В субботу вечером, в воскресенье утром

У Роббо была машина — правда, всего лишь старенький «моррис», — и он вел полузатворническую жизнь в богатом районе, что Артуру не нравилось, ибо в общем-то они были с ним одной породы, и потому Роббо был бы ему ближе, если бы жил в таком же доме на четыре квартиры, как и он сам. Ведь Роббо был ничем не лучше его, думал Артур, вытачивая последний десяток цилиндров из сегодняшней нормы, — да и всех других, если уж на то пошло, тоже. Артур оценивал людей не по знаниям и положению, а наугад, чувством, проникая, таким образом, в их глубинную суть. Это были весы, эмоциональный метр-эталон, неизменно точный, если его настраивал он сам, и те, к кому он его прикладывал, либо проходили проверку, либо нет. Во время своих бесхитростных «взвешиваний» он использовал его как надежный инструмент для определения, кто является или не является его другом, а также у кого есть шанс стать его другом.

Так что стоило Артуру посмотреть на человека, или услышать его голос, или увидеть походку, как он мгновенно его «взвешивал», и это «взвешивание» оказывалось не менее точным, чем если бы оно производилось после многих недель знакомства.

Его отношение к Роббо определилось сразу же и с тех пор не изменилось. Более того, он лишь еще больше в нем утвердился. Из полуосознанных заключений Артура следовало, что в данном конкретном случае все одинаковы, все живут в одном враждебном мире, и четкое понимание этого требует определенной меры взаимного доверия. Артур не сомневался, что и Роббо подверг его тому же испытанию и пришел к тем же выводам. Так что уважение, которое они испытывали друг к другу, основывалось на том типе оценки, какой ни один из них не мог бы выразить словами.

Если Артур, посмотрев кому-нибудь в лицо и сдвинув брови, чтобы придать себе суровый и глубокомысленный вид, бросал: «Ага, я тебя взвесил», вполне могло получиться так, что главные свойства этого человека действительно определились на весах его сознания, хотя ни устройства этих весов, ни природу груза, который приводил их чаши в равновесие, объяснить он бы не сумел.

Что касается реакции на подобного рода замечания, то она бывала разной. Когда такие слова слышал кто-нибудь из его товарищей по работе, например во время спора из-за ящика с деталями, не прошедшими проверку контролера, в ответ слышался такой же уверенный и зычный голос: «Это ты так думаешь». А если, в свою очередь, «Я тебя взвесил» говорили самому Артуру, то стандартный ответ звучал так: «Да ну? Тогда, приятель, ты очень умный, потому что я, по правде говоря, и сам еще себя не взвесил», что оказывалось не менее действенным, если надо было заставить кого-то замолчать, и, возможно, не менее верным в том смысле, что, хотя любой может обладать способностью кого-то взвесить, ему никогда не придет в голову взвесить самого себя. В принципе, Артуру тоже, как и всем остальным, не хватало этой способности, хотя покуда он особенно и не старался приложить лекало к самому себе.

Тем не менее при всей своей способности взвешивать людей Артур так и не смог вполне взвесить Джека-наладчика. Быть может, тот факт, что он — муж Бренды, заставлял его казаться ему сложнее других людей. Разумеется, он был вылеплен из того же теста, что и Артур, и другим никогда и не прикидывался, в принципе, его можно было бы понять с полувзгляда, и все же некие существенные особенности характера Джека почему-то упорно ускользали от него. Во многих отношениях Джек был человек робкий и замкнутый, откровенничать не любил. Мог поболтать в компании, но никогда не повышал голоса, и не сквернословил, и не напивался в стельку, даже не выходил из себя, сколько бы десятники ни действовали ему на нервы. Он никогда не открывал, что у него на уме, так что вглядывайся не вглядывайся, а не поймешь, каков он на самом деле. Артур даже понятия не имел, знает ли Джек об их отношениях с Брендой. Может, знает, а может, нет, но если знает, то тогда он тот еще хитрован, слова не скажет. Он из тех, кто может подозревать или даже иметь точные доказательства того, что ты уже месяцами трахаешь его жену, но и вида не подаст до тех пор, пока не решит, что пора настала. А может, такой момент вообще не настанет, и тогда это будет ошибкой с его стороны, потому что Артур выгораживать Бренду не будет — таково одно из правил его игры.

Но так или иначе, если уж он трахает жену Джека, то и поделом ему. Артур разделял мужей на две главные категории: те, кто ухаживает за женами, и раззяв. Джек подпадал под вторую, куда более многочисленную, чем первая, что Артуру было известно по собственному опыту. Быстро поняв это, он сделался удачлив в любви, всячески ловил кайф, куя железо, пока оно горячо, и все более укрепляясь в мысли, которая пришла ему в семнадцатилетнем возрасте: самые лучшие женщины — замужние. Мужей-«раззяв» Артур не жалел. Чего-то им не хватало, не в том смысле, как не хватает одной ноги калеке — ее-то уж никак не поставишь на место, — а в том, что они, мужья-«раззявы», легко могли бы исправиться, если бы не были такими эгоистами, прочистили себе мозги и больше внимания уделяли своим женам. Сам Артур, в моменты наибольшей терпимости, говорил, что женщина — это нечто большее, нежели просто украшение или домохозяйка, это теплое, чудесное существо, заслуживающее ухода, требующее максимума внимания со стороны мужчины, и уж точно нечто более важное, нежели его работа или его удовольствие. Тем более что мужчина и так получает большое удовольствие от ласкового обращения с женщиной. Иное дело, что есть женщины, которые не позволяют ласково с собой обращаться, женщины с лицами мегер и железным, как гвоздь, сердцем, женщины, размахивающие у тебя кулаком под носом и орущие: «Сделай то, сделай это», и хоть кол на голове теши, старясь быть с ними ласковым, все без толка, не хотят они этого. Лучше бы им родиться мужчинами, меньше бы бед от них было, меньше несчастий: их призывали бы в армию и убивали на войне либо швыряли бы в тюрьму за то, что, взобравшись на ящик из-под мыла, они орут во всю глотку: «Долой то, долой это!» Такие женщины считают тебя недоумком, если ты за ними ухаживаешь, они просто не понимают, что такое любовь, и тебе остается только одно: дать им под зад как следует. Они сами безнадежные дуры. Но, по-моему, большинство женщин хотят, чтобы их любили и были с ними ласковыми, но даже если нет, то через какое-то время сами начинают тебя любить. Пусть женщине будет с тобой хорошо в постели — это важная часть сражения, — и ты уже на пути к тому, чтобы она захотела с тобой остаться навсегда. Господи, да это лучшее, что я сделал в жизни: заставил женщину получить удовольствие и получил его сам. Одному богу известно, как я до этого додумался. Мне — нет. Но тут есть еще одна заковыка. Если мужчина любит выпить, а женщина не любит пьющих мужчин, тогда в любой момент можно сорваться, с какой стороны ни посмотри. И в этом состоит большая моя беда, и поэтому в конечном итоге я бываю в себе не уверен, и приходится то и дело оглядываться по сторонам и находить самых любящих женщин — а это почти всегда женщины, которым не хватает любви, жены «раззяв».

И с тем можно забыть про фабрику, где потом жилы рвешь за станком, а после дуешь пиво в пабе или, по выходным, любишь Бренду в ее просторной мягкой постели. Фабрика не имеет значения. Пусть себе работает, пока не надорвется и не взлетит на воздух, а я, подумал Артур, и так уж перевыполнил дневную норму на двадцать штук и буду здесь, когда фабрики не будет, и Бренда тоже, и все женщины, такие, как она, тоже — не женщины, а золото.

Глава 3

За те несколько минут, что прошли между тем, как он сначала проснулся, а затем открыл глаза, стало понятно, что ему слишком плохо, чтобы идти на работу. Несколько раз Артур пытался подняться, чтобы понять, как все же он себя чувствует, но удалось ему это только в одиннадцать утра. Внизу он обнаружил на столе чайник с остывшим чаем — мать оставила, уходя за продуктами. Прохаживаясь босиком по комнате, он безуспешно пытался сообразить, что же с ним стряслось. Взял «Дейли миррор» и, убедившись, что на первой полосе нет фотографии какой-нибудь красотки, принялся листать газету. Что ж, купальный костюм неплох. Бросив газету на пол, он спустился в подпол и набрал в ведро угля.

Вошла, с сумками в руках, мать.

— Я так и думала, что ты не в себе, — сказала она, увидев его осунувшееся бледное лицо, — потому и будить не стала.

— Внутри все крутит, — пожаловался он.

— Желчь разлилась, — как всегда при подобного рода жалобах, отозвалась мать.

А стандартным лекарством будет индийское бренди на шесть пенсов, которое она принесет из лавки на противоположной стороне улицы, после того как разгрузит в посудомоечной сумки с продуктами.

Она поспешно просеменила по двору, крепко стиснув на холоде ладони и прижав их к животу. Летом она обычно небрежно кладет их на плоскую грудь — эта картинка мелькнула в памяти Артура, пока он стоял у огня, слыша, как стучат по мостовой ее черные, блестящие, на низком каблуке туфли.

— Индийского бренди, мистер Тейлор, на шесть пенсов, — скажет она, входя в лавку.

Старый жмот, подумал Артур.

— Самое то с утра, — откликнется хозяин лавки, нацеживая по капле жидкость. Артур знал, что мать скорее согласится с недоливом, чем будет ждать, но бодрящая музыка, доносящаяся из радиоприемника, и холодный взгляд, направленный сквозь замерзшее окно, заставят Жмота поторопиться. Ее худое, без малейших следов косметики лицо — лицо женщины пятидесяти с чем-то лет, было довольно сильно испещрено морщинами, но не от возраста, а оттого, что она слишком часто смеялась или плакала. Видит бог, до войны она много работала, и жизнь ее не баловала. Артуру это было известно. Когда Ситон мрачнел из-за отсутствия сигарет, она бегала из лавки в лавку, выпрашивая несколько штук в долг до четверга, когда платили пособие по безработице. Но сейчас, подобно тому, как у Ситона есть вдоволь «Вудбайн», а также телевизор, мать каждую неделю получает хорошее жалованье, которое в зародыше подавляет любые тревоги, и позволяет ей вести вполне сносную жизнь, и добавляет блеска ее и без того блестящим серо-голубым глазам, когда она, если вдруг придет в голову, попросит в кооперативе отпустить ей в кредит фунт того или фунт этого.

Артур слышит, как Жмот спрашивает мать:

— Что-нибудь стряслось, миссис Ситон?

У него невыразительное, но по-своему волевое лицо сорокалетнего мужчины, и он любит повсюду совать свой нос, словно легавый. Мать расцепит руки и достанет из кармана кошелек.

— Артур опять животом мается. Одни только беды всем от этой фабрики.

Моложавый, с приглаженными волосами, Жмот возьмет бренди и скажет себе, что, когда она уйдет, надо будет добавить в бутылку воды.

— Ну, я бы так не сказал, — наверняка возразит он, возвращая затычку на место. — Правда, сам я там никогда не работал. Переезжал, знаете ли, с места на место. Но от мазута лучше еще никому не становилось, с этим я согласен.

Мать пока поседела не больше чем наполовину. А наполовину, любил повторять Артур, — блондинка. У старика-то волосы черные, цвета пикового туза.

— Думаете, это ему поможет? — спросит она. — Бедный парень слишком много работает, это я вам говорю. Он у меня хороший. И всегда был таким. Не знаю уж, что бы я без него делала.

Жмот подумает о том дне, когда в лавку к нему зашел Артур и стал играть на автомате, где вместо цифр выскакивают фрукты. Он скармливал машине, вспоминал, сидя подле огня, Артур, пенс за пенсом, и когда наконец выпали три лимона, банк остался пустым. Ни фартинга. Старый Жмот заявил, что ничем не может помочь, а Артур принялся колотить по стенке автомата, и не переставал, пока тот не закашлялся и на колени ему не вывалились двенадцать шиллингов и четыре пенса.

Он ждал ее, видел, как она пересекает двор, слышал, как, войдя в дом со своей скромной целебной ношей, возится с замком.

— Вот, держи, — сказала она, — сейчас приведем тебя в порядок.

Он проглотил бренди и почувствовал себя вдвое лучше, словно после того, как повторил перед зеркалом выпад Билла Хикока[5] в салуне Дикого Запада, — слабость, возникшая из-за чересчур долгого пребывания в цеху, где пахнет мазутом и хлоркой, начала постепенно проходить. Ему захотелось пить, и мать живо принесла кружку крепкого дымящегося чая с несколькими кусками сахара и жирным молоком из кооперативного магазина, которое она держала в литровой бутылке на оконном карнизе, — добрая смесь, действенность которой была подтверждена двадцатилетним опытом. Пока мать готовила обед, он сидел у огня, рассеянно поглядывая через заиндевевшее от дыхания и холода окно на длинные захламленные задние дворы, на женщин, возвращающихся домой с покупками, на мать, которая сновала взад-вперед, вынося мусор из посудомоечной в баки и останавливаясь порой, чтобы перекинуться словом со старушкой Ма Булл.

Это была, если не капризничать, славная спокойная жизнь, защищенная от холодного мира теплом уютной кухни, из окон которой видны внушительные, из красного кирпича, многоквартирные дома на противоположной стороне улицы. Артур готов был рассмеяться. Порой бывает совсем неплохо занедужить, посидеть перед огнем, читая и попивая чай, в ожидании того, как по телевизору покажут что-нибудь занятное. Он не мог понять, отчего ему стало плохо. Вчера вечером они с Брендой выпивали в Спортивном клубе, но в меру, явно недостаточно для того, чтобы с желудком что-нибудь случилось. Отсюда вопрос: действительно ли утром он так уж плохо себя почувствовал? Но совесть его была спокойна: зарплата не пострадает, на фабрике он всегда опережал остальных по выработке как минимум на день. Так что беспокоиться не о чем. Желудок успокоился, и он отодвинул свои худые белые ноги от полыхающего в печке огня.

Обмотав шею шелковым шарфом, прикрывающим его вязаный галстук от Виндзора, Артур направлялся к Воллатону в надежде встретить возвращающуюся из Спортивного клуба Бренду. Чем пробираться темными переулками, он предпочел постоять у забора, откуда было видно, что Мартинов пруд уже покрылся льдом. Вчера вечером Бренда, нежно прощаясь с ним, говорила, что не уверена, придет ли: только «возможно», и даже скорее «вряд ли», так что он совершенно забыл про нее, только за чаем вспомнил.

Часы на Воллатоновой башне пробили пять, звуки рассыпались в морозном воздухе, эхом прокатились по поверхности пруда, где возвращающиеся из школы дети скользили по льду и с криками швырялись камешками в растерянных уток, и те поднимались из зарослей камыша и, хлопая крыльями, перелетали на деревья и ограду прилегающих к домам садов. Засунув руку глубоко в карман длинного драпового пальто, Артур стоял у забора и скользил взглядом по опушке леса. Как почти всегда в ожидании появления женщины, он играл с собой в игру, повторяя: «Ну что, не придет скорее всего», или, когда из-за поворота выезжал, притормаживая у остановки, автобус: «На этом автобусе ее точно не будет», или: «Раньше чем через пятнадцать минут не появится», в надежде на приятный сюрприз: вот она. Иногда он выигрывал, иногда нет.

С автобуса сошли несколько человек, но ее среди них не было. Он попытался заглянуть внутрь, прочесать первый этаж, второй, но окна запотели от дыхания и дыма. А ну как этим автобусом приехал Джек? Подумав о такой возможности, Артур от души рассмеялся. Месяц с лишним назад Бренда обмолвилась: «Ну и что мне сказать Джеку, если он спросит, почему я так часто хожу в клуб?» И он ответил в шутку: «Скажи, что тебя включили в команду по метанию дротиков». При следующей встрече она объявила: «Я сказала ему, что в клубе бросаю дротики, и, кажется, он поверил». «Ревнивцы всему верят», — ответил он тогда. Но через несколько недель она пожаловалась: «Джек сказал, что собирается как-нибудь зайти в клуб, посмотреть, вправду ли я бросаю дротики. Пошутил еще, что хочет увидеть у меня в руках чемпионский кубок». «Ну что ж, пусть приходит», — сказал Артур.

И сейчас он мог бы повторить то же самое. Да, на этом автобусе ее не было. Двигатель взревел с такой мощью, что ломкие кустики и ветви деревьев, кажется, испугались наступившей следом тишины, а Артур поежился от холода и перестал слышать детские крики на пруду. Бренда ходила в клуб три раза в неделю, когда Джек работал по ночам. Маленького Джеки и его сестру она оставляла с соседской девочкой, платя ей за труды шиллинг и при расставании подмигивая, из чего следовало, что та должна держать язык за зубами — ни единой душе ни слова. Артур надеялся, что дротиковая легенда продержится еще несколько недель. Повернувшись спиной к автобусу, направляющемуся в сторону Воллатона, он снова посмотрел на детей, перекрикивающихся друг с другом и скользящих в сумерках по ледяной поверхности пруда.

Она вышла из следующего автобуса, задержалась на тротуаре, пропуская автобус, и направилась в его сторону. Он был уверен, что она его заметила, и остался стоять в тени кустарника. Она шла мелкими семенящими шажками, в застегнутом на все пуговицы пальто, руки в карманах, вокруг шеи обмотан никак не подходящий к пальто шерстяной шарф. Когда между ними оставалось всего несколько ярдов, он окликнул ее по имени и шагнул вперед, но все еще не выходя из тени. Надо соблюдать осторожность. А что, если Джек ее выслеживает? Не то чтобы он боялся за себя — в случае чего он кому хочешь отпор даст: шесть с лишним футов роста, только-только двадцать два исполнилось, и на подмогу, если понадобится, откуда-нибудь придут. Иное дело Бренда — ведь это ей придется платить. Гляди в оба, и сильно не промахнешься, подумал он.

Он шагнул ей навстречу и потянул за собой в тень.

— Привет, цыпленок, — сказал он, целуя ее в щеку. — Как ты?

Она приблизилась к нему вплотную, и он прижал ее к себе.

— Все нормально, Артур, — мягко откликнулась она — так, как если бы сказала то же самое, будь на самом деле не все в порядке. Он положил ладонь ей на грудь, и под шарфом мелькнула белая блузка. От нее легко и приятно пахло женщиной, которая куда-то торопилась, а теперь приходит в себя, источая тепло и едва ощутимый запах пота, всегда его возбуждавший. «Сколько ей? — подумал он. — Должно быть, тридцать. Точно, тридцать, день в день».

— Что, удалось ускользнуть от Джека? — спросил он, отстраняясь от нее.

— Ну да, конечно. Я сказала, что иду в клуб, снова на тренировку. — Кажется, что-то ее тревожило, и он опять привлек ее к себе, на сей раз более нежно, чем прежде. Неправильно, если женщину что-то слишком волнует. Сейчас ему хотелось взять все тревоги на себя. Это ведь нетрудно. Надо просто взять их и, поскольку делать с ними нечего, — выбросить куда подальше.

— А он что?

— Сказал, что, может, попозже заглянет. — Она говорила, обдавая его своим горячим дыханием.

— Он всегда так говорит, но никогда не делает. К тому же он сейчас в ночной смене, так?

— Ну да.

Ей было бы неспокойно, окажись он даже за десять тысяч миль отсюда. Но это естественно, подумал он, обнимая ее обеими руками и нежно целуя в губы.

— Не волнуйся, цыпленок, не придет он. Ты со мной, и все будет хорошо. — Он поднял воротник ее пальто, покрепче затянул шарф, потом прикурил две сигареты и одну протянул ей.

Они шли темной, тихой, обсаженной с обеих сторон деревьями улочкой, которая вела к клубу. Он говорил ей, как долго ждал ее здесь, подтрунивая над самим собой, замечая, что это то же самое, что ждать начала футбольного матча, назначенного на другой день, болтая разную чепуху, лишь бы развеселить ее. По одну сторону улицы начинался лес, и, поболтав еще какое-то время, перемежая шутки поцелуями, они углубились в него через разрыв в кустах.

Артур хвастал, что знает этот лес как свои пять пальцев. Посреди него было озеро, где он раньше любил плавать. На опушке находилась лесопилка, похожая на лагерь захватчиков, медленно пожирающих лес, хотя деревья еще оставались, что по вечерам, подобным нынешнему, было Артуру весьма на руку.

Он знал, что, увлекая Бренду вглубь и сжимая ее запястье, делает ей больно, но ослабить хватку ему и в голову не приходило. Окружающие их во тьме кусты и деревья наводили на него тоску. В какой-то момент он сказал себе, что держит ее так крепко, потому что спешит найти удобное сухое место; потом решил, что всему виною она сама и сложившаяся ситуация, заставляющая его причинять ей боль, нечто, имеющее отношение к тому, как именно она обманывает Джека. И пусть даже, ведя ее на место, о существовании которого внезапно вспомнил, он предвкушал грядущую радость, ему вдруг подумалось: «Все женщины одинаковы. Если они с мужьями выкидывают такие штуки, то и с тобой, дай им малейшую возможность, проделают то же». Он наступил на сучок — треск эхом прокатился по невидимому, поросшему ивняком берегу темного озера, расположенного чуть ниже. Бренда вскрикнула: ее хлестнула по лицу ветка, а он даже не подумал ее отвести.

Земля была твердая и сухая. Они перелезли через свободный от кустов бугор — крышу тоннеля, врезанного в земную твердь и поддерживаемого крепежными стойками; во время войны при воздушных налетах сюда спускались рабочие лесопилки. Теперь он, слегка сжимая руку Бренды, вел ее за собой, снова весь внимание и нежность, подсказывая, когда надо нагнуться или переступить через торчащий из земли корень.

Дорожек в лесу было не больше, чем ясных и четких линий на ладонях Артура, и он без труда нашел то самое сухое и закрытое от посторонних глаз место, о котором вспомнил чуть раньше. Он снял пальто и разложил его на земле.

— Здесь нам будет удобно, — мягко проговорил он.

— А ты не замерзнешь? — Это были первые слова Бренды с того времени, как они углубились в лес.

Уловив в ее голосе подлинную тревогу, Артур уже едва сдерживался в ожидании того, что должно последовать.

— Не бойся, — громко засмеялся он. — Это ничто в сравнении с тем, каково приходилось в армии. А ведь тогда тебя, цыпленок, не было рядом, чтобы согреть.

Она закинула ему руки за шею и дала расстегнуть пальто. Он снова почувствовал запах женщины, возбужденной тем, что она делает что-то, по собственному разумению, не совсем правильное, но готовой отдаться любви. Он ощутил твердость броши из искусственного жемчуга у нее на блузе, потом пуговицы, и они опустились на тщательно расстеленное им пальто. Они забыли про холодную землю и про нависающие над ними ветви деревьев и растворились в жаре любви, погруженные в блаженную тишину ночного леса, пахнущего первобытной растительностью, леса, где никому не раскрыть твоих тайн и не отнять восторг, который дарят друг другу мужчина и женщина, лежащие в темноте на расстеленном пальто.

Вернувшись в переулок, они, чтобы попасть в клуб, должны были пройти несколько сотен ярдов через аркаду склоненных деревьев, в дальнем конце которой мерцали райские огни. Бренда взяла его под руку, и они перебрасывались шутками, непринужденно болтали, курили, чувствовали удивительную близость друг к другу — так, будто их долго лишали тепла.

Но когда они дошли до теннисных кортов, веселость Артура куда-то улетучилась, оба погрустнели, как если бы позволили себе столько радости, сколько не могли удержать. Бренда шла, слегка склонив голову, и едва удержалась на ногах, поскользнувшись на корке льда. Артур снова подумал про Джека, на сей раз с раздражением: надо же быть таким слабаком, чтобы позволить жене гулять с чужим мужчиной. Забавно, однако же, как часто ощущаешь себя виноватым, гуляя с женами слабаков: наверное, потому, рассудил он, что сильных стоит опасаться.

Интересно, подумал он, — Джек знает? Конечно, знает. Конечно, не знает. Но если все еще не знает, то уж и никогда не узнает. Он должен знать: таких чокнутых просто не бывает. Наверняка ему кто-нибудь сказал. У Артура не было ясных причин считать, что Джеку все известно, он полагался на точность своих «взвешиваний», произведенных на основе встреч с Джеком и сообщений Бренды. Впрочем, полной уверенности никогда не может быть. Не то чтобы это имело какое-то значение, особенно если Джек готов мириться. А что ему остается? На развод он никогда не пойдет, это слишком дорого, чем бы там все ни кончилось. Нет такой женщины, которая была бы достойна развода.

У него было ощущение, что Джек, возможно, хочет убедиться в происходящем наверняка и потому, не исключено, находится сейчас в клубе, ожидая появления Бренды. Подозрение становилось все сильнее, набухало словами, готовыми сорваться с губ. У последнего изгиба ограды он остановился и сказал:

— Слушай, цыпленок, я, пожалуй, зайду сначала один: а ну как Джек в клубе? Думаю, вряд ли, но надо убедиться, так что ты лучше подожди меня здесь. Я живо.

Она не стала спорить, остановилась покурить — Артур сам зажег ей сигарету. Он двинулся вперед по гравиевой дорожке. Вошел в ворота. Остановился у нижней ступени. Достаточно рослый, чтобы заглянуть в окно, он попытался разобрать, что происходит в баре, и порадовался, что он-то всех внутри видит, а сам стоит в темноте и остается невидимым. Джек сидел у дальнего окна — глядя, между прочим, прямо на него, — один за столиком, барабаня пальцами по наполовину опорожненной кружке пива. Артур не сводил с него глаз: ему вдруг стало очень интересно, и это не позволяло уйти. Он увидел, что к Джеку подошел какой-то мужик, похлопал его по спине, сказал что-то явно по-приятельски и вновь отошел. Джек пожал плечами и рассеянно поднес кружку ко рту.

Стало быть, ублюдок появился-таки наконец! Артур не мог заставить себя пошевелиться. Удивление и любопытство пригвоздили его к земле, взгляд, словно камера, медленно скользил по картинке, фокусируя ее в сознании. Тут он вспомнил, что на улице его ждет Бренда, резко повернулся и отошел, ощущая бодрость и даже подъем; кровь снова побежала по жилам, а подошвы скрипели по гравию, словно он только что хлебнул добрую пинту пива.

Он нашел ее там же, где и оставил, растворившейся тенью среди других теней, что отбрасывала ограда. На самом деле он бы даже не заметил ее, не пошевелись она слегка, чтобы выдать свое присутствие. Иначе Артур вышел бы прямо на главную улицу, не отдавая себе отчета в том, что делает, — так он был возбужден. Сейчас же, описав полукруг, словно это был не он, а велосипед, на котором ехал кто-то другой, Артур повернул к ограде.

— Я замерзла, — сказала Бренда наполовину мрачно, наполовину жалобно, словно упрекая Артура, и тут же в этом раскаялась. Он потянул ее за собой вверх по переулку, к автобусной остановке.

— В чем дело? — уперлась она.

— Джек в клубе.

Казалось, это ее не удивило.

— А он тебя видел?

— Нет.

Бренда спросила, что им теперь делать.

— Ты отправляйся домой, — твердо сказал он. — Это будет лучше всего. Я посажу тебя на автобус, а сам вернусь в клуб и пропущу пинту-другую, просто чтобы показать свою физиономию.

— Что, если Джек спросит, где я была?

— Скажешь, что заскочила на часок к сестре, а там голова разболелась, и ты не захотела идти в клуб.

Объяснение было простым и ясным — потому что само собой пришло в голову. Если начнешь слишком много думать, так хорошо не получается. Она кивнула, соглашаясь, и на повороте улочки они поцеловались. Теперь, пройдясь быстрым шагом, она согрелась.

— Жаль, что все так получилось, — сказал он, когда они дошли до автобусной остановки, — но ничего, цыпленок, завтра увидимся.

— Все нормально. Ведь свою долю любви мы получили, верно?

— Да, верно, — прошептал он. — Я люблю тебя, Бренда.

Автобус подошел, остановился, быстро отъехал по темной дороге, и он смотрел ему вслед, пока за углом не исчезли габаритные огни.

Артур направился по переулку назад в одиночестве, испытывая потрясающее чувство душевного подъема и свободы, с трудом веря, что такое возможно, готовый пуститься в пляс в тени деревьев. Через просветы в нависающих над ним переплетенных ветвях виднелись звезды. Он пел и насвистывал, и чувство радости освещало ему путь, как горящая свеча, и укрывало от чернеющего холода ночи.

Он чувствовал себя так хорошо, что ему хватило каких-то десяти минут, чтобы вернуться в клуб. Он взлетел по деревянным ступеням — что показалось небезопасным, потому что его так и распирало от оптимизма, — и, толкнув дверь, сразу увидел Джека, который по-прежнему сидел на том же месте, и единственное отличие заключалось в том, что теперь кружка была пуста, а повторить он не побеспокоился.

В клубе находились не более десятка человек, потому что был конец рабочего дня и получка давно растворилась в бездонной бочке пива и в дыму дорожающих сигарет. Хозяин бара, он же охранник, облаченный, как положено, в белую куртку, выданную компанией, швырял дротики. Игроком он был популярным, но не благодаря какой-то особенной меткости, а потому, что хорошо удерживал в уме счет — способность, которую он развил на этой работе. Как-то раз счет вел Артур, и под конец игры хозяин указал на несколько ошибок — все в пользу Артура. «Прям не знаю, — загоготал он тогда, — тебе только яблоки перебирать. До трех досчитать не можешь». «Такой уж я неумеха, — подмигнул ему Артур. — Недаром всегда в лотерею продуваю».

Сейчас он уверенно пересек зал, сел за стол Джека и сразу, не успев еще снять пальто и заказать пива, дружески похлопал его по спине. Энтузиазм, испытанный им на улице, несколько спал, но приподнятое настроение не проходило.

— Ну, Джек, ты как? Два года не виделись, ладно, не меньше двух недель.

Джек не ответил, лишь молча кивнул. Если в один прекрасный день он снимет с лица эту маску вечной озабоченности, будет вполне ничего себе на вид: черты у него правильные, и для своего возраста выглядит молодо. Артур заметил, что на щиколотках у него закреплены велосипедные клипсы.

— Я думал, ты сегодня в ночной, — дружелюбно пробурчал он.

— Именно так. Просто решил сначала пропустить пинту. Смена начинается в десять, да и дел в токарном цехе не так чтобы очень много. — Подобно всем озабоченным людям, Джек всегда отвечал на вопросы прямо, не желая тратить время на всякие оговорки. По той же причине его было трудно разговорить.

— Как там Бренда в последнее время? — Поинтересоваться, подумалось ему, стоит, иначе он может что-нибудь заподозрить.

Джек посмотрел на него, потом повернулся к стойке. Артур встретил его взгляд невинной полуулыбкой, затаившейся в уголках серых глаз.

— Все нормально.

— Простуда прошла? — Он тут же одернул себя: может, переигрывает?

— Не было у нее никакой простуды, — с некоторым неудовольствием сказал Джек. Обычно он смотрел мимо того человека, с которым разговаривал, на пустые столики, на автоматы, выстроившиеся вдоль голой стены.

— А я вроде от кого-то слышал, что простудилась. — Он попросил хозяина принести две пинты пива — одну для Джека, другую для себя.

— Спасибо. — Голос Джека немного потеплел. — Только много мне нельзя, а то еще засну на работе.

Сейчас, сидя рядом с Джеком, после всего того, что было с его женой в лесу, Артур испытывал такое множество разнообразных чувств, что затруднился бы определить, какое из них главное. И еще — когда столько мыслей лезет в голову, не знаешь, что и сказать. Он решил поинтересоваться детьми, хотя снова показалось, что, может, пережимает.