Что они несли с собой

Норман Боукер улыбнулся. Он посмотрел на озеро и представил себе, какой на вкус будет правда на языке.

— Ну, был один раз, та одна ночь у реки… Я не слишком храбрым был.

— У тебя семь медалей.

— Ну да.

— Семь. Сам пересчитай. Трусом ты не был.

— Может, и нет. Но у меня был шанс, и я его профукал. Вонь — вот что меня доконало. Не мог сносить чертов запах.

— Если не хочешь больше об этом говорить…

— Но ведь я хочу.

— Тогда — ладно. Только не торопись, нам спешить некуда.

Шоссе выходило к окраине городка, поворачивало на северо-запад мимо начальной школы и теннисных кортов, мимо Шатокуа-Парка, где столики для пикника накрыты кусками прозрачного полиэтилена и где отдыхающие сидят в шезлонгах и слушают, как оркестр старшеклассников играет на летней эстраде военные марши Джона Сузы[30]. Несколько кварталов спустя музыка стихла. Норман Боукер ехал под сводом вязов, потом вырулил на открытый участок вдоль берега, оттуда шоссе вело мимо муниципальных причалов, где женщина в бриджах ловила удочкой бычков. Другой рыбы в озере не водилось, если не считать окуней и пары никчемных карпов. Ни для купания, ни для рыбалки озеро не было пригодно.

Он ехал медленно. Некуда спешить, некуда идти. В салоне «шеви» было прохладно и пахло машинным маслом, и он получал удовольствие от мерного гудения мотора и кондиционера. Такое ощущение, что сидишь в экскурсионном автобусе, только город, который он «осматривал», казался вымершим. Из окна, точно на моментальном снимке, городок выглядел так, будто его полили нервно-паралитическим газом: всё неподвижно и безжизненно, даже люди. Городок не мог говорить и не хотел слушать.

«Хотелось бы тебе послушать про войну?» — мог бы спросить он.

Но городок бы только моргнул и пожал плечами. Он не имел памяти, а потому не знал вины. Налоги платились, голоса пересчитывались, и правительственные агентства делали свое дело эффективно и вежливо. Это был эффективный и вежливый городок. Он ни черта не знал про военное дерьмо и знать не желал.

Норман Боукер откинулся на спинку сиденья и задумался, а что сам мог бы сказать по этому поводу. Уж он-то дерьма навидался. По дерьму он спец. В особенности по запаху, но еще и многочисленным разновидностям текстуры и вкуса. Однажды он лекцию на эту тему прочтет. Наденет костюм, повяжет галстук и встанет перед членами «Киванис-клаб»[31] и поведает придуркам про все то расчудесное дерьмо, в котором так хорошо разбирается. Возможно, образцы раздаст.

Улыбаясь этой мысли, он чуть крутанул руль вправо, и машина плавно вошла по часовой стрелке в поворот шоссе. «Шеви» слушался на славу.

Солнце спустилось ниже. Без пяти шесть, решил он, самое большее — шесть ровно.

У заброшенных рельсов четверо работяг суетились в душной красноватой тени, монтируя платформу и пусковые установки для вечернего фейерверка. Одеты они были в одинаковые штаны цвета хаки, рабочие рубахи, кепки с козырьками и коричневые ботинки. Лица у них были темные и чумазые.

— Хотите послушать про «Серебряную звезду», которую я едва не получил? — прошептал Норман Боукер, но никто из работяг не поднял головы.

Позднее фейерверки расцветят небо красками. Озеро заискрится красными, голубыми и зелеными отсветами, и отдыхающие станут восхищенно охать и ахать.

— Ну, понимаешь, дождь неделю кряду не переставал, — произнес бы он. — Жидкая грязь повсюду, и от нее никуда не деться.

Он бы на секунду замолчал.

Потом он рассказал бы про ночь, когда они стали лагерем на поле у Сонг Тра Бонг. На дурном болотистом поле у реки. Рядом была деревушка, в каких-то пятидесяти метрах вниз по реке. И тут же десяток узкоглазых старух выбежали и начали кричать. Безумная вышла сцена, сказал бы он. Старухи стояли под дождем, мокрые до нитки, и верещали, дескать, это плохое место. Номер десять[32], говорили они. Дурная земля. Худое место для хороших воинов. Под конец старшему лейтенанту Джимми Кроссу пришлось достать пистолет и выстрелить пару раз в воздух, чтобы их отогнать. Но к тому времени почти совсем стемнело. Поэтому его люди разметили периметр, пожрали, забрались под плащ-палатки и постарались уснуть.

Дождь лил все сильней. И к полуночи поле превратилось в настоящий суп.

— Самый что ни на есть пузырящийся суп, — сказал он. — Как канализация или еще что. Густой и вязкий. Невозможно было спать. Невозможно было даже прилечь, потому что тебя начинало засасывать в этот суп. Липкий суп. Чувствуешь, как мерзкая жижа забирается тебе в ботинки, потом в штаны.

Тут Норман Боукер прищурился бы на низкое солнце. Он бы сделал так, чтобы голос у него звучал сухо, без тени жалости к себе.

— Но самым худшим, — сказал бы он тихонько, — был запах. Там пахло рекой, запах как от дохлой рыбы, но было и кое-что еще. Наконец, кто-то сообразил что к чему. Сообразил, что это было. Это было поле дерьма. Деревенский туалет. Канализации ведь у крестьян не было, верно? Поэтому они устроили отхожее место в поле. Я про то, что мы стали лагерем в долбаном сортире. На поле из дерьма.

Он вообразил, как Салли Креймер закрывает глаза.

Будь она тут, рядом с ним в машине, она бы сказала:

— Перестань. Мне не нравится это слово.

— Но ведь так оно и было.

— Хорошо, но слово-то употреблять необязательно.

— Отлично. Тогда как нам это называть?

Она бы сердито уставилась на него.

— Не знаю. Просто перестань.

Ясно, думал он, эта история не для Салли Креймер. Она теперь Салли Густафсон. Без сомнения, Максу бы понравилась эта байка, особенно ее ироничность, но Макс давно превратился в абстрактную идею, что само по себе было иронично. А жаль.

Будь тут его отец… Если бы отец ехал с ним рядом вокруг озера, старик, возможно, глянул бы на него искоса, прекрасно понимая, что дело тут не в сквернословии, а в факте. Его отец бы вздохнул, сложил руки и стал ждать.

— Поле из дерьма, — повторил бы Норман Боукер. — И позже той ночью я мог бы завоевать «Серебряную звезду» за мужество.

— Ага, — пробормотал бы отец, — я тебя слушаю.

«Шеви» плавно катил через виадук, за которым узкое гудроновое шоссе поднималось вверх. Справа — озеро. Слева от шоссе почти все лужайки выжжены солнцем, как кукуруза в октябре. Безнадежно круг за кругом вращающаяся поливалка сеяла озерную воду на огород доктора Мейсона. Прерии уже запеклись от жара, но в августе станет только хуже. Озеро позеленеет от водорослей, поле для гольфа выгорит, и стрекозы начнут лопаться от недостатка чистой воды.

Большой «шеви» мягко обогнул пляж Сентенниэл и закусочную «A & W»[33].

Его восьмой круг вокруг озера.

Он проезжал мимо красивых домов с причалами и деревянными табличками. Опять Слейтер-Парк, опять мост, опять Сансет-Парк, — как по накатанной колее.

Два мальчика все еще не завершили свой семимильный переход.

На озере человек в заглохшей лодке до сих пор возился с мотором. Пара уточек плавали, как деревянные обманки. Бездельники, катающиеся на водных лыжах, выглядели загорелыми и подтянутыми. Оркестр старшеклассников складывал инструменты. Женщина в бриджах терпеливо насаживала наживку для новой попытки.

Живописно, подумал он. Жаркий день, и так всё живописно и далеко. Четверо работяг почти закончили приготовления к вечернему фейерверку.

Снова очутившись лицом к солнцу, Норман Боукер решил, что уже почти семь. Довольно скоро утомленный диктор это подтвердил, замученным голосом убаюкивая сам себя. Будь тут Макс Арнольд, он сказал бы что-нибудь про усталость ведущего и соотнес ее с яркой розовостью неба, войной и мужеством. Жаль, что Макса больше нет. И жаль, что так вышло с отцом, у которого была своя война и который теперь предпочитал отмалчиваться.

И, тем не менее, столько надо бы рассказать.

Про нескончаемый дождь. Про холод, пробирающий до костей… Иногда самый мужественный поступок на свете — просидеть ночь напролет, чувствуя ужасный холод. Мужество не всегда сводится к простому «да» или «нет». Нередко оно измеряется степенями, градусами, как холод, например: до какого-то момента ты был очень храбрым, а потом — уже не таким храбрым. Порой ты делал невероятные вещи, наступал под огнем врага, а после, когда вся обстановка вокруг уже была не такой скверной, не мог заставить себя оглядеться. Частенько, как той ночью на поле дерьма, разница между отвагой и трусостью заключалась в чем-то мелком и глупом.

Тем, как пузырится земля. И запахом.

Тихим голосом, без прикрас, он рассказал бы чистую правду.

— Поздно ночью, — сказал бы он, — начался минометный обстрел.

Он объяснил бы, как все еще шел дождь, и как тучи практически прилипли к полю, и как снаряды словно бы сыпались из самих туч. Все было черно и мокро. Поле просто взорвалось. Дождь. Вода и шрапнель, некуда бежать, и им оставалось лишь глубже зарываться в грязь, прятаться и ждать. Он описал бы безумные вещи, которые там видел. Противоестественные вещи. Допустим, еще в самом начале он заметил, что рядом с ним лежит какой-то парень, лежит, почти полностью погрузившись, только нос и часть лица торчат, а потом парень вдруг скосил глаза и ему подмигнул. Чудовищный шум. Гулкие разрывы снарядов, обстрел, и люди орут. Кто-то из ребят начал выпускать сигнальные ракеты. Красные, зеленые и белые вспышки, вообще всех цветов радуги. И дождь, как в старых фильмах, снятых в формате «Техниколор»[34].

Само поле вскипало. Снаряды выбивали в жиже кратеры, вскрывали многолетние наслоения отбросов и отходов, да что там многолетние, многовековые, и из земли с пузырями поднималась вонь. Два снаряда пришлись в пяти шагах от него. Потом третий, еще ближе, и слева от него кто-то заорал. Это был Кайова. Он доподлинно это знал. Крик был резким и сдавленным, но он все равно узнал голос. Странный булькающий звук. Перекатившись на бок, он пополз на крик в темноте. Дождь хлестал с нескончаемой силой. Вдоль периметра мрак прошивали короткие очереди. Еще один снаряд приземлился неподалеку, взмывая фонтаны дерьма и воды, и на несколько минут он нырнул под жижу. Он слышал стук клапанов у себя в сердце. Он слышал быстрое трепыханье мембран. Поразительно, подумал он. Когда он вынырнул, как раз вспыхнули две красные ракеты, разлилось расплывчатое сияние, и в этом сиянии он узрел, как Кайова с широко открытыми глазами тонет в жидком дерьме. А он мог только смотреть. Он услышал собственный стон. Тогда он снова рванулся на четвереньках вперед, но когда добрался туда, Кайова уже практически ушел на дно. Над поверхностью виднелись лишь колено, рука с золотыми часами и носок ботинка.

Он никогда не сумел бы описать, что случилось потом, но все равно попытался бы. Он тщательно подбирал бы слова, чтобы для любого слушающего произошедшее стало реальным.

В том месте, где полагалось быть голове Кайовы, поднимались пузырьки.

Пальцы левой руки чуть согнуты, грязные пальцы, от наручных часов идет зеленое фосфоресцирующее свечение, и эти часы уходят под мутную воду.

Он говорил бы об этом. И о том, как схватил Кайову за ботинок и попытался его вытащить. Он тянул изо всех сил, но Кайова пропал, погрузился, и внезапно он почувствовал, что и сам погружается. Дерьмо забилось ему в нос и глаза. Вспышки ракет и разрывы снарядов, и вонь повсюду, даже внутри него, у него в легких… И он не мог больше этого выносить. Не здесь, решил он. Не так. Он выпустил ботинок Кайовы и глядел, как тот ускользает. Очень медленно он вытащил свое тело из глубокой жижи, а потом просто лежал на чем-то твердом, лежал неподвижно, ощущая дерьмо вокруг, лежал, закрыв глаза и слушая дождь, взрывы и бульканье пузырьков.

Он был один.

Он потерял винтовку, но это не имело значения. Хотелось лишь помыться. Ничего больше. Только бы принять горячую пенную ванну…

Объезжая кругом озеро, Норман Боукер вспомнил, как его друг Кайова утонул в дерьме и грязи.

— Я сорвался, — сказал бы он. — До того я сохранял хладнокровие. Если бы всё пошло как надо, если бы не тот запах, я получил бы «Серебряную звезду».

Отличная армейская байка, подумал он, но это была война не для армейских баек, не для разговоров о доблести, и никто в городе не хотел знать про ужасную вонь. Они хотели слышать о добрых намерениях и подвигах. Но, по правде говоря, горожан нельзя было винить. Это был милый городок, довольно преуспевающий, с аккуратными домами и всевозможными санитарными удобствами.

Норман Боукер закурил и опустил окно. Семь тридцать пять, решил он.

Озеро разделилось на две части. Одна еще поблескивала, другую накрыла тень. На мосту два мальчика продолжали свой марш. Мужик в заглохшей лодке отчаянно дергал за шнур мотора, а две уточки искали ужин в водах озера, их хвостики и попки подергивались как поплавки. Он снова проехал мимо Сансет-Парка, опять дома, начальная школа и теннисные корты, и отдыхающие, которые теперь сидели в ожидании вечернего фейерверка. Оркестр старшеклассников ушел. Женщина в бриджах возилась со своей удочкой.

Хотя еще не стемнело, закусочная уже омыта неоновыми огнями.

Он завел отцовский «шеви» на стоянку, оставил мотор работать и просто сидел. Торговля шла бойко в воскресный день. По большей части подростки да несколько фермеров, приехавших в город на выходной. Он ни одного лица не узнал. Мимо прошла худющая, с узкими бедрами, практически лишенная груди юная официантка, но когда он ей посигналил, она словно бы и не заметила. Ее взгляд прошелся по нему как по пустому месту. Она, держа поднос у окошка «файрберда»[35], рассмеялась и слегка нагнулась вперед, чтобы поболтать с тремя парнями внутри.

В мягких сумерках он чувствовал себя невидимым. Прямо впереди, над прилавком раздачи, москиты, кончая с собой, бились о приборчик от комаров.

Тихий летний вечер.

Он снова посигналил, на сей раз сильнее нажав на гудок. Юная официантка медленно повернулась, вид у нее был озадаченный, потом сказала что-то парням в машине и неохотно двинулась к нему. К рубашке у нее был приколот бейдж со словами «ЕШЬТЕ МАМИНЫ БУРГЕРЫ».

Когда она подошла к его окну, то держалась так прямо, что видна ему была только табличка.

— «Мамин бургер», — попросил он. — Может, еще картошку.

Вздохнув, девушка расправила плечи и покачала головой. Глаза у нее были пустые и бессмысленные, как сахарная вата.

— Вы что, слепой? — спросила она.

Подняв руку, она постучала по переговорному устройству на стальном столбике.

— Нажмите на кнопку и продиктуйте заказ. Я только дурацкие подносы разношу.

Она пристально посмотрела на него. Ему подумалось, что в ее глазах возник было какой-то вопрос, но потом она вздохнула и нажала за него кнопку и вернулась к своим друзьям в «файрберде».

Микрофон пискнул и просипел:

— Ваш заказ.

— «Мамин бургер» и картошку фри, — сказал Норман Боукер.

— Вас понял. Шипучку-мучку будете? Прием.

— Шипучку?

— Ну сам знаешь, мужик. Лимонад. Прием.

— Маленький стакан.

— Вас понял. Повторяю, один «мамин бургер», одна картошка фри, один маленький лимонад. Три выстрела на поражение. Сейчас.

Микрофон пискнул и затих.

— Конец связи, — сказал Норман Боукер.

Когда девица принесла ему поднос, он быстро поел, не поднимая глаз. Усталый диктор в Де-Мойне пробубнил время — почти половина девятого. Темнота сгущалась, и ему очень хотелось, чтобы было куда поехать. Утром он посмотрит, нельзя ли найти работу, потом побросает мяч в корзину на университетском стадионе, может, помоет «шеви».

Он прикончил свой лимонад и нажал кнопку переговорного устройства.

— Ваш заказ, прием, — произнес жиденький голос.

— Я всё.

— Правда, всё?

— Наверно.

— Эй, расслабься, — сказал голос. — Чего тебе взаправду надо, приятель?

Норман Боукер улыбнулся.

— Ну, — сказал он, — как насчет того, чтобы послушать про…

Он осекся и тряхнул головой.

— Про что послушать, мужик?

— Ни про что.

— Да ладно, — сказал микрофон, — уж я-то точно, мать меня растак, никуда не спешу. Прикован к столбу, кто б в такое поверил. Так что валяй, говори.

— Пустяки.