Помоги проекту - поделись книгой:
Человек, который всегда хочет знать правду, только правду, всю правду, не может быть признан здоровой личностью.
Если люди не жалуются, то это далеко не всегда хорошо: может быть, они уже потеряли надежду?[16]
Может показаться, что русское слово «погром» заимствовано из иностранных языков (в немецком – der Pogrom, по-французски – le pogrome, в английском – a pogrom). В действительности заимствовали немцы, французы, англичане.
Мысль, что свобода есть самое ценное, даже более ценное, чем жизнь – несостоятельна, несмотря на то, что она заключает в себе нечто не только привлекательное, но и истинное. Несостоятельна, ибо нет свободы без жизни.
Одни люди осознают свое человеческое достоинство, неукоснительно следуя законам гражданского общества, другие же воспринимают следование этим законам как ущемление собственного достоинства.
Трудно, едва ли даже возможно вполне сохранить здравый человеческий рассудок, достигнув вершины государственной власти, в особенности если эта власть не поддается эффективному общественному контролю.
Начальники, в том числе и прославленные исторические деятели, бывают самые разные: талантливые и бездарные, умные, даже мудрые, неумные, даже глупые, эгоисты и альтруисты, посредственности, даже гениальные посредственности.
Мания величия, даже если она присуща действительно гениальному человеку, – несомненная патология, хотя далеко не всегда клинический случай[17].
Дураки не всегда и не во всем дураки; умные не всегда и не во всем умны. Но различие между ними, конечно, весьма существенно, однако его не стоит преувеличивать.
В наши дни специализация во всех областях человеческой деятельности достигла столь высокого уровня, что каждый знает только свою клетку, каморку, уголок, а во всем остальном оказывается в лучшем случае дилетантом, а то и просто невеждой.
Прогресс человечества не запрограммирован. Он дело борьбы, дело свободы, дело выбора, который нередко ведет к отрицанию тех идеалов, ради которых шла борьба и приносились немалые жертвы.
Если время – деньги, как резонно утверждает поговорка, то почему у одних есть деньги, но нет времени, а другие располагают временем, но не деньгами? Это, конечно, риторический вопрос.
В хорошо организованном обществе, именуемом правовым государством, порядочность не предполагает героизма, самоотречения, самопожертвования[18].
Древние римляне преподали человечеству поучительнейший, и увы, невостребованный урок: они постоянно умерщвляли тиранов, взбиравшихся на императорский трон.
Первое требование демократии – власть, исключающая произвол, т. е. верховенство закона, которому в качестве поучительного примера для всех жителей страны, подчиняется и сама власть.
Законы, которые не выполняются, нередко оказываются просто плохими законами.
Помиловать невинного – что может быть выше этого акта справедливости?[19]
Борьба с вредными насекомыми иной раз приобретает комическую форму, если, например, плакат, напечатанный по заказу санитарной службы, утверждает со всей присущей плакатной лексике категоричностью: мухи – злейшие враги человечества.
Домохозяйке, испугавшейся тараканов, неожиданно объявившихся на кухне, следует со всей решительностью заявить: «Учись жить среди зверей».
Простая истина – нет таких целей, сколь бы ни были они возвышенными, которые оправдывали бы любые средства для их достижения – труднее всего усваивается человеческим, в особенности политическим, сознанием.
Есть политика и политика. Есть политики и политики. Одни люди, имея определенные социально-политические убеждения, определенную программу действий, вступают в отвечающую их убеждениям политическую партию, если такая существует, или же вместе со своими единомышленниками создают новую партию, или же, наконец, выступают как независимые кандидаты на выборах в то или иное представительное учреждение. Другие люди начинают заниматься политической деятельностью лишь потому, что ими владеет далеко не каждому человеку присущая воля к власти. Политическая программа, которую они провозглашают, является для них лишь средством для достижения власти. К сожалению, рядовому избирателю почти невозможно отличить один тип политика от другого. Отсюда проистекает один из основных пороков демократии, которая тем не менее остается лучшей из всех возможных типов государственного устройства.
Социализм как общественный строй, как социально-экономическая система потерпел поражение в соревновании с якобы умирающим капитализмом, так как не мог обеспечить более высокую производительность труда (хотя бы подняться в этом отношении до уровня капиталистических стран), не смог обеспечить более высокий, чем при капитализме, уровень жизни рабочего класса, разрушил сельское хозяйство, ликвидировал демократические порядки, установившиеся в России благодаря славной Февральской революции. Однако идеи социализма – последовательная демократизация общества, повышение реальной заработной платы, сокращение рабочего дня, улучшение условий труда, достаточное медицинское обслуживание, пенсии всем лицам пожилого возраста, участие трудящихся в управлении производством, на котором они работают, осуществление социальных программ за счет высокого прогрессивного налога, выплачиваемого капиталистами, и т. д., – все эти идеи, хотя они и не принадлежат одному лишь марксизму, вдохновляли рабочее движение, способствовали организации трудящихся в профсоюзы, социал-демократические партии, которые добились претворения этих идей в жизнь в условиях капитализма, т. е. в рамках той социально-экономической системы, которая, согласно Марксу и Энгельсу, не способна обеспечить их осуществление.
Иногда полезно, поучительно цитировать тех, кто сумел открыть тебе глаза на нечто, достаточно важное. Ж. Лабрюйер: «О сильных мира всего лучше молчать: говорить о них хорошо – почти всегда значит льстить им; говорить о них дурно – опасно, пока они живы, и подло, когда они мертвы». Лучше, пожалуй, не скажешь.
К. Маркс, обосновывая необходимость социалистического переустройства общества, утверждал, что «…человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления». Нетрудно понять, что это глубоко ошибочное воззрение. Во-первых, человечество не есть субъект исторического процесса; оно не представляет собой чего-то единого, если отвлечься от его антропологического единства, которое, как свидетельствует исторический опыт, пока еще не способствовало объединению разных народов в единое целое. Многочисленные народы, народности, национальные, этнические группы, из которых складывается человечество, отличаются друг от друга и стремятся сохранить, закрепить свое исторически сложившееся своеобразие. Уровень экономического, политического, культурного развития народов также не является повсеместно одним и тем же. Государства, как политическая форма существования народов, обычно оказываются в достаточно сложных отношениях друг с другом даже тогда, когда они заключают друг с другом более или менее долговременные союзы и осуществляют некоторые общие им цели. Таким образом, представление о человечестве как субъекте истории, который ставит и решает те или иные задачи, носит утопический характер. Столь же утопично и представление Маркса о том, что та или иная социальная задача появляется лишь тогда, когда условия ее решения уже существуют или же, в крайнем случае, находятся в процессе становления. Французские просветители XVIII в., выражавшие насущные интересы и чаяния подавляющей части своего народа, провозглашали задачу создания разумного, человечного общественного строя, который обеспечил бы всем членам общества свободу, равные права и, более того, братство каждого с каждым. Liberté, Egalité, Fraternité! На деле же оказалось, что просветители, сами того не сознавая, обосновывали необходимость буржуазного переустройства исторически изжившего себя феодального общества. Известно, какого рода свободу и равенство, не говоря уже о братстве, принес рядовым гражданам капиталистический строй. И тем не менее утопизм Просвещения вдохновлял, возвышал, умножал мощь антифеодального социального движения, которое увенчалось Великой французской революцией. Это всемирно-историческое событие опровергает приведенное выше основополагающее утверждение Маркса, сделанное восемьдесят лет спустя. А то, что мы, не претендующие на многое ученые, вскрываем в настоящее время заблуждения гениального Маркса, учение которого сыграло громадную роль в развитии самостоятельного политического движения рабочего класса, свидетельствует лишь о том, что в нашем распоряжении находятся вполне достоверные данные исторического опыта XX столетия, которыми, естественно, не располагал Маркс.
Марксизм, разрабатывавший теорию освободительного движения пролетариата, был далек от научного понимания действительных интересов этого класса, поскольку приписывал ему стремление установить свое политическое господство и более того: превратить государственную власть в диктатуру пролетариата. Как свидетельствует исторический опыт XIX–XX вв., действительным выражением интересов пролетариата стал в одних странах – тредюнионизм, в других – социалдемократизм, в третьих – анархо-синдикализм. Исключение – Россия, в которой произошла Октябрьская революция, названная социалистической, пролетарской. Но и здесь, в нашей стране, марксизм лишь формально стал идеологией рабочего класса, формально, поскольку социалистическое учение Маркса и Энгельса в принципе несовместимо с тоталитарным государством, установленным в результате революции большевистской партией.
В годы так называемой диктатуры пролетариата (диктатуры от имени пролетариата, диктатуры над пролетариями и всеми трудящимися) мы, образованные люди, профессора университетов, оболваненные идеологическими штампами, бездумно повторяли ленинский слоган: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно», не сознавая того, что эта броская фраза вождя, считавшегося чуть ли не единственным творческим марксистом, явно противоречит марксизму, материалистическому пониманию истории, а также обычному, здравому рассудку, так как ни одна, даже самая научная теория не может быть всесильной, т. е. всемогущей. Безбожник Ленин приписывал марксистской теории божественный атрибут. Впрочем, он далеко не всегда говорил то, что думал, продумал, осмыслил.
Если такой гениальный писатель и незаурядный мыслитель, как Альбер Камю, задается вопросом – стоит ли жизнь для того, чтобы жить? – это свидетельство не только пессимистического умонастроения или назревающей душевной болезни. Это вопрос, который в условиях современной цивилизации неизбежно встает перед мыслящим, мужественным человеком, осознающим глобальный экологический кризис, который сплошь и рядом игнорируют правительства.
Познание, наука, научно-технический прогресс
Знание несравненно более широкое понятие, чем наука. Непонимание этого совершенно очевидного, а также доказываемого самой наукой факта (достаточно указать хотя бы на повседневный, обыденный опыт, формирующийся уже в дошкольном возрасте, на овладение в этом еще не знающим азбуки родного языка возрасте этим языком, на знание, проистекающее из межличностного, не связанного с научным познанием общения и, наконец, на такую сокровищницу знания и даже мудрости, как художественная литература и искусство в целом) – глубинный источник так называемого сциентизма, который, отрицая возможность достоверного вненаучного знания, возвышая, возвеличивая науку, объявляя ее единственно возможным подлинным знанием, в действительности противопоставляет ее жизни, многообразию опытного знания и, больше того, реальному процессу развития самого научного знания.
История познания – непрерывное умножение знаний и столь же непрерывное обнаружение неизвестного, непознанного и даже непознаваемого.
Если всякое знание есть лишь знание о некоторой части, фрагменте целого и его познание неполно, ограниченно без познания целого, познание которого невозможно без познания составляющих его частей, то кто же осмелится утверждать, что всё в принципе познаваемо.
Весьма важно разграничивать любознательность и любопытство. Любознательность – выражение неуемной активности развивающегося интеллекта. Любопытство присуще больше всего неинтеллектуальным, даже неразвитым людям.
Утопизм, который здравомыслящие люди обычно толкуют как просто несбыточное и поэтому лишь засоряющее мышление, в действительности представляет собой плодотворное, хотя и во многом заблуждающееся, разумное, мыслящее отношение к прошлому, настоящему и будущему человечества, отношение, без которого, как свидетельствует исторический опыт, невозможен, немыслим социальный и научно-технический прогресс. Формы утопизма многообразны. Существовали и продолжают существовать утопии, призывающие человечество возвратиться к прошлому, фактически уже исторически изжитому этапу развития человечества, истолковываемому буквально как золотой век, который легкомысленно покинуло человечество в погоне за призрачным, или, что еще хуже, пагубным прогрессом. Такие несомненно реакционные утопии отличаются вместе с тем глубоко критическим отношением к существующему общественному устройству, отношением, позитивное значение которого невозможно переоценить. Столь же позитивным критическим отношением к социальной действительности отличаются те современные утопии, которые призывают отказаться от экономического роста во имя экологического благополучия человечества. Однако основные, наиболее важные и плодотворные типы утопий – предвосхищения отдаленного, в особенности весьма отдаленного будущего человечества. Эти утопии принципиально отличаются от научного, конечно весьма приблизительного, сплошь и рядом вообще ошибочного прогнозирования социального и научно-технического развития в течение ближайших пяти, десяти, даже пятнадцати лет. Устремленные в неведомое грядущее человеческого рода такие утопии, основанные на присущей нашему разуму продуктивной силе воображения, являются разумными вымыслами, изобретениями разума, проекцией в отдаленное будущее реализаций человеческих способностей и потребностей. Одни из этих утопий порождены вековечной мечтой, получившей свое выражение в сказках, исполнены безграничного оптимизма относительно возможностей, способностей человека, счастливых научных и технических достижений. Они несомненно вдохновляют творческую деятельность людей и в какой-то мере предвосхищают некоторые направления этой деятельности. Другие, неправильно именуемые антиутопиями, напротив, рисуют удручающее будущее всего человеческого рода как результат величайших достижений науки и техники.
Такие утопии (утопии с отрицательным знаком) служат серьезнейшим предостережением против некритического, слепого поклонения научно-техническому прогрессу. И эти утопии безусловно необходимы, плодотворны именно потому, что отдаленное (а тем более весьма отдаленное) будущее человечества чревато, конечно, не одними счастливыми свершениями.
Социалисты-утописты, так же как и коммунисты-утописты, не сознавали, что предвидение отдаленного будущего человечества принципиально невозможно. Их детальные описания будущего общества, в котором не будет социального неравенства, классов и все будут счастливыми людьми, носили, грубо говоря, рекламный характер. Основоположники марксизма говорили о социалистическом (и даже коммунистическом) общественном строе и не столько как об отдаленном будущем человечества, сколько о ближайшей исторической перспективе, насущной необходимости, осуществление которой отнюдь не за горами. В начале 70-х годов XIX в., т. е. в период уже вполне сложившегося марксизма, когда был опубликован первый том «Капитала» Маркса и вчерне подготовлены его остальные тома, Маркс с непререкаемой категоричностью утверждал: «Рабочему классу предстоит не осуществлять какие-либо идеалы, а лишь дать простор элементам нового общества, которые уже развились в недрах старого разрушающегося буржуазного общества». Тем не менее основоположники марксизма высказали и относящиеся к отдаленному будущему прогнозы. К ним относятся положения об упразднении товарного производства и денег, переходе к непосредственному продуктообмену, отмирании государства, упразднении разделения труда в сфере материального производства, всестороннем развитии каждой человеческой личности, исчезновении сколько-нибудь существенных различий между физическим и умственным трудом, между сельскохозяйственным и промышленным производством. Ныне можно уверенно сказать, что эти считавшиеся научными предвидения были пророчествами, опровергнутыми всем ходом исторического развития человечества. А то, что указанные предвидения оказались несостоятельными еще не доказывает принципиальную пагубность утопических предвидений. Разумеется, ссылка на историю марксизма совершенно недостаточна для доказательства сформулированного выше тезиса. Его доказать могут лишь не подлежащие сомнению гносеологические и социологические аргументы. Общественное развитие все в большей и большей мере находится в зависимости от развития научного познания, которое обеспечивает научно-технический прогресс. Наука, утверждал Маркс, стала непосредственной производительной силой. Это совершенно правильно, если исключить эпитет «непосредственная», поскольку переход от результатов не только фундаментальных, но и прикладных наук к производству носит не прямой, непосредственный, а опосредованный характер, о чем свидетельствует процесс внедрения научных достижений в производственную практику.
Наука, свободная от догматической интерпретации своих достижений, отвергает любое отрицание фактов, как бы ни противоречили они общепринятым научным положениям.
Очевидность очевидности рознь: одна очевидность – истина, другая – самообман. Какой замечательный урок наукам преподали Николай Коперник и Альберт Эйнштейн.
Правда не нуждается в оправдании.
Развитие науки – целесообразный исследовательский процесс, результаты которого остаются неведомыми, пока они не достигнуты. Иначе говоря, исследователь стремится добыть новые знания, но каково их содержание и значение, он может постигнуть лишь после того, как эти знания уже приобретены. Да и само постижение этого нового знания, особенно в фундаментальных науках, обычно остается неполным, а иной раз и просто проблематичным. Резерфорд – создатель теории радиоактивности, предсказавший существование нейтрона, осуществивший первую ядерную реакцию, совершенно не допускал, что энергия атомов может оказаться колоссальной, превосходящей на много порядков все известные человечеству природные силы. М. Планк, великой заслугой которого является открытие квантов теплового излучения, не думал, что он тем самым заложил основы качественно новой физической картины мира, квантовой механики, квантовой физики, получившие значительное развитие, а частью и практическое применение уже при жизни этого корифея науки. Поэтому во многом правильно, разумеется, с известными ограничениями, заявление известного естествоиспытателя Дюбуа Реймона: Ignorabimus! (Никогда не познаем!). Тем не менее познание существующего развивается все более ускоренными темпами. Таково реальное противоречие всего познавательного процесса.
Из той истины, что науки о природе по определению обязаны объяснять все явления природы природными же причинами, никоим образом не следует, что сверхприродное не существует.
Мир видимости есть нечто большее, чем то, что мы видим, слышим, осязаем, обоняем, прощупываем, хотя этот чувственно воспринимаемый мир – сущностная реальность. Видимость должна быть реабилитирована. Она должна быть понята как одна из сторон сущности, как ее необходимое проявление.
Непознаваемое носит двойственный характер. Нечто непознаваемое преходяще, то есть будет познано благодаря изменившимся условиям, росту знаний, достижением практики. Но можно осмелиться утверждать, что есть и непреходящее непознаваемое. Так, бесконечное и познаваемо и непознаваемо.
Истина, лишенная контакта с миром повседневного опыта, всегда оказывается парадоксом.
Мир как целое – не абстракция, а реальность, которая столь же познаваема, сколь и непознаваема.
Признание того, что существует нечто непостижимое, не имеет ничего общего со скептицизмом и агностицизмом.
Здравый смысл не может быть индикатором истины[20].
То, что Земля плоская, – очевидность, подлежащая опровержению.
Теоретическое исследование, результаты которого заранее известны, есть лишь попытка оправдать чуждые научному поиску и элементарной интеллектуальной честности убеждения, интересы, предрассудки.
Не является ли жесткая, не восприимчивая к возражениям убежденность в своей правоте, в истинности отстаиваемых тобою положений ничем иным, как внешним выражением порой не вполне осознаваемого скрытого сознания недостаточной научной обоснованности своих убеждений?
Глупо считать себя умнее своих оппонентов.
Догматизм парализует исследовательский поиск своим основополагающим убеждением, что истины, о которых идет речь, уже установлены, и задача может состоять лишь в том, чтобы глубже постичь их смысл, привести их в систему и применить на практике.
Поделиться книгой: