Аластор

Он приблизился к стоянке треваньев. Шесть пар внимательных глаз следили за каждым его шагом, оценивая каждую деталь его внешности. На площадке перед палатками было не слишком чисто, хотя, с другой стороны, и не слишком грязно — Глиннесу приходилось видеть более нечистоплотных дикарей. Горели два костра. Над одним подросток поворачивал вертел с плотно нанизанными пухлыми цыплятами древесных курочек. Из котла над другим костром несло удушающе едким травяным суслом — Дроссеты варили кочевническое пиво, от частого употребления которого белки их глаз со временем приобретали поразительный золотисто-желтый оттенок. Лицо перемешивавшей варево женщины, огрубевшее от солнца и суровое, сохранило черты лукавой проницательности. Ярко-красные крашеные волосы спускались ей на спину двумя тяжелыми косами. Глиннес прошел чуть дальше, чтобы не дышать зловонными парами.

От поваленного дерева навстречу шел пожилой человек, только что собиравший с ветвей барханные орехи. За ним тяжеловесно переваливались два нескладных молодца. На всех трех были черные штаны, заткнутые в складчатые черные сапоги, бежевые шелковые рубахи навыпуск и цветастые головные повязки: типичный наряд треваньев. Помимо повязки, Ванг Дроссет носил плоскую черную шляпу — из-под нее выбивались буйные кудри цвета жженого сахара. Кожа его напоминала оттенком пережаренное печенье, а глаза блестели желтым огнем, будто подсвеченные изнутри. В целом он производил внушительное впечатление. «С этим шутки плохи», — подумал Глиннес. Вслух он сказал: «Ванг Дроссет? Я — Глиннес Хульден, владелец острова Рэйбендери. Должен попросить вас переехать в другое место».

Ванг Дроссет подал знак сыновьям — те живо принесли пару плетеных кресел. «Садитесь, освежитесь, — пригласил гетман. — Обсудим наш отъезд».

Покачав головой, Глиннес улыбнулся: «Я постою». Если бы он сел и выпил с ними чаю, тем самым он наложил бы на себя обязательство, и треваньи могли бы потребовать чего-нибудь взамен. Взглянув на подростка, занимавшегося вертелом за спиной Ванга, Глиннес сообразил, что это не мальчик, как сначала показалось, а гибкая, хорошо сложенная девушка лет семнадцати-восемнадцати. Гетман отдал односложный приказ через плечо — девушка поднялась на ноги и скрылась в темно-красной палатке. Заходя внутрь, она обернулась и бросила быстрый взгляд на Глиннеса, заметившего приятное, даже красивое лицо с естественно-золотистыми глазами и золотисто-рыжими кудрями, довольно коротко подстриженными, но закрывавшими уши и спускавшимися к шее.

Ванг Дроссет ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы: «По поводу переезда, значит. Помилосердствуйте, позвольте остаться. Мы не помешаем».

«Сомневаюсь. Треваньи — неудобные соседи. Дичь исчезает из леса, пропадают и другие вещи».

«Мы ничего не крали», — тихо сказал гетман.

«Вы только что срубили старое дерево — только для того, чтобы легче было собирать орехи».

«В лесу полно деревьев. Дрова-то нужны? Велика потеря — дерево!»

«Вы так считаете? А знаете ли вы, что именно на это дерево я любил залезать в детстве? Смотрите! На стволе вырезан мой герб. В развилке ветвей я построил воздушный замок и проводил в нем целые ночи, засыпая под звездами. Я помню это дерево, оно мне дорого!»

Ванг Дроссет деликатно поморщился — мужчина, сожалеющий о дереве, вызывал у него отвращение. Сыновья его прыснули, не сдерживая презрение, отвернулись и стали метать ножи в мишень.

Глиннес продолжал: «Дрова? В лесу много валежника и сухостоя. Дрова можно было принести».

«Далеко ходить, спина болит».

Глиннес указал на вертел: «Вы жарите птенцов! Ни у одной из этих птиц не было выводка. Мы охотимся только на трехлеток — но трехлеток-то вы уже всех переловили и съели, двухлеток тоже, видать, истребили, а теперь, когда вы сожрете годовалых курочек, птицы больше не останется. А здесь, на блюде? Земляные груши. Вырвали клубни с корнями, уничтожили будущий урожай! И вы говорите, что никому не мешаете? Вы изнасиловали землю, после вас она и через десять лет не восстановится! Снимайте палатки, грузите свой хлам в фургоны[13] и проваливайте!»

Ванг произнес тише прежнего: «Негоже так говорить, сквайр Хульден».

«А как еще потребовать, чтобы вы перестали разорять землю, вам не принадлежащую? — спросил Глиннес. — Невозможно выразиться вежливее и понятнее. Уезжайте».

Зашипев от досады, Ванг Дроссет порывисто отвернулся и смотрел, подбоченившись, на широкий луг. Ашмор и Харвинг теперь забавлялись поразительным упражнением, какого Глиннес, бывавший в таборах треваньев, еще не видел. Они стояли примерно в двадцати шагах один от другого и по очереди метали ножи друг другу в голову. Тот, к кому летел брошенный нож, каким-то невероятным образом успевал одним движением запустить свое лезвие, поймать подлетающее и тут же отправить его обратно.

«С треваньями полезно дружить, а ссориться вредно», — обращаясь к лугу, вкрадчиво заметил гетман.

Глиннес отозвался: «Вы, наверное, слышали поговорку: «трилль и тревань — два сапога пара, но только к востоку от Занзамара»?»[14]

Ванг пожаловался с притворной почтительностью: «Мы вовсе не такие вредители, как сказывают! С нами и жизнь на острове будет приятнее! Как вы с друзьями изволите повеселиться, мы тут как тут, на скрипках и рожках сыграем, танец с ножами спляшем...» Гетман щелкнул пальцами, и два его сына принялись прыгать и вертеться, описывая ножами сверкающие дуги.

Случайно — в шутку или преднамеренно — в голову Глиннеса с убийственной точностью полетел нож. Ванг Дроссет что-то каркнул, то ли предупреждая, то ли злорадствуя. Глиннес ожидал подвоха, чего-нибудь в этом роде. Он вовремя нагнулся — нож вонзился в мишень за его спиной. Глиннес выхватил пистолет, выплюнувший струю голубой плазмы. Конец вертела испарился, птицы упали на пылающие угли.

Из палатки вихрем выскочила девчонка Дюиссана с широко раскрытыми глазами, гневно сверкавшими, как сполохи плазмы. Схватившись за вертел, она обожгла руку, но тут же подобрала палку и выкатила горящих цыплят из костра на влажную землю, при этом непрерывно ругаясь и осыпая проклятиями виновника: «Подлый ты уруш[15], спалил-таки обед! Чтоб у тебя борода на языке выросла! Сам небось набил кишки — чтоб тебе, обжоре, брюхо желчным духом вспучило! Давай вали отсюда, пока порчу не напустила, фаншер ходульный! Все мы про вас знаем, не бойся! Спагин[16] проклятый, хуже брата своего похабника дохлого — а таких, как он, курощупов, в аду с огнем не сыщешь...»

Гетман поднял сжатую в кулак руку. Девчонка заткнулась и принялась с ожесточением чистить то, что осталось от цыплят. Ванг Дроссет повернулся к Глиннесу с жестокой усмешкой: «Нехорошо, сквайр, нехорошо! Вас трюки с ножами не забавляют?»

«Предпочитаю другие развлечения», — ответил Глиннес, вынимая нож из протеума. Выдернув финку кочевников из мишени, он отрубил стальное лезвие от рукоятки небрежным движением кисти, как кусок сыра. Дроссеты напряглись, внимательно следя за Глиннесом, но тот вложил диковинное оружие в ножны.

«Общинный выгон — в двух километрах по Ильфийской протоке, — сказал Глиннес. — Ставьте там свои палатки, никто не будет возражать».

«Мы с того выгона только переехали! — рассвирепела Дюиссана. — Спагин Шайра нас сюда позвал, чего тебе еще надо?»

Глиннес не мог найти объяснения щедрости Шайры: «Я думал, вы — приятели Глэя, ведь это с вами он кочевал?»

Гетман снова подал знак. Повернувшись на каблуках, Дюиссана отнесла цыплят к столу.

«Завтра мы уйдем своим путем, — заунывно-зловеще провозгласил Ванг Дроссет. — На нас лежит проклятие забвенны»[17].

Ашмор сплюнул в грязь: «А на нем — проклятье фаншерады. Смотри-ка ты, он слишком хорош для таких, как мы!»

«Тем лучше для нас», — еле слышно откликнулся Харвинг.

Фаншерада? Слово ничего не значило для Глиннеса, но он не собирался просить разъяснений у Дроссетов. Коротко попрощавшись, он направился домой по широкому лугу. Его провожали шесть пар ненавидящих золотистых глаз. Отойдя достаточно далеко, чтобы в него нельзя было попасть ножом, Глиннес почувствовал облегчение.

Глава 5

Авнесс: так называют в Низинах светло-бледный предрассветный час, печальный и тихий, когда все цвета мира словно растворяются, и в пейзаже не остается никакой глубины, кроме намека на перспективу в тускнеющих с расстоянием задних планах расплывчатых далей. Утро — авнесс и рассвет — не согласуется с темпераментом триллей, не склонных к меланхолической мечтательности.

Глиннес вернулся в опустевший дом — и Глэй, и Маруча уехали. Его охватила мрачная подавленность. Выйдя на веранду и глядя на палатки Дроссетов, он почти поддался вздорному желанию пригласить их на прощальный ужин. В частности, его интересовала Дюиссана — бесспорно обворожительное создание, несмотря на отвратительный нрав и прочее. Глиннес представил себе Дюиссану в благосклонном расположении духа... Ее присутствие оживило бы любую обстановку... Абсурдная мысль! Одно подозрение побудило бы Ванга Дроссета вырвать заживо сердце соблазнителя.

Глиннес зашел в дом, налил себе немного вина. Открыв кухонный шкаф, он изучил его скудное содержимое. Как удручающе отличалась открывшееся его глазам запустение от щедрого изобилия, царившего в старые добрые времена!

Послышалось шипение рассекаемой килем воды. Шагнув на веранду, Глиннес наблюдал за подплывающей лодкой, ожидая увидеть Маручу. Но в лодке стоял узкоплечий длиннорукий субъект с острыми локтями, в темно-коричневом с синим вельветовом костюме популярного среди аристократов покроя. Редкие пряди каштановых волос свисали почти до плеч, взгляд исподлобья и насмешливо кривящийся рот выдавали, вопреки беззлобной вкрадчивости лица, склонность к бесовским проказам. Глиннес узнал старого знакомого, ментора Джанно Акадия. У разговорчивого и остроумного, временами язвительного и даже не чуждавшегося злословия Акадия всегда были наготове эпиграмма, сплетня или философское изречение, что впечатляло многих, но раздражало покойного Джута Хульдена.

Глиннес спустился к причалу, подхватил брошенный конец и привязал его к швартовной тумбе. Ловко спрыгнув на берег, Акадий бурно приветствовал Глиннеса: «Как только узнал о твоем возвращении, не мог усидеть ни минуты — хотел с тобой повидаться! Как приятно, что ты снова с нами!»

Пока Глиннес вежливо отвечал на комплименты, Акадий энергично кивал с нарочитой сердечностью: «Боюсь, в твое отсутствие произошли перемены — не все они тебе придутся по душе».

«Я не успел еще собраться с мыслями», — осторожно заметил Глиннес. Акадий не обратил внимания — ментор поднял голову, вглядываясь в темные окна: «Твоей драгоценнейшей родительницы, кажется, нет дома?»

«Не знаю, где она. Заходите, выпейте кружку-другую вина».

Акадий жестом выразил благодарное согласие. Пока они шли по причалу, Акадий обернулся в сторону Рэйбендерийского леса, где мерцала оранжевая искра костра Дроссетов: «Треваньи еще здесь, как я вижу».

«Завтра уедут».

Акадий понимающе кивнул: «Очаровательная у них девчушка, но шальная — то есть, обремененная неизбежностью судьбы... Хотел бы я знать, чья судьба в ее легкомысленных руках!»

Глиннес поднял брови — его представление о Дюиссане не вязалось со зловещими предчувствиями, но замечание Акадия вызвало неожиданный резонанс: «Правда, в ней что-то есть».

Акадий опустился в старое плетеное кресло на веранде, Глиннес принес вино, сыр и орехи. Они расположились поудобнее, любуясь тающими оттенками труллионского заката.

«Ты в отпуске?»

«Нет, вышел в отставку. Покров не для меня. Теперь мне предстоит выполнять обязанности сквайра Рэйбендерийского. Если не вернется Шайра — во что уже никто, по-моему, не верит».

«Действительно, пора оставить всякую надежду. Прошло два месяца», — несколько напыщенным тоном изрек Акадий.

«Как вы думаете, что с ним случилось?»

Акадий прихлебнул вина: «Несмотря на мою репутацию, об этом я знаю не больше тебя».

«Честно говоря, не могу разобраться в происходящем, — пожаловался Глиннес. — Зачем Глэй продал Амбаль? Какая-то ерунда — он ничего не объясняет и деньги не отдает. В результате я не могу аннулировать договор. Не ожидал, вернувшись домой, влипнуть в такую паутину. Как по-вашему, в чем тут дело?»

Акадий осторожно поставил кружку на стол: «Ты обращаешься за профессиональным советом? Возможно, в таком случае ты зря истратишь деньги, так как я еще не вижу решения, приемлемого с твоей точки зрения».

Глиннес терпеливо вздохнул — он никогда, в сущности, не понимал, как следовало вести дела с Акадием: «За полезный совет я заплатил бы».

К удовлетворению Глиннеса, ментор поджал губы. Собравшись с мыслями, Акадий сказал: «Гм! Разумеется, я не могу брать деньги за распространение случайных сплетен. Как ты выразился, мои рекомендации должны быть полезны. Иногда разница между искренним стремлением помочь ближнему и профессиональным обслуживанием трудноуловима. Предлагаю выбрать ту или иную основу для дальнейшего обсуждения».

«Раз вы предпочитаете формулировать наши взаимоотношения таким образом, пусть это будет платная консультация», — согласился Глиннес.

«Прекрасно. По какому вопросу ты желаешь проконсультироваться?»

«Я хотел бы получить общую оценку ситуации. Намереваясь взять дела в свои руки, я наталкиваюсь на полную неизвестность. Прежде всего меня интересует вопрос об Амбальском острове — Глэй не имел права его продавать».

«Нет никакой проблемы. Верни деньги и расторгни договор».

«Глэй не отдает полученную сумму, а у меня нет двенадцати тысяч озолей».

«Существенное затруднение, — согласился Акадий. — Шайра, разумеется, отказывался продать остров. Сделка была заключена после его исчезновения».

«Ммм... что вы имеете в виду?»

«Ровным счетом ничего. Предлагаю факты, позволяющие тебе делать любые выводы по своему усмотрению».

«Кто такой Лют Касагейв?»

«Не знаю. На первый взгляд он производит впечатление человека благородного происхождения — предпочитает замкнутый образ жизни и проявляет любительский интерес к местной генеалогии. Во всяком случае, мне он сообщил, что составляет родословную населяющих Низины аристократических семей. Само собой, его подлинные побуждения могут быть далеко не академическими. Возможно, он пытается обосновать претензии на тот или иной титул, дающий определенные права. Если это так, его деятельность может привести к любопытным последствиям... М-да. Что еще мы знаем о таинственном Люте Касагейве? Как тебе, несомненно, известно, Касагейв утверждает, что родился в стране боллов на планете Эллент, Аластор 485. Я в этом сомневаюсь».

«Почему?»

«Ты же знаешь, я человек наблюдательный. Касагейв пригласил меня на завтрак в свою усадьбу. Проведя некоторое время в его компании, я обратился к справочным материалам. Удалось выяснить, что, как ни странно, огромное большинство боллов — левши. Касагейв пишет и держит нож правой рукой. Кроме того, боллы, как правило, глубоко религиозны и верят, что погибшие души обитают в глубинах Черного океана на южном полюсе Эллента, населяя телесную оболочку подводных созданий. На Элленте поглощать пищу морского происхождения значит рисковать одержимостью преступными страстями. Короче говоря, боллы не едят рыбу. Лют Касагейв, однако, на моих глазах преспокойно покончил с супом-пюре из морских пауков, а затем разделил со мной наслаждение вкуснейшей, превосходно приготовленной на рашпере рыбой-уткой. Лют Касагейв — болл?» Джанно Акадий умоляющим жестом приподнял ладони: «Не знаю, не знаю!»

«Но зачем ему скрывать происхождение? Разве что...»

«Вот именно. Тем не менее, в подобных случаях нередко находится вполне обыденное объяснение. Например, Касагейв может оказаться эмансипированным боллом, отбросившим предрассудки соплеменников. Подозревать лишнее — столь же грубая ошибка, как и предполагать невинность».

«Разумеется. Как бы то ни было, я не могу вернуть Касагейву деньги, потому что Глэй отказывается их отдать. Известно ли вам, где находится сумма, полученная за Амбальский остров?»

«Известно, — Акадий покосился на Глиннеса. — Должен заметить, однако, что это информация второй категории — за нее плата взимается по особому тарифу».

«Ничего страшного, — успокоил его Глиннес. — Если счет будет чрезмерным, вы всегда сможете его пересмотреть. Где деньги?»

«Глэй вручил их человеку по имени Джуниус Фарфан, проживающему в Вельгене».

Глиннес хмурился, глядя на Амбальский плес: «Я о нем уже слышал».

«Весьма вероятно. Фарфан — секретарь местных фаншеров».

«Ага! И зачем же Глэй отдал ему деньги? Глэй — тоже фаншер?»

«Даже если Глэй не вступил в их организацию формально, похоже, что дело к этому идет. Его все еще отпугивают их манеры и некоторые другие особенности».

Глиннеса озарило: «Неприглядные костюмы? Короткая стрижка?»

«Всего лишь внешние признаки. Их движение уже вызвало возмущенные отклики, что можно понять. Принципы фаншерады прямо противоречат традиционным представлениям и поэтому рассматриваются как антисоциальные».

«Мне все это ново и незнакомо, — признался Глиннес. — О фаншераде я впервые услышал только сегодня».

Тон Акадия стал предельно нравоучительным: «Наименование секты происходит от древнеглоттийского корня «фан», означавшего оргиастическое торжество. Основополагающий тезис фаншеров, повидимому — не более чем безвкусная азбучная истина: жизнь есть приобретение настолько драгоценное, что каждое мгновение необходимо использовать для извлечения максимальных возможных преимуществ. Кто стал бы спорить, спрашивается? Пытаясь реализовать эту идею, однако, фаншеры провоцируют враждебность. Они считают, что каждый человек обязан ставить перед собой возвышенные цели и достигать их по мере возможности. Даже если фаншер не добивается успеха, он, по меньшей мере, проигрывает с честью и может почерпнуть удовлетворение в стремлении к самовыражению как таковом. Жизнь не проходит даром. Если он побеждает... — Джанно Акадий не удержался от иронического жеста. — Кто побеждает в этой жизни? Смерть! Тем не менее — фаншеры, по сути дела, руководствуются славными идеалами».

Глиннес скептически хмыкнул: «Если каждый из пяти триллионов обитателей Аластора станет делать все возможное для достижения самых честолюбивых целей, никто никому не даст минуты покоя!»

Акадий улыбнулся, кивнул: «Учитывай, однако, что фаншерада — не для всех, не для пяти триллионов. Фаншерада — одинокий вопль отчаяния, потерянность личности в бесконечности бесконечностей. Участвуя в фаншераде, индивидуум отвергает и преодолевает безвестность, утверждая собственное величие». Ментор помолчал, лицо его насмешливо сморщилось: «В скобках можно было бы заметить, что только один человек поистине способен реализовать свои стремления на манер фаншеров — всемогущий коннатиг». Акадий отхлебнул вина.

Солнце зашло. Небо затянули высокие холодно-зеленые перистые облака, на юге и на севере еще расплывались туманные клочки и завитки розового, фиолетового и лимонно-желтого оттенков. Некоторое время двое сидели в полной тишине.

Первым тихо заговорил Акадий: «Вот так — ты получил общее представление о фаншераде. Немногие фаншеры на самом деле разбираются в принципах своего движения. В конце концов, большинство из них — дети, разочарованные ленью, эротическими излишествами, безответственностью, безалаберностью родителей. Они презирают кауч, вино, обжорство на вечеринках — все, что потребляется во имя немедленного удовлетворения и получения ярких впечатлений. Вероятно, главным образом они стремятся создать новое, особое представление о себе. Фаншеры культивируют ношение бесцветных невыразительных нарядов, теоретически обосновывая это тем, что человек должен выделяться индивидуальными поступками и достижениями, а не общепринятыми символами принадлежности к тому или иному сословию».

«Стайка крикливых неоперившихся птенцов! — рычал Глиннес. — Какой смысл бросать вызов всем, кто старше, умнее и опытнее тебя? Где они набрались наглости?»

«Увы! — вздохнул Акадий. — Ничто не ново в этом мире».

Глиннес налил в обе кружки еще вина: «Глупый, бесполезный, бесстыдный вздор! Чего люди хотят от жизни? У нас, триллей, есть все, что нужно человеку — еда, музыка, развлечения. Что в этом злонамеренного? Для чего еще стоит жить? Фаншеры — уродливые горгульи, тявкающие на солнце!»

«На первый взгляд их претензии выглядят нелепо, — признал Акадий. — И все же...» Ментор пожал плечами: «В вызывающей позе фаншера есть определенное величие. Почему не возроптать на судьбу? Найти некий смысл в извечной сутолоке случайностей. Заклеймить стихийный хаос печатью человеческой воли. Возвести сияющий монумент одинокой живой душе в пустыне пяти триллионов покорных серых ничтожеств. Дикая, смелая мечта!»

Глиннес хрюкнул: «Послушайте себя! Вы не собираетесь, случаем, вступить в их славные ряды?»

Акадий покачал головой: «Есть худшие призвания, но фаншерада не для меня, нет. Такие увлечения хороши в молодости. Я слишком стар».

«Интересно, что фаншеры думают о хуссейде?»

«Спорт они считают пошлой выдумкой, пустой тратой времени и сил, отвлекающей от созерцания истинных глубин и тонкостей бытия».

Глиннес ошеломленно качал головой: «Подумать только! А девчонка-треванья обозвала меня фаншером».

«Достопримечательное наблюдение!» — отозвался Акадий.

Глиннес бросил на ментора быстрый подозрительный взгляд, но встретил лишь выражение беззащитной невинности: «Как все это началось? Не помню, чтобы до моего отъезда была какая-нибудь фаншерада».

«Подходящее сырье, так сказать, всегда было под рукой. Насколько я понимаю, достаточно было идеологического толчка. Из искры возгорелось пламя».

«И кто же нынче главный идеолог фаншерады?»

«Джуниус Фарфан. Тот самый, что в Вельгене».

«Мои деньги — у теоретика идиотов?!»