через двор, сжимая в ладони свои пять фунтов.

— Поделом тебе, — взвизгнула мать, держась рукой за сердце.

Артур выскочил наружу в погоне за ускользающим в результате собственного легкомыслия богатством. Нескольких шагов его длинных ног хватило, чтобы вплотную приблизиться к Уильяму, упрямо семенящему все еще в нескольких футах впереди в своих тесных штанишках.

— Билл! — завопил Артур. — А ну-ка немедленно вернись, негодник!

Весь дом у него за спиной грохнул от смеха.

— Отдай пятерку — и получишь теннер.

Уильям завернул за угол, выбежал в сгущающихся сумерках на улицу и, цокая ботинками с железными набойками по мостовой, пыхтя, как трактор-тягач, и еще сильнее сжимая в руках деньги, рванул к магазину.

Артур схватил его за пояс, поднял, расцеловал в обе щеки и взял из ослабевших пальцев банкноту.

— Ах ты, маленький разбойник, бежать с моей пятеркой! С моими трудовыми сладостями. Леденцов на пятерку! Боже милостивый! Да тебя бы наизнанку вывернуло, можешь быть уверен.

Своим детским умом Уильям с самого начала понимал, что это только игра, что вот так, запросто, пятерку не получишь и гору сладостей на нее не купишь. Так что он и не подумал заплакать, напротив, обхватил ручонками шею Артура, своего любимого богатого дяди, который вернулся из огромного мира, где люди работают, и выложил фунтовые банкноты на дразнящий своими пятничными запахами кухне. Артур донес племянника до лавки и протолкнулся к двери, где гомонили и играли дети, упоенные возможностью потратить деньги.

— Ну что, может, у Тейлора и вафли есть, как думаешь? Только смотрю, Билли, ты у нас раздулся немного. Тебя Маргарет чем кормит, пушечными ядрами, что ли? Право, целую тонну весишь. И от вафель ты легче не станешь, это я тебе точно говорю.

Шагнув через ступеньку, Артур внес толстяка Уильяма внутрь. Несколько женщин оплачивали недельные чеки. Наверняка ведь у всех дома есть телевизор, подумал Артур, и все равно по-прежнему берут продукты в кредит. Уильям медленно осматривал своими голубыми глазами полки с разнообразными банками, втягивая приплюснутым носиком поднимающиеся от прилавка восхитительные запахи мяты и ветчины.

— Сто ты мне купишь, дядя Ар?

— Если будешь хорошо себя вести, три банки карамели по пенни каждая. — Артур опустил мальчика на пол. Пятифунтовая банкнота вернулась в брючный карман, и теперь он рылся в мелочи, отыскивая монетки по пенсу. Уильям вцепился в карамель, засунул в карман шестипенсовик, Артур снова водрузил его на плечи, и они отправились домой.

Артур громко плескался в посудомоечной, густо намыливая грудь и лицо. Помывшись, прошлепал к огню обсушиться. Наверху он отшвырнул свой пропитанный машинным маслом комбинезон и в поисках подходящего костюма принялся перебирать вешалки, которые оберегала от пыли коричневая оберточная бумага. Несколько минут он простоял на холоде, запуская руки в карманы и поглаживая лацканы пиджаков, лаская свисающие с железной перекладины сокровища стоимостью в добрую сотню фунтов. Это было его богатство, и он не уставал повторять себе, что одежда — разумное вложение средств, потому что и чувствуешь себя от этого хорошо, и сама она хороша на вид. Артур перешел к другим вешалкам, поближе к окну, — туда, где были развешаны рубашки, натянул одну их них на пропотевшее нижнее белье, застегнулся, поджал губы и присвистнул, разом нарушив висевшую в комнате тишину.

Под мелко сеющим дождем он быстро шел к автобусной остановке. Чисто выбритый, модно одетый, с коротко подстриженными сверху и чрезмерно длинными снизу светлыми волосами, он весь источал запах свежего крема. Из-под полы пальто виднелись сужающиеся книзу аккуратно отглаженные брюки со стрелками, набегающие на блестящие туфли с квадратными носами. При своем высоком росте он из-за ежедневной работы у станка слегка сутулился, но сейчас, когда, немного наклонив голову и со стуком опуская подошвы на мокрую мостовую, пересекал дорогу, чтобы встать в очередь на автобус, все мысли о работе остались где-то в стороне.

Он сел сверху и закурил сигарету. Автобус медленно полз в горку. Артур передал деньги за билет. С соседнего сиденья потянуло вонью трубочного табака, и, отгоняя его, Артур оглушительно высморкался. Следовало бы вообще запретить курить трубки, подумал он. Трубочники представляют угрозу — и самим себе, и другим. Хотя, если гуляешь с женщиной, муж которой курит трубку, считай, что тебе повезло, потому что мужья, курящие трубки, — это раззявы из раззяв, их провести легче всего. Как это было с мужем Джойс пять лет назад. Знай себе пыхтят целыми днями, словно дети с соской во рту, и ни о чем и ни о ком не думают. Они слишком поглощены сами собой, чтобы заботиться о своих женах, и тут-то и появляются парни вроде Артура.

Он приехал на десять минут раньше и приготовился к долгому ожиданию, но Бренда уже стояла в тени какого-то бара. Они не виделись четыре дня, и для обоих часы, насыщенные самыми разными делами, тянулись страшно медленно. Из освещенного бара донесся стук кегельных шаров. Никогда не знаешь, рассуждал сам с собой Артур, в каком она придет настроении и в каком настроении буду я, после того как она развеселится и рассмеется. Он взял Бренду за руку, но она отдернула ее и угрюмо сказала:

— Не стоит здесь болтаться. Пошли куда-нибудь.

«Что это с ней», — подумал он.

Они медленно шли по Роупвок, направляясь в сторону тихого, тускло освещенного района больниц и докторских домов. Пахло деревьями и кустами, за невысокой оградой парка угадывались очертания особняков, построенных в конце прошлого столетия фабрикантами — владельцами кружевного производства; сейчас они терялись во тьме, а впереди мерцали разноцветные огни сортировочной станции.