— Гастон потерял память.
— А другие? Были ведь и другие.
— Один умер. Другой ничего не значил для нее.
— А ее мать, ее ужасная мать?!
— Она, к несчастью, жива. Тут уж ничего не поделаешь. Эта дама несокрушима. Но она, кажется, любит путешествия и резное дерево. Мы отошлем ее в Коломбо.
— А ее ложь, когда она уверяла, будто незнакома с тем или иным человеком? А ее хитрость, когда она прямо из объятий одного любовника шла к другому? а ее лицемерие?!
Я понимаю, — думал Реджинальд. — Этот благородный, добрый старик Фонтранж убежден, что ложь — не ложь, коль скоро она подтверждена прошлым или будущим, — с высоты его величия разница между ними невелика. Он не умеет выражаться ясно, но теперь я знаю, что он хочет жениться на Нелли и покончить со всеми ее лживыми измышлениями или, напротив, обратить их в реальность, чтобы я вновь мог видеть и уважать ее.
— Если я вас правильно понял, — сказал он Фонтранжу, — вы отказываетесь признавать Нелли лгуньей. Вы женитесь на ней с намерением сделать ее тем, чем она силилась казаться. И если вечером того дня, когда вы заключите свой брак, я встречусь с ней, и она заговорит со мной, и снова полюбит меня, то все ее выдумки полугодовой давности как бы окажутся правдой.
— Да, именно поэтому она и выходит за меня замуж.
— Она хочет повернуть дело так, будто говорила мне чистую правду. А ведь ей известно, что то была бессовестная ложь.
— Так ли уж они отличаются одна от другой? Когда Создатель вкладывает в ребенка некие вкусы и желания, то кто из них более последователен — Бог или ребенок, — если второй хочет следовать этим вкусам или осуществлять эти желания вразрез с правдой окружающих?
— А что сказал бы Гастон, если бы какая-нибудь женщина изображала перед ним королеву, отнюдь не будучи ею?
— Именно это и случилось. Некая девица, дочь регистратора из Брива, внушила ему, что она королева, и женила его на себе.
— Прекрасно. В день вашей свадьбы я проверю, чувствую ли еще что-нибудь.
— Свадьба состоится двадцать четвертого, а у нас нынче восемнадцатое.
— Какое это имеет значение?
— Да как вы не понимаете, бедный мой друг?! Ваше счастье и счастье Нелли — вот что поставлено на карту оставшихся дней! Каждый человек несет в жизни лишь одну правду. Маляр может врать напропалую, но он никогда не ошибется в колере. Торговец скотом может надуть кого угодно, но среди своих быков он кристально честен. То, что мы называем специализацией — ь науке ли, в искусстве, — есть на самом деле квинтэссенция правды. Пусть колдун солжет вам по поводу сорочьих гнезд, — это не важно, ибо он никогда не обманет, говоря о подземных источниках. Правда Нелли — это любовь к вам. В чем убеждает вас сегодняшняя жизнь? Что фальшивый наряд, коим Нелли украсила себя вам в угоду, сможет, если вы того непременно пожелаете, стать настоящим? Да так ли уж вы нуждаетесь в этом?!
— Я предпочел бы, чтобы он был настоящим с самого начала.
— Боюсь, вы чересчур суровы. Нельзя быть столь суровым к своим современникам — ни к женщинам, ни к мужчинам, ни к животным и насекомым. Вы только вдумайтесь, какое это чудо: в нескончаемой череде столетий им удалось появиться на этой земле одновременно с вами. Это похоже на свидание, назначенное в вечности и — все-таки состоявшееся, вопреки затмениям, потопам и прочим катаклизмам. Разве не так?! И пусть это свидания и с добротой и с коварством, с красотою и с уродством, — все равно они несут радость, мир и согласие. И Нелли с неистовым упорством добивалась этого свидания с вами. Не дрогнув, она прошла все стадии бытия — от атома до пылинки, от плесени до зародыша, — замедляя ход развития, когда вы замедляли его в форме морской звезды или минерала, торопя его, когда вы ускоряли свой бег в вихре микрочастиц. И она до сих пор верна своему слову. Свидание продолжается. Она стареет в унисон с вами. Она загорает ровно настолько, насколько смуглеет ежедневно под солнцем ваша кожа. Она ест только ваши любимые блюда, пьет только ваше вино. Ей было назначено свидание с вами, — не со мной. Так зачем вы понуждаете ее к иной жизни? Умоляю вас, придите и возьмите ее, пока не поздно, до свадьбы. Мы ежедневно обедаем и ужинаем вместе. Мы ждем вас. Если нам случится уехать в Багатель или в театр, я оставлю распоряжения слугам.
И он протянул Реджинальду руку. Для полноты сцены не хватало только, чтобы распахнулись сами собою двери, чтобы персонал министерства грянул хором торжественную песнь, и чтобы арабские участники договора на горячих скакунах сопроводили Фонтранжа до дома… Но Реджинальду подобные демонстрации были чужды и не понятны. Если это и произошло, то он ничего такого не увидел.
Реджинальд все время спрашивал себя, почему он не послушался Фонтранжа. Явно не оттого, что он сомневался в любви Нелли. В ней он был абсолютно уверен. Так же, как, например, в том, что завтра опять взойдет солнце. Он чувствовал, что любовь Нелли есть и всегда будет одной из составляющих его жизни. Он не мог обходиться без нее. Но даже если бы Нелли с самого начала говорила ему чистую правду, а потом разлюбила его, это ничего не изменило бы в его нынешнем решении. Он тоже любил Нелли. Ни одна женщина не могла затмить ее. Он так явственно ощущал ее близость — рядом, за спиной, — что никогда не оборачивался, это было излишне. И он постоянно грезил о ней. И отметил, что он, по ночам никогда не говоривший во сне, теперь говорит о ней. И в глубине души ему было совершенно безразлично прошлое Нелли. И еще он понял, что оказался прав в своем выборе: она была самой красивой, самой верной, самой стойкой из женщин. И ему виделась жизнь с Нелли — простая, непритязательная жизнь на вилле где-нибудь в окрестностях Парижа, в Сен-Клу или Буживале, среди всех тех растений, которые, по выражению Фонтранжа, во время явились на свидание. И он представлял, как счастье заполняет до краев эту жизнь, словно бурные волны, что захлестывают утлую лодку. И он больше не осуждал ложь Нелли, он простил ей все ее обманы, они не заслуживали ни презрения, ни ненависти. И его шляпа лежала на столе, ожидая, когда он пойдет к Нелли. И пальто висело на спинке кресла. И машина у подъезда готова была в любую минуту помчать его к Нелли. И улицы широко распахивались, и дома расступались, давая ему дорогу к Нелли. И все, все служило прелюдией встречи с ней. В каждом утре, в каждом дне таилось еще не названное, но поворотное решение, которое могло мгновенно и навеки, за все прошлые и на все будущие времена, окрасить в радужные цвета счастья Париж, его дом, сам небосвод над его головой. Все чудесные легенды о примирившихся любовниках томили его душу краткими проблесками воспоминаний и надежд, которые, продолжай он упорствовать, грозили обратиться в ничто. Он упорствовал вовсе не потому, что хотел заставить Нелли страдать. Однако, ему не была неприятна мысль о ее страданиях, ибо он прибавлял страдания Нелли к своим и, чем больше страдала Нелли, тем вернее его собственное, также возрастающее страдание оправдывало и очищало его. Она плакала… да, наверное, она плакала. И слезы, которые он вызывал у Нелли, казалось, придавали ему самому ореол святости, мученичества.
Нет, он не испытывал ненависти, — всего лишь что-то вроде обиды. Но ложь Нелли (в конце концов, можно принять любую ложь, даже самую бессовестную, и простить ее, и простить злосчастных обманщиков, — не в этом дело!) поразила в нем что-то, не относящееся ни к уму, ни к чувствам, словно надломила стебель, которому уже никогда не суждено распрямиться, зажить.
О, моя Нелли, мой ангел, парящий над землей, — Реджинальд больше не сердится на тебя за ложь. И Фонтранж был прав, и ты была права, когда решилась, когда дала согласие стать госпожою де Фонтранж. Но твоя жалкая, прельстительная, милая ложь нанесла смертельный удар тому, что не было ни сердцем, ни мозгом. Она сокрушила не чувство, а нечто более потаенное. И тщетно было бы призывать специалистов по внутренним органам; никто из них не смог бы определить причину этой неизлечимой болезни. Вот она — черная сторона лжи: ее исправили, ее приукрасили, обрядили в белые одежды правды, но она успела проникнуть в Реджинальда и навсегда отравить его едкой горечью измены; и пусть она теперь виделась ему чистым, сияющим актом любви и доброты, — все равно тот неведомый орган продолжал болеть, причиняя тошнотворную муку.
Глава пятнадцатая
— Он уже не придет, — сказала Нелли.
— Вы кого-то ждете? — спросила ее мать у Фонтранжа.
— И ждем и не ждем, — ответила Нелли. — Я лично не жду.
— А я жду.
— Могу я наконец узнать, о ком идет речь? — воскликнула мать.
— Нет. Этого никто не может знать. Никто даже не догадывается, что мы здесь сидим и ждем его. Никому и в голову не приходит, что мы оба не просто ждем его, а предполагаем, что он — может быть — появится. Ты бы умерла на месте, если бы узнала, о ком я говорю.
— Ну что еще за глупости! Сейчас же скажи мне, в чем дело!
— О нет, ты ничем не рискуешь. Он уже не придет.
— Во всяком случае, это, как я поняла, мужчина. Надеюсь, из порядочных?
— Как вы считаете, Фонтранж, он из порядочных?
— В высшей степени. Я не знаю более достойного среди мужчин.
— Да надень же, наконец, шляпу, Нелли! Вы уже запаздываете. Ох, до чего ж ты мне не нравишься в черном!
Фонтранж вышел из комнаты — по его словам, чтобы поговорить с Эглантиной, а на самом деле взглянуть, не пришел ли Реджинальд.
— Почему ты не оделась в белое?
— Потому что у меня был любовник.
— Почему ты так разговариваешь с матерью?
— Потому что моя мать меня не любит, а я ее ненавижу.
— Почему тебе сегодня обязательно нужно болтать всякую чепуху?
— Потому что сегодня я наконец хочу посмотреть, что такое правда. Хочу ощутить во рту ее вкус. Хочу ощутить в руке ее тяжесть. Хочу, чтобы она меня коснулась.
— Бедное мое дитя!
— Отойди, не трогай меня!
Вернулся Фонтранж.
— Пора ехать, Нелли. Вы сядете с Эглантиной.
Нелли улыбнулась. Боже мой, до чего жестокая и странная, ужасная и комичная штука — жизнь. Она безжалостна к тем, кто пытается дать ей шанс проявить милосердие и всепонимание. Вот уже шесть дней, как Фонтранж и Нелли изощрялись во всех, какие только возможны, мужских или детских хитростях, позволивших бы Реджинальду вернуться — в любой час, в любую минуту, в любую секунду. Каждая их фраза звучала как прощальная и могла достойно и дружески завершить этот странный роман, да и вообще всю драму. Ночами Нелли то и дело просыпалась, и лампочка на маленьком столике никогда не гасилась, и дверь в спальню не запиралась, чтобы Реджинальд мог войти и отыскать в полутьме ее постель. Фонтранж, напротив, каждый вечер перед сном приказывал будить себя попозже, держать наготове собранные чемоданы и путеводители; словом, принимал все необходимые меры на случай, если Нелли вдруг позвонит и скажет, что свадьбы не будет, что Реджинальд вернулся к ней. Они не планировали никакого свадебного путешествия. Они обедали и ужинали только в тех местах, где Реджинальд мог легко найти их; садились так, чтобы он сразу увидел обоих, но не в центре зала, чтобы он не побоялся подойти. Никогда еще жизни не предоставлялось столько удобных случаев забыть о своей фатальной неумолимости и проявить хоть капельку фантазии и снисхождения.
Фонтранж вспоминал, как ребенком, в семилетнем возрасте, он пережил подобную неделю: егеря рассказали ему, что в лесу бродит белая красавица-лань, и он внутренне подготовился к ее появлению, да и вокруг себя, в доме, все устроил так, чтобы она могла прийти и подружиться с ним. И тогда он тоже — совсем как теперь Нелли — не запирал двери на ключ и даже оставлял их приотворенными: нельзя ведь требовать от лани того, на что способен Реджинальд, — повернуть дверную ручку; и ворота замка он не захлопывал, а утром первым делом бежал проверить, нет ли там следов; и еще он набросал на коврике рядом с кроватью свежей травы, — пускай поест, если придет и застанет его спящим. Ибо нельзя ведь требовать от лани того, что естественно для любовника, который, придя ночью, может простоять до утра возле постели возлюбленной, нежно взирая на нее в ожидании, когда ее первый взгляд коснется его лица. Нет, не взглядом, а рукою касался утром пола маленький Фонтранж, ища пальцами нежную шерстку и не находя ничего, кроме ворса ковра. Лань все не приходила. Она так никогда и не пришла. Он жил среди кошек и собак, а однажды по лестнице в дом забрела лошадь. Но посланница лесов и лугов, собак и прочей живности, населявшей мир Фонтранжа, не явилась к нему ни в открытую, ни сквозь запертую дверь.
Одна только Нелли пришла к нему этой дорогой, назначенной для четвероногой самочки с изящными копытцами, нежной мордочкой и непорочным чревом. Отныне она будет спать подле него, такая же чистая. Ибо Реджинальд тоже никогда не придет. Все люди, все звери, для которых мы проделываем бреши и наводим мосты в этой краткосрочной, ограниченной жизни, давая им возможность бежать на свободу, сбиваются в кучу посреди просторного грааля, обнесенного воздухом, а не высоким частоколом, и отказываются выходить, упрямо считая себя пленниками.
— Пора! — сказал Фонтранж.
А сам думал: мне следовало самому отправиться в лес, отыскать ту лань, поймать ее сетью или лассо, спутать ноги веревкой, стянуть рот ремнем — словом, сделать все, что должна была бы на этой неделе сделать Нелли с Реджинальдом…
И вот теперь они сидят бок о бок, с молитвенниками в руках, на скамье в Церкви Святого Роха. Все уловки, все ловушки, расставленные ими по пути из дома в мэрию, от первого до последнего, самого долгого мгновения между вопросами мэра, согласен ли Фонтранж взять в жены эту женщину и согласна ли она взять в мужья этого мужчину, оказались тщетными. Орган гудел вовсю, и они могли разговаривать, не опасаясь быть услышанными. Фонтранж говорил, глядя прямо перед собой, на алтарь, но обращаясь к склонившей голову Нелли.
— Нет, — отвечала она.
— Клянусь, я не обижусь на вас, дорогая. Встаньте и уходите. Идите к нему.
— Я ваша жена. Я люблю вас.
— Перед Богом вы мне еще не жена. Вы жена мне только перед гражданскими властями, которые вернут вам свободу, как только вы пожелаете. И вы меня не любите. Вы питаете ко мне теплое чувство, которое я буду ощущать даже вдали от вас, хотя мы сможем и видеться, даже часто видеться. Вам хорошо известно, что я не могу жить без вас. Вы все для меня — моя радость, моя гордость, моя молодость. Так уходите же! Бросьте меня!
— Нет, — повторила Нелли, отрицательно качая головой. Но это движение невесты говорило яснее слов. И яснее улыбки. Ибо ее губы тронула улыбка.
— Нет, — повторила Нелли.
— Вы не хотите взять в мужья Реджинальда?
— Нет, — ответила она.
И это звучало, как другая месса, опровергающая ту, что отправлял священник.
— Но ведь вы любите Реджинальда, Нелли. И он вас любит. Он молод. С ним вас ждет долгая жизнь, полная счастья. Еще нынче утром вы соглашались с этим.
— Теперь я ваша жена.
— Нет еще. Произошла ошибка. Я был неправ, захотев утешить и спасти вас такой ценой. Счастье в этом низменном мире попадается на самую примитивную наживку, как лосось на червяка. Мы слишком легкомысленно отнеслись к нему. Идите же к Реджинальду. Я буду вам не мужем, а отцом.
— Вот единственное счастье, какое мне еще доступно: выйти замуж за своего отца.
Эти новобрачные либо слишком благочестивы, либо слишком болтливы, — думал священник, стараясь расслышать их слова и для этого отступая назад со своего обычного места. — Впрочем, скорее всего, они говорят не о Боге, а о самих себе. Интересно, это их последняя любовная беседа или первая супружеская сцена?
Все встали.
— Нелли, милая, — говорил Фонтранж теперь чуть громче, ибо стоя он был намного выше невесты, — не слушай себя; мы все становимся рабами ритуала, стоит лишь ему начаться. Свадебная месса — это, конечно, торжественная церемония, но это твоя свадьба и только ты одна можешь прервать ее. Скандала почти не будет, нас тут не более двадцати. Скорее всего, он уже не придет. Я не могу обернуться и ты — тоже. Но ты должна встать, подозвать священника и прямо сказать ему: «Я люблю другого мужчину. Мне нужно уйти». Признайся, ведь именно поэтому ты не надела белое платье: чтобы выбежать из церкви посреди службы, сесть в такси и при этом не казаться нелепой в наряде новобрачной. Поторопись же!
Присутствующие становились на колени.
— Нет, друг мой, нет! — отозвалась Нелли. — Молчите!
И добавила:
— Трудная штука бракосочетание. Я говорю не о потере Реджинальда, оставим это. Я говорю о коленопреклонении. Господи, как больно коленям, даже на подушке!
Она с детства не становилась на колени, — думал Фонтранж. — Нужно двадцать лет подряд ходить в церковь, чтобы привыкнуть к этой пытке. Милая девочка, — она преклонила колени передо мною, для меня!
И он говорил опять:
— Нелли, кто-то вошел в церковь… идет… остановился. Он не осмеливается подойти. Обернитесь же!
— Я не обернусь. Я уже ваша супруга.
— А если это он, вы уйдете?
— Нет, нет! Я останусь. Я уже ваша жена. Тем хуже для него. Тем хуже для нас.
— Тогда обернусь я.
И он оглянулся; поистине, впервые в истории один из Фонтранжей позволил себе оглянуться в церкви, во время свадебной церемонии. Правда, один из них, тоже старик, венчавшийся в 1677 году с Маргаритой де Мулен, упал мертвым перед алтарем. Но ни один не оглянулся. Впрочем, зря он старался, — то был юноша ангельской внешности, явно забредший сюда случайно; прислонясь к колонне, он рассеянно смотрел на брачующихся. А Реджинальда не было, как не было и ангела, слетевшего с небес ему на замену; и колонна стояла незыблемо, и пол не провалился, и своды не обрушились на них. Нелли низко склонила голову.
— Вот теперь она молится, — подумал Фонтранж.
Да, теперь она молилась:
— О, господин мой и спаситель, милый Реджинальд, мой Реджинальд, всемогущий владыка, приди и помоги мне! О, Реджинальд, смиренный сердцем, свет души моей, отрада очей моих, путеводная звезда моей жизни, приди и освободи меня через свою боль, через свою страсть, освободи навсегда! Не правда ли, мне самой заказано прийти к вам! Все, что я некогда говорила вам, сейчас станет правдой в глазах Господа, в глазах Реджинальда. Прощай же, о ты, любивший меня! Аминь! Ты, возвысивший меня до себя, словно радугу в небе, аминь! Ты, кто предал меня, ничего не объяснив, не показавшись, ибо пути провидения твоего неисповедимы, аминь! Ты, даровавший мне этого старого друга, которому я буду оказывать любовь и нести счастье вплоть до того, как оно потускнеет и угаснет навсегда, аминь! Ты, покинувший меня, аминь!
— На сей раз она молится, — подумал и священник. — И муж тоже.
Последнее было не совсем верно. То, что говорил про себя Фонтранж, в силу святости места и совершенства его души, походило скорее на ересь:
— Спасибо, — думал он, — спасибо, милая Нелли! Благодарю тебя за твою доброту, за твое великодушие, за твою ложь. Ты правильно поступила, доверившись мне, опершись на меня. В этот миг вокруг нас завязывается неведомый бой, из коего мы выйдем победителями. Угадай, что это за победа, и тогда все будет хорошо. Да будет ей дано забыть Реджинальда! Аминь! Да будет ей дано соединиться с Реджинальдом! Аминь!.. Вот опять я слышу шаги в церкви, несмотря на торжественный миг святого причастия. Но это не Реджинальд, ибо шаги замирают возле каждого из приглашенных. Нет, это не Реджинальд, заглядывающий под каждую шляпку, под каждый парик в надежде увидеть лицо Нелли. Это всего лишь сборщик пожертвований. Но священник задает мне вопрос. Согласен ли я взять эту женщину в жены; согласен ли любить и оберегать ее… Да!
Его словно оглушило, все звуки исчезли. Одно только и коснулось его слуха — невнятное, тихое «да», прозвучавшее рядом, точно эхо. Он подумал: «Может, я ослышался… или она просто нечаянно повторила за мной… или это и впрямь эхо? Может быть, отвечай она первой, она сказала бы „нет“»?
На паперти выстроилась густая вереница любопытных. И тут Нелли заметила Реджинальда, скрывавшегося за спиной одного из зевак.
Послесловие
Роман «Лгунья», несомненно подсказанный Жану Жироду реальными событиями и людьми, был написан им в короткий срок, за время поездки, которую он совершил в 1936 году в качестве Инспектора Дипломатической и Консульской почтовой службы. Почему же роман не был опубликован в свое время? Очевидно, автор, по причинам личного порядка, не хотел дорабатывать и отдавать на суд читателей этот откровенный рассказ о пережитом, хотя при жизни упоминал о своем произведении и даже приводил его название, которое, однако, отсутствует в рукописи.
Роман датирован мартом, апрелем, маем и июнем 1936 года; он создавался в Центральной Америке, Канаде и Соединенных Штатах, а пометки на полях свидетельствуют о том, что автор работал над ним и на борту корабля, и в отелях, и даже в поезде, где написал одну довольно длинную главу.
Примечательно, что Жан Жироду, который всегда зорко и охотно подмечал внешнюю сторону событий, в данном случае ограничился рамками чисто психологического любовного романа. Видимо, здесь его вдохновляло какое-то особое чувство. «Лгунья» — яркое свидетельство того, что Жироду-поэт, отринувший психологию, мог бы при желании стать глубоким психологом-романистом.
Первая часть рукописи была обнаружена при изучении документов Жана Жироду вскоре после его смерти. Вторая, более значительная по объему часть, в точно таком же блокноте, купленном где-то в Америке, скрывалась под обложкой, на которой явно рукою автора было написано: «Первый вариант Беллы». Она была идентифицирована лишь в 1968 году, в жаркие дни Майской революции, благодаря проницательности английского преподавателя французской литературы Роя Приора, которому Жан-Пьер Жироду открыл доступ, как и многим другим исследователям до него, к бумагам своего покойного отца.
Рукопись, обнаруженная Роем Приором и выверенная Жан-Пьером Жироду, ныне составляет, вместе с началом романа, единое целое, если не считать некоторых лакун в первой трети текста. Нужно ли было оставлять эти пробелы незаполненными? Мы вспомнили, что издатели латинских текстов, сохранившихся лишь частично, сами заполняли подобные лакуны, принимая как гипотезу «провал» из двух-трех слов. Таким же образом поступает и реставратор, подбирающий нужный цвет на месте разрыва холста, где уничтожены краски оригинала. С учетом всего вышесказанного мы осмелились пойти еще дальше и, путем логических выводов и подражания стилю автора, восстановили связь между некоторыми абзацами, вставив наши собственные короткие фразы.
Поделиться книгой: