Помоги проекту - поделись книгой:
– М-да… Костопарчев, – кивнули одновременно Елена Павловна и Максим Николаевич. Заведующий нахмурился. Эти четверо давно работали вместе и понимали друг друга с полуслова.
Лешеньке и Геннадию Алексеевичу, как людям недавним, пояснили: патологоанатом Костопарчев, делающий для отделения вскрытия, человек исключительно желчный и склочный. Возможно, что он такой склочный именно потому, что желчный, а может, и наоборот. Но дело в том, что просто так вскрывать тело умершего он не станет, потребует непременно особо мощный резон предъявить. Убедительный аргумент – чего ради ему, Костопарчеву, в этом мертвяке копаться? За зарплату, что ли?!
Циничный, въедливый и вредный Костопарчев может и главврачу на кого угодно донести, ему отношения с людьми портить – одно удовольствие. Его ж скукота заела с безответными покойниками.
Ну а главврач – это главврач. Кто его знает, что ему в голову придет? Как-то не хочется связываться.
Спорили-рядили, ничего никак не могли надумать толкового.
Наконец, заведующий, как лицо партийное, рубанул воздух ладонью и решил поставить точки над «ё» по-демократически, путем голосования:
– Кто за то, чтоб рискнуть и вскрыть Пантелеймонова?
Вверх взметнулись четыре руки. Леонид Макарович воздержался, а заведующий забыл, что тоже может голосовать, как член коллектива. Поэтому большинством в пять голосов решили все-таки подъехать как-нибудь на кривой козе к вредному Костопарчеву, чтобы он своей циничной рукой разобрался в причинах смерти Пантелеймонова.
– А пока там что – койку из палаты убрать! – предложил Геннадий Алексеевич. По неопытности. Но все так и ахнули: убрать! Видали?!
– Да за это… За это ж… А! – заведующий Жуков, не найдя слов, только рукой махнул на молодого несмышленыша. – Да даже в угол ее задвинуть я права не имею! У нас ведь знаешь какой народ?! Только держись! Куда, скажут, койко-место народное затырил? Пайком больничным личный скот разводишь?! Неучтенные простыни из закромов родины себе на портки пустил?! Да даже если ногу у этой кровати сломать – тут же анонимки посыплются на меня, как на вредителя народного имущества. Нет. Этим путем мы не пойдем. Не можем, – сурово сказал парторг Жуков и честно глянул в глаза Ильича. В добром прищуре вождя со стены ему мерещилось некое печальное сочувствие.
И тут будущий медбрат, практикант Лешенька, подал разумный голос:
– А давайте я пока туда лягу! Для коллектива я готов.
Все так и ахнули от Лешенькиной сознательности.
Лешенька был здоровенный бугай, бестолковый в смысле профессии, но далеко не дурак.
Сразу после практики Лешеньке предстояло сдавать сессию, а готовился он к экзаменам в общаге медучилища. Это вполне проблематичное занятие. Тут же, в отделении, сообразил Лешенька, ему будет и тихо (все больные в шестом – тихие лежачие), и сытно (все-таки на койко-место питание положено, а в общаге – нет), и к тому же – за подвиг разведчика в тылу дьявольской палаты врачи отделения его зауважают. А уж если он первым тайну раскроет – потом, может, в случае надобности из чувства благодарности коллеги ему справки в училище станут давать (поддельные, о болезни).
Вот как много выгод быстрый умом мечтатель Лешенька нащупал в этой ситуации.
Врачи отделения, посовещавшись, сообразили, что это, пожалуй, неплохой выход. Пусть Лешка, раз не боится, шестую койку в шестой палате от настоящих больных постережет. Тем более за такого бугая можно и не опасаться – любому супостату отпор даст, в лоб закатает, зверь там он или не зверь!
Посмеялись даже.
Как решили – так и сделали. Максиму Николаевичу выдали из кассы взаимопомощи бутылку водки и, как самого дипломатичного, отправили улещивать вредного патологоанатома Костопарчева, чтоб вскрыл Пантелеймонова ответственно и без лишнего шума. Лешеньку оформили как больного на шестую койку шестой палаты в шестом отделении.
Остальные разошлись по своим маршрутам: кто отдежурил – домой ушел, кто на дежурство – в ординаторскую отправился делами заниматься.
Наступил вечер. Лешенька плотно поужинал больничной манной кашей – нарубался и за себя, и за всех больных из своей палаты, которые пока что только внутривенно пищу принимали, а до каши еще недовыздоровели. Лешка бы и больше смолотил, но больше не было.
Впрочем, и так неплохо. Закусил Лешенька манку двумя бутербродами с маслом, запил все горячим чаем, который слегка отдавал запаренным веником, но зато был сладкий-пресладкий, и – счастливо вздохнул.
Не то что в общаге – жрать нечего, кругом орут, вьетнамцы тухлую селедку жарят… Тут вон как тихо – люди кругом спокойные. Все на ладан дышат. И дышат-то тихо-о-онечко!
Аппарат искусственного дыхания, подключенный к больному на второй койке, уютно щелкал чем-то там и мигал в сумерках зелеными огоньками. Другой стоял у соседней стены, темный и неактивный – его, как знал Лешенька, подключить подключили, но еще не использовали. Не могли инструкцию как следует прочитать: агрегат был зарубежный, из самой Японии.
«Из самой Японии», – подумал Лешенька. Начал представлять себе эту далекую страну Японию и неприметно для самого себя уснул. Приснилось ему сущее непотребство: желтолицые и узкоглазые люди – вероятно, японцы – вкручивали мертвым уже больным в головы какие-то винтики и колесики, отчего мертвецы вдруг вставали и шли, голые, синие, прямо с анатомических столов плясать куда-то на сцену. Как понял Лешка: демонстрировали успехи медицины. Только никого такие успехи почему-то не радовали, а, наоборот, пугали. Скорее всего, потому, что восставшие от японской технологии мертвецы отрастили себе, все как один, длинные-предлинные хвосты с кисточкой на конце, как у львов. И пока плясали – кисточки лихо вертелись над их страшными пустыми лицами, а потом опускались на пол, издавая какой-то особо противный звук с металлическим привкусом: шварк-цварк… швар-цварк… И незаметно, незаметно, шажок за шажком всё приближались к беззащитно лежащему на шестой койке Лехе: мёртвые синегубые граждане с хвостами и хищный японец с зубчатой анатомической пилой для вскрытия. Глаз японца был прищурен и черен, и в нем не было совершенно никакого зрачка. Шварк-цварк…
Тем временем добросовестный Максим Николаевич сумел достигнуть желаемого: он таки уломал несговорчивого и вредного Костопарчева выполнить немедленно вскрытие покойного Пантелеймонова из шестой. Добился он этого изощренной хитростью своего ума и нечеловеческими усилиями: вместе с Костопарчевым выпил водки и пообещал присутствовать на процедуре вскрытия.
К моргу Максим Николаевич более-менее притерпелся еще в студенческие времена, но водку почти не пил. Поэтому, глядя на окровавленные руки патологоанатома, погруженные по локоть в разверстую грудь покойного, испытывал дурноту и сильное желание обняться с унитазом.
Самое обидное, что все муки были напрасны: Костопарчев, въедливо расковыряв труп умершего, ничего, кроме диагностированного в карте заболевания, не отыскал в нем нового. Хотя от диагностированного покойник так скоро умереть не мог – по-любому у него в запасе было еще лет на десять возможностей.
– Практически здоров! – констатировал патолог. – Хотя и помер.
Если б не окровавленный фартук, Костопарчев выглядел бы точной копией военкоматского врача. Такая стойкая убежденность в диагнозе характерна именно для этих двух видов медиков – военкоматского врача на медкомиссии и патологоанатома в морге.
– Но отчего же он умре? – невнятно пробормотал заплетающимся языком Максим Николаевич.
– Умре он… А я скажу тебе – отчего умре! Хочешь на спор? – хитро прищурился Костопарчев. Он раздухарился от живого общения с живым человеком и от выпитой водки и залихватски смотрел теперь на мир.
Максим Николаевич согласно икнул.
Тогда Костопарчев скинул оставшиеся ненужными кишки Пантелеймонова в поганое ведро, кое-как затолкал разлезшиеся по столу внутренности покойника обратно в грудную клетку, заметал наскоро разрезы на груди и обошел вокруг стола, задумчиво почесывая подбородок. Примерно так чешутся все Гамлеты в сцене с Йориком. Но Костопарчев – это надо признать – во всем был оригинал. Своего Йорика – Пантелеймонова – он не только потрогал, подергал и порезал, он его еще и понюхал. Зачем-то подошел к голове и понюхал губы и волосы.
– Точняк! – сказал Костопарчев. – От удара скончался.
– Сердце? – не понял Максим Николаевич.
– Не, электричество! Вон, смотри – волос паленый, чуешь? Ты занюхни!
Максим Николаевич послушно занюхнул и почему-то протрезвел. («Когда пьешь – надо портянкой занюхивать», – вспомнились ему добрые советы отца, сельского фельдшера.)
И тут в голове умного ординатора и аспиранта что-то щелкнуло.
«Господи! Да это ж японский адский агрегат!»
Максим Николаевич в секунду вспомнил все. И понял. Даром что пьян.
Не теряя времени на слова, он неизвестно к чему – возможно, просто в качестве необходимой подпорки для ослабленных водкой ног – ухватил за рукав Костопарчева и потащил из морга к лифту, наверх, к себе, в шестое отделение… Костопарчев от такого обращения слегка офонарел, но, приняв это за дружеские объятия, не сопротивлялся, смотрел с любопытством на происходящее.
Аспирант летел на всех парах – коридоры, лампы, темные углы и заспанные медсестры мелькали перед пьяными глазами, словно кошмарный сон без передышки. Максим Николаевич бежал спасать Лешку, а также и многое другое, наверно, что просто не успел еще осознать: честь коллег медиков, честь своего отделения, достоинство и добрую репутацию больницы, а заодно и разум всех суеверных людей на свете…
Уму непостижимо – как много может спасти один человек, если только есть у него на это святая решимость!
Максим Николаевич успел вовремя. Он влетел в шестую палату, уронив на пол Костопарчева как раз в тот момент, когда санитарка на полставки тетя Манёня макнула тряпку в ведро, не снимая ее со швабры и слегка отжав от грязной воды, готовилась шваркнуть аккурат под японской техникой для спасения жизни. Заграничный агрегат этот был включен в систему питания, но, поскольку инструкцию так и не сумели прочитать толком, замотанный в полиэтилен, стоял до поры у стены.
Две недели назад, когда в нем пытался разобраться техник Валерий, Максим Николаевич четко вспомнил, как этот Валерий был недоволен хитроумной политикой «проклятых япошек», которые «так запрячут провода, что хрен разберешь – откуда чего втыкать! Вот где у него, зараза, заземление, а?!»
Неграмотная тетя Манёня своей шваркающей шваброй, очевидно, нащупала в агрегате заземление и подавала его своим шварканьем аккуратно на шестую кровать. А все кровати в больницах были тогда железные.
Так раскрылась позорная тайна шестой койки шестой палаты шестого отделения. А в какой именно больнице это было – лучше не знать. К чему? Самое главное, что марксизм-ленинизм в этой истории победил всякую мистику. Пока что. О чем нам и сообщал заранее ласковый прищур дедушки Ленина с портрета.
Инпу, несущий свет
Если немного помедлить на станции «Площадь Революции» Арбатско-Покровской линии метро (той самой, знаменитой, со множеством скульптур в стиле советского реализма), внимательно глядя по сторонам, можно заметить кое-что необычное: проходя мимо бронзового «Пограничника с собакой», почти каждый протягивает руку и… гладит собачий нос. Иногда даже очередь выстраивается из желающих потискать металлического пса.
Отполированный руками добрых горожан, нос собаки приобрел не характерный для бронзы желто-лимонный оттенок. Лица «собакопоклонников» серьезны и сосредоточенны – сразу понятно, что для них все это не забава и не развлечение. Но что же тогда?
Как-то на интернет-форуме, где основными участниками были студенты Бауманского университета, зашел разговор об этом странном московском обычае. Большинство сошлись в убеждении, что гладить собачий нос – традиция, заведенная именно студентами-бауманцами.
«Зачем? Да просто на счастье!»
«Я перед каждым экзаменом специально заезжаю, чтоб потереть собачий нос. Чтоб потом «хвостов» не было!»
«Просто такая традиция МВТУ. А лучше, что ли, вопить в общаге по ночам: “Приди, ХАЛЯВА!!! Халява, ПОМОГИ!!!„? Как в Керосинке делают…»
«Я до сих пор туда заезжаю, чтобы погладить собачий нос. Чувствую себя при этом… счастливее, что ли? Даже не знаю – на душе как-то легче становится».
«Мне одна тетка сказала: это – чтоб собачья жизнь кончилась…»
«Между прочим, этой традиции уже как минимум сорок с лишком лет. Я это знаю от своего научного руководителя – он тоже собаку гладил, когда был студентом, а ему сейчас 65».
Тут же возникли споры: какую именно собаку следует считать настоящей «баумановской»? Скульптурные группы повторяются с внешней и внутренней стороны перронов станции, которых два, поэтому всего зверей – четыре.
«Наша собака – напротив остановки третьего вагона поезда, если в сторону «Щелковской». Слышал, что тот пограничник, с которого ваяли, был однофамильцем Баумана».
«Народ!!! Носы натерты у всех четырех собак!»
«Видимо, одна собака закреплена за нами, над другой взял шефство РХТУ, на третью молится МГПУ, а четвертая приносит удачу исключительно миэмцам!»
«Да, только все эти вузы (кроме МГПУ) вышли из Бауманки! Это ж наши бывшие факультеты».
«А я видел, что нос натирают не только студенты. Вполне себе солидные дяди-тети тоже трут. Причем их даже больше, чем молодых… Я сам видел!»
«Ха! К нам итальянцы приезжали осенью – так вся итальянская делегация в полном составе собачку мучила!»
И вот тут на форуме появился странный персонаж с ником Деймон и повернул тему разговора в совершенно уже неожиданную сторону.
«Этому «обычаю», как вы говорите, – сообщил Деймон, – не 40 лет, и даже не 70, а существенно, в разы больше лет. А вернее – столетий. Точнее сказать невозможно, потому что неизвестно, как давно люди начали поклоняться Анубису.
Да. Никакая это не собака пограничника, это древнеегипетское божество Инпу (Анубис). Скептики могут ради любопытства сравнить статуэтку Анубиса из египетского зала Пушкинского музея в Москве и эту «собаку пограничника». Если найдете хотя бы пять отличий – заказывайте очки, у вас близорукость.
Инпу – судья богов, священный пес египтян – был призван при жизни человека вести его душу сквозь мрак невежества (!), а после смерти – помочь преодолеть тьму загробного мира и прийти в царство света, небесный Дуат (по-нашему – рай). И не надо думать, что пса-проводника чтили только в стране фараонов. Анубис – это как раз греческое имя Инпу. По Вергилию, Анубис был изображен на щите Энея, и есть письменные свидетельства (Ювенал) о поклонении псу в Риме.
Дальше – больше. Западный мир узнал про этого покровителя науки и знания от латинян. Наука изначально была сакральным деянием. И наука, и магия одного роду-племени – это пути познания мира человеком. Разделение этих близнецов свершилось где-то в конце Средневековья, но цельное знание посвященные сохранили во всякого рода тайных эзотерических союзах и оккультных обществах, передавая его от герметистов (Гермес Трисмегист был египетским жрецом) розенкрейцерам, а от них – через иллюминатов – масонам. Даже в XIX веке, при, казалось бы, полной победе материализма, продолжали существовать тайные общества и поклонники древних богов. Причем в научной среде посвященных было не меньше, а даже больше, чем среди обычных людей. Так вот, в Бауманке, в одном из старейших технических институтов России, тоже имелось такое общество…
Именно благодаря тайному союзу там и удалось собрать столь совершенный научно-технический потенциал, которого в дальнейшем хватило аж на пять технических вузов страны, причем наиболее успешных. Я уж не говорю о значении этой превосходной научной школы для обороны! В начале XX века даже американские инженеры, которых весь мир считал самыми прогрессивными в своем деле, признавали превосходство нашей научной школы, считая ее лучшей в мире!
А все благодаря Обществу Ученых Техников, созданному при ИМТУ – нынешней Бауманке. О его создании было заявлено в конце XIX века. И, между прочим, открытый устав общества не был утвержден властями в первоначальном варианте. Утвердить его удалось только со второй попытки, когда наиболее одиозные пункты оттуда вычеркнули. Почему не получилось сразу?.. Кому интересно – можете посмотреть историю Бауманки на их официальном сайте, там есть информация. Но могу сразу сказать: устав общества слишком напоминал масонский, а масонов в России цари не жаловали.
Ну а теперь – кто догадливый? Правильно, Московский метрополитен строили посвященные – те самые инженеры, члены тайного научного общества, и их преемники. Кстати, насчет преемников: это один из главных пунктов их устава – воспитание смены, передача знаний и расстановка своих людей на ключевых должностях».
Реакция форумчан оказалась предсказуема.
«Типичная конспирологическая фигня», – откомментировал некто Этнер, выразив общую точку зрения.
Но Деймон не сдавался:
«Фигня, говоришь? Ну-ну! Тогда объясни мне некоторые совпадения: во-первых, сама традиция. Вы же признаете, что исходит она именно от бауманцев? Да, собственно, никто в Москве и не претендует на авторство, кроме ваших!
Во-вторых. Вот описание Анубиса в магической традиции со времен Пифагора: «Звезда Анубиса – Сириус, число его – девять. Девятка, или эннеада, – первый квадрат нечетного числа. Ее ключевые слова: океан и горизонт, потому что за девяткой ничего нет, кроме числа десять. Девятка – граница всех начальных чисел, число смерти, силы, энергии и войны, символ неуничтожимой материи и вечно возрождающегося бытия, так как сумма цифр любого числа, кратного девяти, дает число девять. Металл Анубиса – железо и бронза, цвет его – цвет Марса, красный, и камень его – черный и красный мрамор».
Красный мрамор, бронза… Ничего не напоминает?
А теперь держимся за стулья, господа наивные студенты! Если кому кажется, что все это фигня, давайте считать. В нумерологии по традиции Пифагора магическими числами считаются только натуральные числа до девяти, поэтому все значимые цифры какого-либо числа обычно складываются – до тех пор, пока число не примет вид однозначного простого числа. На станции 19 скульптурных композиций: это число 10, то есть ВСЕ СУЩЕЕ, символ мира-космоса. Каждая композиция повторена 4 раза – это СВЯЩЕННЫЙ КВАДРАТ ПИФАГОРА. Всего композиций 76, то есть опять-таки – 7 + 6 = 13 = 1 + 3 = 4 – священный квадрат. Но главное, конечно, девятка, знак Анубиса. У масонов есть орден Девяти избранных рыцарей. Так вот, посмотрите на код станции с «собачкой» – это число печатается на всех одноразовых электронных билетах (на 5, 10 и 20 поездок) при проходе через турникет. Код станции – 045. 0 + 4 + 5 = 9. Число Анубиса!
И вы все еще думаете, что это случайность?!»
Двое скептиков объявили доказательства Деймона «зачотным бредом», но большинство форумчан заинтересовались.
«Слушай, откуда ты все это нарыл? А главное – зачем?!» – спросила РадиоКэт.
«Был у меня повод, – отозвался Деймон. – Все рассказывать не хочу – долго и, пожалуй, несколько интимно. Но кое-чем могу поделиться. У меня дед – бывший метростроевец. Собственному деду я не могу не верить, а он мне вот что рассказывал. В 1932 году, когда строили одну из первых станций метро глубокого залегания, проходчики случайно наткнулись на подземный плывун. Шахту укрепить не успели, и почва стала проседать.
В свежем тоннеле завалило целую бригаду, человек восемь вместе с инженером. Фамилию инженера сейчас не вспомню: не то Казанцев, не то Иноземцев?.. Не, не помню. Но это был классный инженер, дед так говорил. И этот Казанцев-Иноземцев был из ИМТУ – Бауманки.
Ну вот, авария, все, естественно, всполошились, народ на ушах… То ли откапывать людей, то ли ствол в другую сторону вести – никто ничего не понимает, решить не могут. Потому что обстановку не прояснишь: неизвестно – живы люди в завале или погибли все. А просто так, ради любопытства, рисковать и в завал лезть – сами понимаете, никому не хочется. Думали, гадали…
Потом вызвали друга этого самого Иноземцева – инженера, который с ним вместе учился когда-то и работал, ближе всех его знал. Он явился, посмотрел, что творится, сразу суть проблемы ухватил и говорит, будто про себя: «Ждем до одиннадцати. К этому времени будет информация».
Все, конечно, рты пораскрывали – откуда такая уверенность? Почему до одиннадцати? Ничего не понятно. Но этот мужик всех убедил: «Вы, говорит, наверх подымайтесь, а я здесь останусь с бригадой добровольцев. Поработаем пока, стены укрепим в проходе». Начальство репу почесало: ну чего? Проход все равно крепить надо по-любому, а до назначенного часа не так много-то и оставалось. Согласились. Дед мой как раз с бригадой добровольцев был. Принялись они стены крепить. Работали часа два, умаялись. И тут этот инженер всех остановил и говорит: «Так, время подошло. Смотрите внимательно и слушайте».
Вот тут и случилось такое, о чем мой дед – комсомолец-коммунист-атеист – всегда очень неохотно рассказывал. Потому что, говорит, в такое меня это дело смущение привело, что всю жизнь, мол, потом старался забыть, да так и не смог.
Короче, ровно в одиннадцатом часу (час Анубиса и час смерти, когда Солнце уходит в Страну ночи) из темноты донеслось до них рычание – вроде как собачье, только непонятно, откуда здесь собаке-то взяться?! Дед говорит, ужасно перепугался, когда понял, что этот рык из земли идет, прямо со стороны завала. Да громко так! А вслед за рычанием – все там струхнули, инструменты покидали и готовы были уже лыжи навострить, все, кроме инженера, конечно… но не успели – вылез из завала огромный пес, а за его холку… Иноземцев этот держится. Живой! Ну тут все просто обалдели – бросились к нему, хотели ближе подойти, потому что заметили, что он вроде как не в себе… Но инженер, друг Иноземцева, не дал. Как заорет: «Стой! Замри! Не приближаться!»
Дед говорит: «У меня эта картина до сих пор перед глазами стоит: пес, весь черный, в земле, пасть гигантская, зубатая, щерится, и инженер Иноземцев – лицо темное, глаза полузакрыты, голова висит, будто у куклы…»
Жуть, в общем.
А инженер подошел к Иноземцеву, руками как-то помахал и давай что-то шептать – вроде как расспрашивает его. Иноземцев глухо, не поднимая головы, ему отвечает: мол, люди живы, копать надо, но не с северной стороны, а немного левее, иначе там почва сильней осядет. И крепить надо так-то и так-то… Все путем разобъяснил. Потом обнял своего друга, повернулся к завалу, откуда вышел, и… вместе с собакой этой пропал.
Ну, тут дед да и вся его бригада – даром что комсомольцы – давай креститься неистово. Сразу вспомнили, как это делается. Только и слышно: «Чур меня, чур!»
Инженер поглядел на них, повздыхал, потом говорит: «Ну, теперь все ясно. Давайте наверх, зовите себе смену. Надо срочно копать – все там живы. Кроме Иноземцева».
И точно – бригаду благополучно откопали в полном составе. А инженер Иноземцев, как выяснилось, погиб сразу, едва только почва поползла – задохнулся под обвалом. Так вот рядом с тем местом, где этот обвал был, и построили потом станцию метростроевцы. И были среди них, разумеется, инженеры и проектировщики из Бауманки».
«Странная история… Ну а зачем все-таки гладят нос бронзовой собаки? Хороший это обычай или плохой? Стоит ли доверять Анубису (если это и правда он)?» – спросила РадиоКэт.
«Ну, насчет последнего вы сами решайте, – ответил Деймон. – А вот для чего гладят собаку… Чудачка! Неужели не понятно? Это ж проще пареной репы. Анубис – проводник подземного мира. (Что такое метро, как не подземный мир?) Собака же, чтобы служить человеку, должна прежде всего – что? – знать его запах! Чтобы не путать в темноте с другими. Узнавать руку. Это же так просто!.. С этим никто, надеюсь, спорить не намерен?»
На форуме желающих не нашлось.
Поделиться книгой: