Помоги проекту - поделись книгой:
— Потом?
— Девчонка. Что с ней сталось?
Крыс устало передернул плечами.
— Трудно сказать наверняка. Через три-четыре дня я получил приказ явиться сюда, в расположение роты «Альфа». Прыгнул в первый же вертолет, и больше я тех мест в глаза не видел. И Мэри-Энн тоже.
Митчелл Сандерс уставился на него, разинув рот.
— Нет, так нельзя, ты не можешь так поступить.
— Как?
— Господи, это же против правил! — взвился Сандерс. — Против
Крыс сверкнул улыбкой.
— О’кей, старик, но все, что я до сих пор рассказывал, было из личного опыта, чистая правда. Есть кое-что, что я слышал из вторых уст. На самом деле из третьих. С этого момента все становится… как бы это сказать…
— Домыслами?
— Ну да, верно. — Крыс посмотрел на запад, обшаривая взглядом горы, точно ждал, что на какой-нибудь гряде вдруг что-то появится. Секунду спустя он пожал плечами. — Так вот, пару месяцев спустя я столкнулся с Эдди Даймондом в Бангкоке. Я был в увольнительной, так, мелочи, поправлялся после гриппа. И он рассказал мне кое-что. Впрочем, сам я этого не видел. И Эдди тоже не видел. Он слышал это от одного из «беретов», так что отнеситесь к этому с толикой скепсиса. Или вообще не верьте в это.
И снова Крыс поискал взором что-то в горах, потом откинулся к стене и закрыл глаза.
— А знаешь что? — произнес он вдруг. — Я ее любил.
— Чего?!
— Да, очень любил. Наверное, мы все ее любили. Глядя на Мэри-Энн, каждый невольно вспоминал про всех красоток, оставшихся дома, про всех этих чистых и невинных куколок, которые никогда ничего не поймут, даже за миллиард лет не поймут. Если же ты им что-нибудь расскажешь, они лишь тупо уставятся на тебя огромными круглыми глазами-леденцами. Так и не врубятся. Все равно что пытаться объяснить кому-то, каков на вкус шоколад.
Митчелл Сандерс кивнул.
— Или дерьмо.
— Вот именно, надо на вкус попробовать, и в этом соль с Мэри-Энн. Она
Крыс вдруг вскочил, отошел на несколько шагов и остался стоять к нам спиной. Он был эмоциональным парнем.
— Запал я на нее, — вздохнул он. — Я ее любил. Поэтому, когда я услышал от Эдди, что случилось, я едва не… Как ты сказал?.. Чистой воды домыслы…
— Продолжай, — велел Митчелл Сандерс. — Закончи.
А случилось с ней, говорил Крыс, то же, что и со всеми нами. Приходишь чистым, лезешь в грязь, и никогда уже тебе не быть прежним. Вопрос лишь в степени. Кто-то выбирается целым, кто-то вообще не выбирается. На Мэри-Энн Белл Вьетнам, похоже, действовал как сильный наркотик: смесь безымянного ужаса и безымянного наслаждения; кайф приходит, когда в вену тебе впивается игла и ты знаешь, что чем-то рискуешь. Выброс эндорфинов и адреналина, и ты задерживаешь дыханье и тихонько пробираешься по залитому лунным светом ландшафту: с опасностью на «ты», соприкасаешься с самой глубинной частью самого себя, и хочешь это растянуть и пойти туда, куда несет тебя трип, и дать жизнь всем возможностям внутри тебя. Она сказала:
По словам Эдди Даймонда, который слышал это от одного «зеленого», она получала удовольствие от ночных вылазок. Она основательно поднаторела, у нее были все данные. В полном камуфляже, лицо разрисовано углем, она текла в темноте как вода, как нефть, без звука. Она ходила босиком. Она перестала носить оружие. Бывали моменты, когда она шла на сумасшедший, самоубийственный риск, делала то, на что не отваживались даже «зеленые». Словно она дразнила какое-то существо, какую-то тварь в джунглях или в собственной голове, насмехалась над ней, мол, давай, покажись, — эдакая диковинная игра в прятки, которая разыгрывалась в проклятой стране. Она потерялась внутри себя самой. Если их накрывало обстрелом, Мэри-Энн застывала и смотрела, как красиво летят трассирующие снаряды, на губах у нее играла слабая улыбка, будто у нее была какая-то особая договоренность с войной. А порой она вообще исчезала — на часы или дни.
А однажды утром Мэри-Энн ушла одна в горы и не вернулась.
Тела не нашли. Снаряжения не нашли, одежды не нашли. Откуда нам знать, сказал Крыс, может, девчонка еще жива? Может, она в какой-нибудь деревне высоко в горах, может, в племени тхыонгов[25]. Сплошь домыслы и догадки.
Разумеется, провели дознание, поиски растянулись на недели, и какое-то время лагерь у Сонг Тра Бонг кишел типами из военной полиции. Но, так или иначе, все кончилось ничем. Это была война, и война шла своим чередом. Марка Фосси разжаловали в рядовые, отвезли в госпиталь в Штаты и два месяца спустя отправили на гражданку по болезни. Мэри-Энн пополнила ряды пропавших без вести.
Но на том история не завершилась. Если верить «зеленым», сказал Крыс, Мэри-Энн еще где-то там в темноте. Странный шелест, странный силуэт. Поздно ночью, когда «зеленые» были в засаде, словно бы сам тропический лес ел их глазами, их не оставляло ощущение, что за ними следят, и пару раз они практически видели, как она скользит в тени деревьев. Не то чтобы видели, но почти. Она перешла черту. Она стала частью джунглей. На ней были кюлоты, розовый свитер в обтяжку и ожерелье из человеческих языков. Она была опасна. Она была готова убивать.
Колготки
Генри Доббинс был хорошим парнем и отличным солдатом, но утонченность среди его качеств не числилась. Например, ирония до него просто не доходила. Во многом он походил на саму Америку: крупный и сильный, полный добрых намерений, на животе подрагивает жирок, шаг неспешный, но вечно прет напролом, всегда рядом, когда он нужен, твердо верит в пользу простоты, прямоты и тяжкого труда. И как его страна, Доббинс был склонен к сентиментальности.
Даже сегодня, двадцать лет спустя, я вижу, как он перед тем, как отправиться в рейд, наматывает на шею колготки своей девушки.
Это была единственная его причуда. По его словам, колготки были его талисманом на удачу. Ему нравилось зарываться носом в нейлон и вдыхать запах тела своей девушки, ему нравилось, какие воспоминания это вызывает. Иногда он спал, уткнувшись лицом в колготки, как младенец спит с фланелевым одеяльцем — мирно и защищенно. Но более всего колготки были для него талисманом. Они хранили его от беды. Они открывали ему доступ в высший мир, где все было тихим и ласковым, место, куда он однажды, возможно, увезет свою девушку. Как многие из нас во Вьетнаме, Доббинс был склонен к суевериям и непреложно верил в защитную силу колготок. Для него они были сродни броне. Всякий раз, когда мы собирались в ночной рейд, надевали каски и бронежилеты, Доббинс совершал ритуал наматывания на шею нейлона, тщательно завязывал узел, перебрасывал обе «ноги» через левое плечо. Конечно, над ним шутили, но со временем мы тоже прониклись их мистикой. Доббинс был неуязвим. Он не получил ни одной раны, даже ни единой царапины. В августе он споткнулся о «прыгающую Бетти», которая почему-то не взорвалась. Неделю спустя его застали на открытом пространстве в ходе яростной перестрелки, нигде никакого укрытия, но он просто натянул на нос колготки, сделал глубокий вдох и дал магии проявить себя.
Это превратило нас во взвод уверовавших. С фактами не поспоришь.
Но потом, под конец октября, девушка его бросила. Это был тяжкий удар. На некоторое время Доббинс притих, только смотрел на ее письмо, а после достал колготки и повязал их себе на шею как шарф.
— Подумаешь, — сказал он. — Магия-то никуда не делась.
Храм
Как-то раз, продвигаясь на запад от полуострова Батанган, мы наткнулись на заброшенную пагоду. Вернее — почти заброшенную, потому что в крытой брезентом халупе рядом жили два монаха, которые ухаживали за садиком и старым храмом. Они практически не говорили по-английски. Когда мы вырыли одиночные окопы прямо у них во дворе, монахи как будто не расстроились, они не выглядели недовольными, хотя тот, что помоложе, сделал такое движение, будто моет руки. Никто не мог взять в толк, что это значит. Монах постарше отвел нас в пагоду. Помнится, внутри было темно и прохладно, стены обваливались, окна были заложены мешками с песком, в потолке полно дыр.
— Скверные дела, — сказал Кайова. — Храмы нельзя трогать.
Но мы провели там ночь, превратив пагоду в маленькую крепость, а потом еще семь или восемь дней использовали это место как базу. По большей части время выдалось довольно мирное. Каждое утро монахи приносили нам ведра с водой. Они улыбались, когда мы раздевались, чтобы помыться; они смеялись, пока мы намыливались и плескали водой друг в друга.
На второй день монах постарше принес для лейтенанта Джимми Кросса плетеное кресло и, поставив его возле алтаря, поклонился и жестами пригласил сесть. Монах, похоже, гордился креслом и гордился тем, что в нем будет сидеть такой человек, как лейтенант Джимми Кросс. В другой раз монах помладше подарил нам четыре спелых арбуза из своего садика. Он стоял и смотрел, пока от арбузов не остались одни корки, затем улыбнулся и произвел странное движение, будто мыл руки.
Хотя они были добры ко всем нам, больше всего им, судя по всему, приглянулся Генри Доббинс.
— Воин Господа, — говорили они, — справедливый воин Господа.
Сидя тихонько на корточках в прохладной пагоде, они помогали Доббинсу разбирать и чистить его пулемет, осторожно смазывая узлы маслом. Троица словно бы пришла к взаимопониманию. Дело было не в словах, а в синхронной безмятежности движений.
— Знаешь, — сказал однажды утром Доббинс Кайове, — после войны я, возможно, примкну к этим ребятам.
— Как это примкнешь? — удивился Кайова.
— Стану носить такие вот одежки. Принесу обет.
Кайова задумался.
— Это что-то новенькое. Я и не знал, что ты такой религиозный.
— Да не религиозный я, — возразил Доббинс. Рядом с ним двое монахов трудились над М-60. Он смотрел, как они раз за разом прогоняют через дуло пропитанную маслом тряпку. — То есть я не люблю ходить в церкви. Давно, будучи маленьким, я сидел в церкви по воскресеньям и считал кирпичи в стене. Церковь была не для меня. А потом в старших классах я начал думать о том, что мне бы хотелось стать священником. Дармовой дом, дармовая машина. Пожрать приглашают. Не жизнь, а сказка.
— Ты серьезно? — спросил Кайова.
Доббинс пожал плечами.
— При чем тут серьезно? Я ребенком был. Суть в том, что я верю в Бога, но религия никогда меня не интересовала. Я про то, чтобы просто быть добрым к людям, вот и все. Порядочным.
— Ну да, — кивнул Кайова.
— Навещать больных и все такое. И я бы справился. Не с тем, для чего мозги нужны, не с проповедями и прочим, но с людьми у меня бы получилось.
Генри Доббинс немного помолчал. Он улыбнулся монаху постарше, который теперь чистил казенную часть пулемета.
— И вообще, — продолжал Доббинс, — мне ни за что не стать настоящим священником, потому что для этого ох каким изворотливым надо быть. Ну, сам понимаешь, башковитым. Для этого мозги нужны. Необходимо уметь объяснять сложные вещи, например почему люди умирают или почему Бог придумал пневмонию. — Он покачал головой. — На это меня бы просто не хватило. И опять же религия. После стольких лет, старик, я все еще ненавижу церкви.
— Может, ты изменишься, — сказал Кайова.
Генри Доббинс закрыл было глаза, потом рассмеялся.
— Одно я точно знаю, я чертовски шикарно буду выглядеть в их одежках, совсем как Брат Тук. Пожалуй, я так и сделаю. Найду себе где-нибудь монастырь. Буду носить хламиду и буду добрым к людям.
— Звучит неплохо, — произнес Кайова.
Двое монахов молча чистили и смазывали пулемет. Хотя они практически не говорили по-английски, они как будто питали большое уважение к их беседе, словно чувствовали, что обсуждаются важные вещи. Монах помоложе желтой тканью вытирал грязь с патронных сумок.
— А ты как? — спросил Доббинс.
— Что я?
— Ну, ты повсюду носишь с собой Библию, никогда не ругаешься и так далее, поэтому ты, наверное…
— Меня таким воспитали, — сказал Кайова.
— А ты когда-нибудь… ну, знаешь… ты когда-нибудь подумывал стать священником?
— Нет. Никогда.
Доббинс рассмеялся.
— Проповедник-индеец. Боже, хотелось бы мне на это посмотреть. Перья на голове и рубаха из бизоньей шкуры.
Кайова лежал на спине, глядел в потолок и какое-то время не произносил ни слова. Потом он сел и сделал глоток из фляжки.
— Нет, священником я никогда стать не хотел, — заявил он, — но я правда люблю церкви. То, что чувствуешь внутри. Хорошо просто там сидеть, точно ты в лесу, и кругом такая тишина, вот только все равно есть звук, которого не можешь слышать.
— Ага.
— Ты когда-нибудь подобное испытывал?
— Вроде того.
Кайова издал сдавленный звук горлом.
— Это неправильно, — сказал он.
— Что?
— Что мы тут лагерем стали. Это нехорошо. Неважно, какой религии, это все равно храм.
Доббинс кивнул.
— Верно.
— Церковь, — сказал Кайова. — Мы плохо поступаем.
Когда два монаха закончили чистить пулемет, Генри Доббинс начал его собирать, стирая излишки масла, потом протянул каждому по банке консервированных персиков и по шоколадному батончику.
— О’кей, — сказал он, — уходите, ребята. Валите.
Монахи поклонились и вышли из пагоды на яркий солнечный свет.
Генри Доббинс сделал движение, будто мыл руки.
— Ты прав, — сказал он. — Все, что мы можем, это быть добрыми. По-человечески с людьми обращаться, понимаешь?
Тот, кого я убил
Челюсть была у него в глотке, верхняя губа и зубы исчезли, один глаз был закрыт, на месте другого — дыра в форме звезды, брови — тонкие и изогнутые, как у женщины, нос остался невредимым, рваная рана на мочке одного уха, чистые черные волосы зачесаны назад, на лбу — россыпь веснушек, ногти чистые, кожа на левой щеке отошла тремя рваными полосами, правая щека — гладкая и безволосая, на подбородке сидела бабочка, шея разворочена до самого позвоночника, а кровь в ране была густая и блестящая, — как раз эта рана его и прикончила. Он лежал навзничь посреди тропы: худощавый, мертвый, почти щеголеватый молодой человек. У него были костлявые ноги, тонкая талия, длинные, красивые пальцы. Грудь у него была впалая, со слабо развитой мускулатурой — наверное, ученый какой-нибудь. Запястья у него были как у ребенка. На нем была черная рубаха, широкие черные штаны, серый патронташ, золотое кольцо на среднем пальце левой руки. Его резиновые сандалии сорвало взрывом гранаты. Одна сандалия валялась рядом с телом, другая — чуть дальше по тропе.
Он появился на свет, вероятно, году в 1946-м в деревушке Ми Кхе, неподалеку от побережья, в провинции Куангнгай, где его родители были крестьянами, где его семья жила несколько столетий и где при французах его отец, оба дяди и многие соседи примкнули к тем, кто боролся за независимость. Он не был коммунистом. Он был гражданином и солдатом. В деревне Ми Кхе, как и во всей провинции Куангнгай, патриотическое сопротивление подпитывалось силой традиции, которая отчасти уходила корнями в легенды, и с самой ранней юности тот, кого я убил, скорее всего, слышал истории про героических сестер Чынг[26], и про прославленного полководца Чана Хынг Дао[27], и про последнюю победу Ле Лоя[28] над китайцами в битве при Тот-Донг. Его наверняка учили, что высочайший долг мужчины и его величайшая привилегия — защищать свою страну. Он это принял на веру. Это никогда не обсуждалось. Но в глубине души испытывал страх. Он не был по своей сути воином, у него было слабое здоровье, хрупкое и маленькое тело. Он любил книги. Он мечтал, как однажды станет учителем математики. По ночам, лежа на койке, он не мог вообразить себе, как будет совершать храбрые подвиги, как делали его отец, его дядья или герои из легенд. В глубине души он надеялся, что ему никогда не придется самому сражаться. Он надеялся, что американцы уйдут. И сделают это поскорей. Вот на что он надеялся. Он все надеялся и надеялся — всегда, даже когда спал.
— Надо же, как ты разворотил засранца, — сказал Эйзр. — Уделал, как Бог черепаху. Ты только погляди, прям в овсянку покрошил.
— Уходи, — сказал Кайова.
— Да я ж правду говорю. Долбаные хлопья.
— Уходи, — сказал Кайова.
— Да ладно, беру свои слова назад, — откликнулся Эйзр. Он собрался уже уходить, потом остановился и сказал: — Рисовые хрустяшки, а? На контрольной по смерти этот типчик получает пять с плюсом.
Ухмыляясь собственной шутке, он пожал плечами и двинулся по тропе к деревне за деревьями.
Кайова опустился на колени.
— Забудь про придурка, — сказал он. Он отвернул колпачок фляжки, протянул ее, подержал в вытянутой руке, потом вздохнул и убрал снова. — Да ладно тебе. Что еще ты мог сделать?
Позднее Кайова сказал:
— Я серьезно. Никто вообще ничего не мог сделать. Брось, хватит смотреть в одну точку.
Поделиться книгой: