Помоги проекту - поделись книгой:
Никогда не видел, чтобы осы-аммофилы так ловко маскировали свою норку от возможных посягательств на готовое жилище. Может быть, кроме того, скрывая норку, оса еще обманывала возможную преследовательницу — мушку, подбрасывающую на добычу свои яички?
Кто же эта оса? То ли особенный вид, в поведении которого укоренилась эта замечательная черта, то ли, может быть, особенная изобретательница или потомок родительницы изобретательницы, вида, члены которого еще не переняли эту особенность маскировки. Непросто ответить на этот вопрос без длительных наблюдений и экспериментов.
На земляном холмике вокруг входа в муравейник бегунков мечутся в беспокойстве его жители. Что-то там произошло, что-то случилось. Крупные рослые солдаты несутся в сторону от гнезда. Последую за ними. В нескольких шагах оказывается настоящая свалка. Кучка муравьев копошится возле большой зеленой кобылки, с неимоверной суетой волокут ее в свое жилище. Но отчего такая спешка и возбуждение?
Вблизи от места происшествия небольшой, гладкий как стол, отороченный низенькими солянками, такыр. Над ним гудит и беснуется рой насекомых. Кого только тут нет: и пчелы-мегахилы, и заклятые их враги пчелы-кукушки, и множество ос-аммофил. Все очень заняты, каждый разогретый жарким солнцем пустыни, занят своим делом. Счастливые насекомые! Нестерпимая жара для нас делает их такими оживленными. Они радуются теплу, их чувства обострены, зрение, обоняние, слух работают отлично. Мне же от горячего солнца тяжело и, чтобы перенести долгий и трудный летний день, приходится двигаться как можно медленней.
Осы-аммофилы замечательные охотники, одна за другой по воздуху переносят парализованных ударом жала кобылок. Бросив добычу возле норки, поспешно забираются в приготовленное для детки жилище, как бы намереваясь убедиться, что туда никто не забрался. Выскочив наружу, тотчас же спешат обратно уже с добычей.
Но все ведут себя по-разному. Некоторые, оставив свою добычу, отправляются на поиски заранее выкопанной норки. Вот таких разинь и наказывают вездесущие муравьи-бегунки и крадут парализованную кобылку. Поэтому, совершая грабеж, торопятся, подняв панику, стараются как можно скорее упрятать чужое добро. У них тоже горячее время. Носятся по всему голому и бескормному такыру.
Вот оса только что запрятала в норку кобылку и замуровывает хоромы своей детки. К осе подбегает бегунок, ударяет осу по голове своею головою. С громким жужжанием встревоженная оса гонится за муравьем, пикирует сверху на него, пытается стукнуть нарушителя покоя своей головой-колотушкой. Но бегунок изворотлив. Его трудно поймать, и удары осы приходятся по твердому такыру. Да и недосуг осе гоняться за муравьем. Она возвращается к прерванной работе. А бегунок снова тут как тут. И опять повторяется погоня.
Одному муравью-воришке достается. Оса изловчилась и так его ударила, что он даже в воздух взлетел. Несколько секунд лежал комочком, очнулся и снова помчался к осе. Никакой осторожности, полное пренебрежение к жизни!
В другом месте на оставленную без присмотра кобылку бросается бегунок и, торопясь, тащит ее в сторону. Оса замечает грабителя, бросается на него. Но куда там! Ее уже атакует десяток муравьев, подоспели, терзают бедняжку со всех сторон. Хозяйка обескуражена, мечется, а у входа в муравейник снова тревога, и на помощь грабителям несется целая лавина помощников.
И так — всюду. Очень мешают осам бегунки. И кто знает, что будет, когда пройдохи-муравьи освоят свое новое ремесло и, уж конечно, примутся за разбойничий промысел с большим умением и ловкостью.
Знаменитый французский энтомолог-натуралист Ж. А. Фабр, чьи книги ранее переводились много раз на русский язык, доказал, что насекомые ведут себя в соответствии со строгим трафаретом инстинктов, а сложные формы их поведения объясняются следующими друг за другом инстинктивными актами. Талантливый наблюдатель и даровитый писатель надолго покорил энтомологов. Но Фабр увлекался и в определенной мере преувеличил значение своих выводов, что было простительно, так как его учение противопоставлялось господствующему в то время антропоморфизму в объяснении поведения животных вообще и насекомых в частности. После Фабра все казалось просто, а сложные факты поведения насекомых объяснялись просто наследственной памятью-инстинктами и более ничем.
Изучая насекомых, я вскоре убедился, что поведение их очень сильно варьирует и далеко не столь трафаретно, как это кажется. И, наконец, в ряде случаев оно настолько сложно, что позволяет думать о существовании особой формы инстинктивной деятельности, названной мною высшей. Но рассказать об этом было нелегко. Все попытки усомниться в универсальности инстинктов карались и обрекались ставшим едва ли не бранным словом антропоморфизм. В поведении насекомых я обратил внимание на ос-аммофил. Они удивительно разнообразны по своим индивидуальным наклонностям, их действия далеко не так стандартны, как полагалось считать до сего времени, и в ряде случаев поражали своей изобретательностью, если только можно употребить это слово, чтобы не попасть в разряд столь порицаемых антропоморфистов.
Недавно мне повстречалась такая оса-аммофила на такыре между грядой песчаных барханов. Она быстро-быстро проскочила мимо меня с небольшой кобылкой в челюстях. Норка сверчка, возле которой я караулил ее хозяина, была брошена. Оса ярко-оранжевая, с небольшим темным пятном на брюшке сверху, тонкая, стройная и не в меру энергичная отвлекла мое внимание. Ее путь был недолог: она остановилась возле небольшой свежевырытой норки, положила на землю добычу, скользнула в свое подземное строение, приготовленное для детки, выскочила обратно, скрылась снова туда же, но уже с кобылкой, и вскоре занялась закупоркой помещения.
Оса таскала мелкие частицы земли. Их было рядом достаточно. Потом сверху засыпала ход мелкими пылинками и сравняла его с окружающей поверхностью. Возле норки все же осталась кучка свеженарытой земли. Как всегда, не теряя ни секунды времени, оса быстро сгребла их, но не просто в сторону, а строго в старую соседнюю норку, так что не осталось никаких следов ее деятельности. Не думаю, что все это объяснялось случайностью. Свежая земля была намеренно спрятана в норку. Быть может, эта норка была своя и не случайно обоснована с теперь закопанной.
Вот от свежей норки не осталось никаких следов. Но работа, оказывается, на этом не закончилась. Оса схватила кусочек земли и, вибрируя головой и жужжа крыльями, стала утрамбовывать наружную пробку. Чем-то один кусочек земли вскоре ей показался плохим, и она, бросив его в ту же старую норку, нашла другой и уже им закончила свою работу. Теперь пробка сверху была плотной. И это, видимо, имело какое-то значение: если выпадут дожди, комочек размокнет и станет маленьким бугорком, вода не просочится в норку и детке не будет грозить излишняя сырость.
Оса очень торопилась. У нее, примерной матери, видимо, где-то еще были детки. Даже не почистила свой изящный костюм и не отдохнула, как обычно, а, взлетев, стремглав унеслась к песчаным барханам. Осторожно я вскрыл норку. В ней оказалось шесть небольших кобылок, и одну из них аппетитно высасывала большая серая личинка. Оказывается, пока личинка молода, оса приносит ей пищу, а потом заготавливает впрок еду и навсегда прощается со своим детищем.
Как бы хотелось еще раз посмотреть на работу оранжевой осы-аммофилы. Но как ее найдешь, такую маленькую, в большой пустыне!
И все же с такой же осой удалось повстречаться через год на том же большом такыре, расположенном между тугаями и грядой песчаных барханов. Солнце уже склонилось к западу, пора было готовить бивак. На такыре удобно устраивать ночлег. Он ровен, как стол, и ни камешек или кустик не будут торчать всю ночь под боком в постели. Но белые кучевые облака все росли и росли, превратились в громады. Чего доброго, думалось, ночью польет дождь, и тогда на голый такыр начнут сбегаться ручейки воды с окружающих холмов. Пришлось ставить бивак на холме.
Рано утром на белом такыре я увидел рой насекомых. Здесь оказалось шумное общество пчел-мегахил, их заклятых врагов пчел-кукушек, мух-тахин и, главное, всюду больше всех летали изящные оранжевые осы-аммофилы, потребительницы кобылок. Я обрадовался: замечательный такыр, да еще и близко от бивака. Такое случается редко. Здесь можно вдоволь понаблюдать за насекомыми, лишь бы перетерпеть предстоящую жару да сухость.
На такыре царило величайшее оживление. Его поверхность пестрела от множества норок. Как и полагалось, все осы были заняты, носились над землей или рыли норки. Землекопов хватало. Среди норок выделялись с круглыми аккуратными входами без следов земли. И еще одна особенность. Норки располагались по несколько штук рядом. Одна из норок была закрыта, одна или две полностью открыты, остальные прикрыты пробками. Отчего существовал такой порядок? Пришлось садиться на разогретую землю, вооружаться терпением и смотреть. Вот, пожалуй, стоит выбрать одну из ос. Она такая быстрая. Ежесекундно выбирается из норки с комочком земли в челюстях и, не мешкая, отлетев в сторону, бросает его и опять обратно скрывается. Видимо, так полагается не оставлять следы своей работы возле жилища детки. Работа идет оживленная. Со всех сторон несутся дребезжащие звуки вибрационного аппарата.
Вот одна норка осою выкопана. Ее хозяйка исчезла, наверное, умчалась за добычей. Ей, ловкой охотнице, не приходится долго искать добычу и ударом жала ее парализовать. Вскоре оса показывается с зеленой личинкой кобылки. Кладет ее у самого входа в норку и скрывается в подземелье, проведывает, все ли там в порядке, не забрался ли кто в ее строение. В это мгновение к кобылке поспешно подлетает другая оса, на лету хватает чужую добычу и летит прочь. Хозяйка не успевает заметить тень удаляющейся коварной воровки, недовольно покружившись, улетает.
Оса-воровка меня озадачила. Неужели ей трудно самой найти пропитание для детки, стоило ли рисковать попасться хозяйке, выследить и обездолить ее. Но моя оса, видимо, отличная охотница. Не проходит двух-трех минут, как она, такая же поспешная, неожиданно падает сверху с другой добычей. На этот раз ее охотничий трофей такого же зеленого цвета, но не кобылка, а молодой богомол.
Вот это неожиданность, разрушающая существующие представления об осах-парализаторах! Все они охотятся только на строго определенную добычу хотя бы потому, что искусство парализации требует необыкновенной точности действий, удара жала в соответствии со строением нервных узлов добычи. Убежден, энтомологи-скептики мне не поверят. Мне и самому увиденное кажется невероятным. Но факт упрям, и никуда от него не денешься. Богомол уложен рядом с норкой, и оса вновь скользнула в жилище. На этот раз ее короткая отлучка закончилась удачно. Воровок поблизости не оказалось, и богомол был занесен в норку. Теперь личинка обеспечена едой, осталось закрыть и запереть дверь жилища. И оса поспешно принялась носить комочки земли, потом, встав вертикально, долго утрамбовывала своей головой, как колотушкой, земляную пробку. Несколько минут поработала над ней крыльями, беззвучно, как вентилятором, сдувая в стороны пыль. Потом нашла комочек земли, попыталась его приладить над пробкой, но он, шероховатый снизу, оказался неподходящим, и оса отлетела с ним в сторону, позванивая своим чудесным вибратором, потерла его о землю, сгладила, уложила над пробкой, умчалась, наведалась несколько раз, еще притащила комочек земли.
На гладком такыре добыть материал для пробки непросто. Земля, выброшенная наружу прежде, пригодилась для закупорки ранее вырытой норки. Так вот почему встречаются вместе две-три и более норок. Одна из них делается про запас. Все равно придется готовить новое жилище для очередной детки.
Теперь оса улетает надолго. А мне придется, скрепя сердце, приниматься за раскопки. Почва такыра влажна и мягка. Рыть ее легко, и лопаточка свободно погружается в землю. Вот разрушена пробка, она небольшая. За нею идет длинный ход. Он заканчивается большим просторным залом. В нем лежит зеленый богомол и на нем крупное блестящее, продолговатое оранжевое яичко. Богомол мал, и личинке не хватит его, чтобы стать такой же большой, как мать. Уж не виновата ли воровка? Оса-мать, повинуясь слепому инстинкту, ограничилась этой второй добычей. Если бы не воровство, две добычи хватило бы для пропитания ее потомству. Неужели из-за коварной воровки недоразовьется бедная личинка?
Тогда я принимаюсь раскапывать другие норки и выбираю те из них, над входом которых лежат камешки или комочки земли — печать как будто законченной работы. В одной я вижу тоже крохотную личинку кобылки и маленькую личиночку осы. Она уже принялась лакомиться. Во второй лежат две кобылки, в третьей снова одна, тоже маленькая, чтобы прокормить личинку. Всюду пищи мало, ее не хватит для полного развития.
Еще одна находка разрешает мои сомнения. Оса только что приделала к норке камешек. В ней уже хорошо сформированная личинка, она отлично попировала! В камере возле нее валяются ноги кобылок, и еще лежит только что принесенная и довольно крупная кобылка.
Приложенный камешек к норке оказывается вовсе не признаком законченной работы, он — замок против домогателей чужого добра. Воровки оказываются не при чем. Они как паразиты общества пользуются трудами своих сотоварок, но не нарушают установленного режима кормления потомства, осы — заботливые матери, они помнят о своих детках, регулярно посещают их, носят им добычу до тех пор, пока детке не приходит пора становиться куколкой. Еще другие раскопки убеждают меня в этом порядке жизни ос-аммофил.
Закончив работу, спешу на бивак и продолжаю раздумывать об увиденным. Поведение ос далеко не трафаретно, и каждая из них проявляет свои индивидуальные особенности. Одна оса притащила своей детке одну за другой сразу четыре кобылки. Только одна оса использовала крылья как вентилятор, сдувая ими пыль возле входа. И с камешками поступает каждая по-своему. Кому достаточен только один камешек, а кому-то необходимо несколько. Иногда почему-то камешек или комочек земли после нескольких попыток поставить его на место оказывается непригодным, его бракуют и используют другой, а иногда его специально подгоняют так, чтобы он пришелся впору.
Думаю, что, затратив время, можно было бы подметить еще многое другое, подтверждающее, что не так уж и стандартно поведение насекомых, и не столь трафаретен инстинкт.
И еще всплывает одно недоумение: почему в этом слаженном обществе трудолюбивых и таких энергичных ос оказываются воровки? Их присутствие кажется несуразным и неоправданным хотя бы еще и потому, что в природе достаточно пищи. Впрочем, и здесь сказывается вездесущая и могучая органическая целесообразность. Как я убедился много раз, в жизни насекомых всегда существует запасный вариант на крайний случай обстановки жизни. В годы, когда по какой-либо причине очень мало добычи, не все осы-аммофилы могут разыскать еду для потомства, и выживают те, кто успевает своровать ее, обеспечив выживание детки. Выходит так, что воровки за счет воровства сохраняют выживаемость вида. Кажущееся нелепым воровство при обилии пищи, как мне удалось убедиться, особенно развито после засушливого и неурожайного года. Тогда процветают остатки воровства. Эта вариация инстинкта, закрепившись, проявляется на следующий год, несмотря на свою нелепость. Потом, если трудные времена жизни пустыни исчезают, постепенно исчезает и воровство, как временная вариация инстинкта.
Как сложно построена инстинктивная жизнь животных!
За наблюдениями быстро летит время. Солнце поднимается еще выше над горизонтом, в тени уже 38. Осам жара нравится. Они еще более оживлены, будто наслаждаются жизнью, все слетелись на солончак, отовсюду слышатся звуки отбойных молотков, одна за другой летят охотницы с парализованными кобылками. И в этой кутерьме, как в шумном городе, я снова вижу воровок. Они подсматривают за труженицами и, когда беспечная хозяйка отлучается на несколько секунд или забирается в норку, крадут лежащую кобылку. Иногда воровка попадается на месте преступления. Какую тогда взбучку устраивает ей хозяйка! Клубок дерущихся ос, как мячик, катается по земле. Но, правда вскоре торжествует, порок жестоко наказывается, хозяйка обязательно побеждает, чувство правоты, по-видимому, придает ей силу и уверенность. И еще находятся любительницы чужого добра. Только их, пожалуй, нельзя назвать воровками. Это те, кто, пролетая мимо и увидев лежащую кобылку, приземляются и, вот диво, пытаются закончить дело, начатое другой охотницей. Они сперва забираются в норку и, убедившись, что помещение не занято, затаскивают в нее чужой трофей. Их действие оправдано: зачем пропадать добру попусту! Быть может, хозяйка погибла или с нею что-либо случилось. У ос, оказывается, существует что-то вроде общественного долга, сочетающегося с личным интересом, особенно, если на добычу удастся отложить собственное яичко.
Чаще всего благие намерения незваной попечительницы не доводятся до конца. Появляется законный обладатель, выражает протест, и гостья немедленно, без каких-либо притязаний, исчезает. В этом случае по осиной морали драка недопустима, стороны мирно расходятся…
Много лет я знаком с осами-аммофилами и всегда меня удивляла еще одна особенность их жизни. Весна и лето в пустыне бывают разными. Иногда быстро наступает жара, пустыня высыхает и все лето, мертвая и безжизненная, полыхает жаром. В такие годы осы деятельны только весной, а их потомство в уютных домиках спит все лето, осень и зиму до следующей весны. Иногда же дожди перепадают всю весну и даже часть лета, и пустыня превращается в настоящую цветущую степь, обильную травами. В такое счастливое время осы работают беспрерывно, молодежь не впадает в спячку, быстро развивается, выходит на поверхность земли, сменяя стариков, и армия парализаторов с каждой неделей становится все многочисленней. Как возникает и поддерживается такой распорядок? Может быть, думается, осы-родительницы заготавливают своим деткам больше добычи, и отличное питание служит как бы сигналом того, что спать не следует, надо пользоваться возможностью бодрствования.
Сегодня я заметил еще одну необычность: все до единой осы роют норки совсем неглубоко, всего лишь на какие-нибудь пять сантиметров, не так, как в прошлые годы. Раньше, бывало, и это я хорошо помню, норка уходила на глубину до пятнадцати-двадцати сантиметров. В коротенькой норке личинка будет сильнее прогреваться солнечными лучами и, подгоняемая теплотой, разовьется значительно быстрее, выберется наверх и начнет продолжать дело своих родительниц, парализовать добычу, копать норки, откладывать яички. Когда же пустыня засохнет, не станет добычи, заботливые матери будут копать глубокие прохладные норки теперь уже для тех, кто должен погрузиться в глубокий сон до самой весны.
Неожиданное открытие секрета ос ошеломляет. Все выглядит просто: норка коротенькая — оса скоро закончит развитие, выберется наружу; норка длинная — развитие будет тянуться долго, пониженный темп жизни перейдет в сон. Вот только непонятно, как осы угадывают, когда им полагается рыть короткие или длинные норки, не могут же они предугадать климатическую обстановку. Быть может, в обильные осадками годы во влажной земле нет необходимости рыть глубокие норки и добираться до влажного слоя земли. Но все это только догадки.
Очень интересно продолжить наблюдения, а также посмотреть, что будет во второй половине дня, где залягут спать на ночь осы, и не воспользуются ли они своими норками. Но солнце уже высоко повисло над пустыней, его горячие лучи немилосердно жестоки, обжигают тело, ноги печет через подошвы обуви, пересохло во рту, мучает жажда, давно пора передохнуть в тени машины. И ос стало меньше, у них наступает обеденный перерыв.
С сожалением расстаюсь с замечательным такыром. Ну что же, — успокаиваю я себя, — может быть, удастся еще не раз встретиться с осами.
Яблоневый сад в цвету. С раннего утра над белыми цветами без устали трудятся пчелы. Прилетают лакомиться нектаром и другие насекомые. В саду раздается легкое жужжание крыльев, оно сливается с гулом пробуждающегося города.
Из глубины сада доносится ворчливый голос хозяина. Он ругает своего сына и грозится его наказать. Мальчик, его зовут Сеня, бросал комья грязи, и они прилепились где-то возле крыши дома. Сеня упорно не признает за собою вину, и в его словах слышится горечь незаслуженной обиды. Обвинитель непоколебим, жесток, и голос его повышается с каждым словом.
Поздно вечером я вспоминаю о комьях грязи, прилепившихся под крышей, и тогда приходит неожиданная догадка. Виновен ли мальчик? Что, если это гнездо какого-нибудь насекомого? Мало ли кто делает из глины убежища. Рано утром Сеня раздобыл лестницу, и мы оба лезем по ней снимать комья грязи. Их всего два, оба размером с крупное яблоко. Они очень прочно прикреплены — одно к карнизу дома, другое — к продольной балке крыши. Руками их не оторвать. Осторожно пытаюсь отделить загадочное сооружение ножом. Вскоре один комок уже в моих руках, он целый и невредимый. Хорошо видно, что это не комок засохшей грязи, а чье-то сложное строение. Может быть, в нем есть и что-то живое, оно уже пробудилось, копошится и собирается выбраться наружу?
— Конечно, копошится! — уверяет Сеня, изо всей силы прижимая таинственный комок к уху.
— Вот, послушайте сами, — настаивает он, — очень даже хорошо слышно, как кто-то копошится!
Но кроме жужжания насекомых над белыми яблонями я ничего не могу уловить. Холодный, шершавый комок глины мне кажется мертвым.
Второй кусок с продольной балки удается отделить с еще большим трудом: маленький край его обламывается, и под ним оказывается дырочка, ведущая в пещерку. Что там в ней находится? Придется привязать отвалившийся кусочек глины веревкой. Другие комья глины потеряны, вчера отец Сени их сбил и, конечно, выбросил.
На дно большой стеклянной банки я кладу вату, на нее помещаю два комка глины — чьи-то таинственные домики. Сверху банку покрываю бумагой, обвязываю ее бечевой. В бумаге, чтобы проходил воздух, проделываю иголкой дырочки.
Проходит месяц. Давно отцвели яблони, покрылись густыми зелеными листьями и запестрели маленькими яблочками. В банке никого нет, и лежат в ней по-прежнему сухие комья глины. Наступает второй месяц. Лёссовая пыль жаркого лета припудрила зеленые листья яблонь. Яблоки подросли и стали зарумяниваться. Возвратившись из командировки, смотрю на банку с глиною. В ней что-то произошло. На поверхности комков зияет несколько круглых отверстий. Но в банке никого нет. Цела и бумажная покрышка. Что же произошло?
Осторожно снимаю бумагу, извлекаю комья глины. Запутавшись, в вате лежат мертвые изящные осы. Они прогрызли толстую глиняную покрышку своего жилища, видимо, долго метались, пытаясь найти выход из неожиданного заключения, и, не найдя его, истощив силы, погибли. Какая ограниченность инстинкта! Преодолеть твердую преграду глиняного домика и оказаться беспомощным перед тонким листом бумаги. Освобождение из своего домика было завершено, а дальше по цепи закодированных инстинктов не полагалось никакого препятствия для выхода на свободу.
Осы — чудесные. Изящная голова с выпуклыми глазами, черная мощная грудь в нежных, как бархат, волосках, узкие прозрачные, чуть с желтизной крылья, очень цепкие, ярко-желтые с черными колечками ноги. От груди шла необычная тоненькая, как иголочка, талия, соединяющая грудь с черным блестящим брюшком. В этой талии должны были проходить кишечник, нервный стволик, кровеносный сосуд и мышцы!
Внешность осы характерная, я сразу узнал осу-сцелифрона, вид, часто обитающий в поселениях человека. Она охотник на пауков, которыми и снабжает своих деток, замуровывая их в глиняные домики. Жаль, что с нею пришлось познакомиться при столь печальных обстоятельствах.
Но на следующий день я увидел в банке живую осу с нервно вибрирующими усиками, бодрую, энергичную, смелую. И выпустил ее на свободу. И еще несколько ос выбралось из своего заточения. Но одна моя пленница оказалась особенной. На поверхности глиняного домика сперва появилась маленькая дырочка, а по стенкам банки, суетясь, ползал яркий синевато-зеленый незнакомец с красивым, похожим на пылающий уголек, кончиком брюшка. Это была изумительной красоты оса-блестянка.
Оса-блестянка известная разбойница. Она подбрасывает яички в домики пчел и ос. Из яичка выходит ее личинка и в первую очередь уничтожает личинку хозяйки, а затем и ее еду, приготовленную ей матерью.
Жизнь сцелифронов, в общем, известна. Самка осы лепит близко друг к другу круглые кубышки, похожие на бочонки. В них она затаскивает парализованных пауков. Как только кубышка заполнена, в нее откладывается яичко, и выход из нее тщательно замуровывается глиной. Когда силы осы-матери истощаются, она закрывает все кубышки сверху глиняной нашлепкой, заканчивая на этом свой жизненный путь.
Видов сцелифронов немного. В нашей местности их всего три. Окраска и размеры разнообразны, но для всех них характерна тонкая и длинная, как стебелек, талия.
Молодые осы из своих домиков выбирались не сразу, а постепенно, едва ли не в течение всего лета. Отчего так, трудно сказать. Возможно, если бы все осы выходили в одно время, им было бы трудно найти для пропитания своего потомства пауков. К тому же, разновременный выход из гнезда братьев и сестер препятствует внутрисемейному скрещиванию.
Из двух глиняных комков, снятых вместе с Сеней, вышло около десятка ос. Последняя выпорхнула в сад через окно моей комнаты уже в начале осени.
Теперь, когда общий домик опустел, я принялся за его обследование. По дырочкам было легко угадать, где располагалась каждая кубышка. Отверстия же шли в два ряда в шахматном порядке. Но ряды оказались неполными, две кубышки почему-то были не распечатаны. Пришлось отложить их вскрытие, а банку отправить в дальний угол книжного шкафа.
Прошел год. Я услышал в книжном шкафу шорох и вспомнил о глиняных домиках. В банке ползал сцелифрон, а по стенке бегала, суетясь, нарядная оса-блестянка. Теперь все кубышки были пусты.
Выход сцелифрона и его врага с опозданием ровно на год меня озадачил. Наверное, это запоздание для чего-то было необходимым, закономерным. Представьте себе, год был чем-либо неурожайным для пауков или их сильно уничтожили другие хищники или наездники, покосила какая-либо болезнь. Тогда все поколение сцелифронов вымерло бы, не дав потомства. Вот тогда осы, проспавшие в своей колыбельке целый год, выгадали, так как на второй год пауки могли появиться. Значит, запоздалые осы были чем-то вроде страхового запаса, хотя, может быть, он, этот страховой запас, не был нужен в данном случае.
Почему же лишний год проспала оса-блестянка? Видимо, личинка блестянки уничтожила как раз ту личинку-хозяйку, которой было предназначено проспать лишнее время. Каким-то путем состояние будущей засони передалось ее пожирательнице — личинке-блестянке.
С подобным же порядком жизни я встретился в 1951 году у одной обитательницы пустыни — тамарисковой моли и ее врага — наездника и назвал это явление «продолженной сопряженной диапаузой».
Осы-сцелифроны мне очень понравились, встречая их в природе, я никогда не упускал случая за ними понаблюдать. Впоследствии убедился, что эти осы по поведению очень сходны с осами-аммофилами, о которых было только что сказано.
У ручейка, протекавшего мимо скалы, образовалось что-то вроде большого навеса. Под ним могла бы уместиться целая отара овец. Обычно в таких местах на скалах всегда гнездятся осы-сцелифроны. В надежде встретиться с ними я принялся осматривать камни и не ошибся: два больших комка глины свидетельствовали о том, что здесь немало потрудилось это изящное насекомое. На одном из комков снаружи виднелась большая запечатанная кубышка осы, и на ней сидел черно-желтый сцелифрон Sceliphron discillatorum. Он был очень занят и не заметил моего приближения, что и позволило к нему присмотреться.
Оса занималась странным делом. Она грызла глиняную крышечку строения. Вот она несколько раз прожужжала своим вибратором, сбоку проделала узенькую щелочку и стала быстро вести разрез по самому краю крышечки.
Сцелифрон, распечатывающий собственную кубышку-жилище детки? Это событие казалось необыкновенным. В голове быстро промелькнули разные предположения. Обычно, изготовив кубышку, оса натаскивала в нее парализованных пауков, и, запечатав наглухо жилище своего потомка, прекращала на этом все заботы о нем. Осы этого рода, обитающие в Новом Свете, вначале затаскивают в ячейку добычу, а потом уже кладут яичко. Осы Старого Света поступают наоборот, то есть сперва кладут яичко, а потом заносят добычу. Такой строгий распорядок работы запрограммирован в их инстинкте. И, как считают энтомологи, он никогда не нарушается.
Что же собиралась делать моя незнакомка? Может быть, она помогала выбраться наружу своей детке — молодой осе? Но личинка сцелифрона, развившись, зимует и выходит на свет только на следующий год весной, тогда как их родители погибают раньше, по окончании всех дел в конце лета или осенью. Неужели оса собирается выдворить чужую детку и воспользоваться даровым помещением?
И еще разные предположения пошли вереницей друг за другом. Дела осы шли успешно. Операция взлома маленького сейфа заняла не более пяти минут, и глиняная крышечка отлетела в сторону от кубышки.
Внезапно оса куда-то скрылась. Я подтащил несколько больших камней, взгромоздил их друг на друга, забрался на них, заглянул в ячейку. Она была совершенно пуста!.. Так вот, наверное, в чем дело! Заботливая мать заранее изготовила колыбельку для детки, закрыла ее, чтобы ею не воспользовались любители чужого жилища. В пустых, оставшихся после выхода молодых ос, кубышках сцелифронов часто окукливаются гусеницы бабочек, вьют свои кокончики пауки, селятся осы-осмии. Если так, то сейчас должна прилететь оса с добычею.
Строительницу кубышки не пришлось долго ожидать. Ловкая охотница, она вскоре примчалась с белым цветочным пауком и, не мешкая, скользнула в кубышку, задержалась в ней ненадолго и выскочила обратно.
Интересно проследить, что же будет дальше. Я мобилизовал свое терпение, но не прошло и пяти минут, как второй паук последовал за первым. У меня зародилось подозрение: не заметила ли оса заранее свою добычу, уж очень быстра ее охота, тем более что вокруг не так уж и много цветов и цветочных пауков на них.
Но успешная работа осы продолжалась. Она принесла в челюстях комочек глины, поразительно быстро вылепила новую крышечку, почистила усики, ножки, вспорхнула и исчезла. Через несколько минут глина высохла, и дверка стала такой же светлой, как и сама кубышка.
Трех маленьких пауков явно мало для развития молодой осы. Значит, еще не раз оса-мать будет открывать колыбельку своей детки. Ну что же, подобный порядок воспитания более совершенен и оправдан. Только почему так не поступали другие такие же осы. Пересмотрел я их немало. Необычным изобретателем оказался тот сцелифрон. Весьма возможно, что подобная вариация инстинкта существовала наряду с обыденным, или же она проявлялась в местах, где осам мешали совершать свои дела многочисленные любители дарового помещения.
На биваке мой товарищ рассказывает: «Засунул руку в дупло каратуранги, думал, что там гнездо удода, да нащупал камень. Самый настоящий, чуть покрытый глиной. И, главное, большой, больше, чем вход в дупло. Как он там мог оказаться?»
Находка казалась загадочной. Сейчас, в такую жарищу, пора бы отдохнуть в тени дерева, заняться приготовлением обеда, да придется идти смотреть, в чем дело. Кто мог затолкать в дупло камень? Да и зачем?
Возле каратуранги крутится удод. Увидал меня, встревожился. В его клюве было что-то большое. В бинокль узнаю медведку. Как ловко эта птица угадывает, где находится в земле насекомое! И длинным клювом выволакивает его наружу. Орнитологи утверждают, что у птиц нет обоняния. Тогда с помощью какого чувства удод определяет место нахождения насекомого, обитающего в земле едва ли не через слой в пять сантиметров? Помогает слух, ощущение сотрясения почвы, улавливание какого-либо излучения?
Удод недоволен моим посещением. Его гнездо на той же старой дуплистой туранге, в которой и камень.
Засовываю руку в дупло. На его стенке, действительно, что-то очень твердое, чуть шероховатое, округлое, полуцилиндрическое длиною около десяти сантиметров и такой же приблизительно ширины. Только это не камень, а кусок очень прочной глины. Она могла попасть сюда очень давно с грязевым потоком. Впрочем, надо попытаться вытащить кусок наружу. Придется поработать ножом. До чего же неудобно им орудовать в тесноте дупла. А солнце печет немилосердно, жарко, хочется пить.
Наконец, кусок глины отскочил от древесины. Не без труда, слегка расширив вход в дупло, извлекаю находку наружу.
Вот так камень! На моей ладони отличное сооружение — гнездо осы-сцелифрона. Ячейки-бочоночки слеплены из тонкоизмельченной глины, их тут около двадцати и покрыты снаружи толстым слоем более грубой глины. Это нашлепка, являющаяся защитой от наездников. Следы работы наездников, отъявленных врагов сцелифронов, видны хорошо. Защитная нашлепка во многих местах просверлена тонким яйцекладом. Добраться им до личинки осы и отложить на нее яичко нелегко. Пришлось сверлить кончиком брюшка конусовидную дырочку.
Осы-сцелифроны запасают в ячейки для своих деток парализованных жалом цветочных пауков. Гнезда они обычно лепят на теневых и защищенных от дождя поверхностях скал. В сельской местности нередко они используют и различные строения. А тут где найдешь подходящее место! Но приспособились! Вот только от пронырливых наездников никак не укроешься, всюду разыщут.
Обстановка нашего пути удручающая. Вокруг совершенно ровная пустыня Сары-Ишик-Отырау, не на чем остановить взгляд до самого горизонта. Всюду жалкие, страдающие от засухи, серые кустики саксаула, да сухие и тоже серые кустики солянки кеурека. Лишь кое-где среди них выделяются зелеными пятнами те, кто добрался корнями до глубоких подземных вод.
Поделиться книгой: