Помоги проекту - поделись книгой:
Но точно так же не понимает этого и военный. Отсчитав пятьдесят рублей старухе Шмульф, он сует в карман покупку – абсолютно ненужный ему наперсток – и удаляется скорым шагом, так быстро, как будто его сносит порывом ветра. В его душе застыло торжествующее ощущение победы.
Пройдет много часов, прежде чем он осознает, насколько призрачна эта победа и что на самом деле она представляет собой – победу идиота на главном конкурсе идиотов.
…Старуха Шмульф прячет купюру в вытертый добела кожаный кошелек с шариками-зубцами и, защелкнув, опускает в карман. Ее глаза на мгновение тускнеют. Если кто-то что-то и понимает здесь, то только она.
За двадцать минут, проведенных на рынке, заработать пятьдесят рублей! Теперь можно две недели здесь не появляться. Если только не захочется еще… Темные глаза старухи Шмульф бесцеремонно обшаривают мир вокруг.
Это она, Шмульфиха, продала Ляле Беловой, молоденькой восемнадцатилетней девочке, дочке известного кинорежиссера, которую знал весь Тишинский рынок за пристрастие к оригинальным нарядам, фетровую шляпку с вуалью, расшитую гарусом, за фантастическую по тому времени сумму в двести рублей. Говорили, что шляпка принадлежала самой Изабелле Юрьевой – именно поэтому, мол, Лялечка и купила ее.
Но удивительную вещицу девушка поносила недолго – в ту же осень, когда состоялась роковая покупка, Лялечка неудачно забеременела и умерла при операции…
Потом был Коля Бутса – футбольный фанат. Он собирал советские и зарубежные марки на тему спорта. За марку с изображением Льва Яшина, которой не хватало в его коллекции, он заплатил Шмульфихе сто двадцать рублей и безвозмездно передал ей в собственность фарфоровую дрезденскую балерину XIX века. Наверное, он был невероятно счастлив, когда исполнилась его заветная мечта. Но вся удача, отпущенная Коле судьбой, на этом приобретении закончилась.
В тот же день Коля Бутса вывалился из окна четвертого этажа у себя в квартире и до конца жизни вел полусонное существование инвалида-колясочника с затуманенным рассудком, даже на четверть не осознающим, что творится вокруг него.
Зато его фарфоровая балерина в руках старухи Шмульф натворила еще больших бед. Красивая безделушка была продана за бешеные деньги полусумасшедшему коллекционеру с Ордынки. И это вызвало такую дикую зависть со стороны другого страстного собирателя, что соперники подрались, и стычка едва не закончилась убийством.
А торговля старухи Шмульф процветала. Неважно, покупала она или продавала – старуха богатела на каждой сделке. Но зачем, к чему нужна была ей торговля?
Богатство никак не сказывалось на ней. Вообще никаких перемен: все так же являлась она на рынок в допотопном мужском пальто и невообразимых черных ботах, по-прежнему хмурая и молчаливая. Не худела и не толстела и не покупала себе места получше, чем в ящичном ряду. Какие выгоды имела она от своей торговли? Какой доход?
Тишинские завсегдатаи заметили: любая сделка со Шмульфихой делала людей счастливыми и несчастными одновременно. Как будто зловещая старуха торговала не вещами, а чем-то совсем иным. Какими-то инфернальными субстанциями.
Шептались, что старуха зарабатывает себе на жизнь в самом прямом смысле этих слов: живет, пока торгует. Как вампир, она питается эмоциями и страстями, которые на Тишинке кипят, как нигде в городе.
Она продает и покупает жизни. И сама давно продалась дьяволу…
В конце концов сделалось плохой приметой купить что-либо у старухи Шмульф. Завсегдатаи рынка как огня стали бояться ее; торговцы избегали ее соседства.
Но несчастные коллекционеры не принадлежат себе. Они руководствуются не разумом – их существом движет страсть, не менее жгучая, чем неразделенная любовь. Не менее дикая, чем алчность.
Страсть – одна из болезней, которая только тем и отличается, что в больницах ее не лечат.
Собиратели и попадались чаще всего на крючок к старухе Шмульф: повязанные своей страстью, они шли как собачки на поводке, – каждый за своей судьбой.
Однажды журналисту Илье Кротову попался в руки интересный материал об аферах в среде коллекционеров. Можно было написать громкую, общественно значимую статью с разоблачениями и бичеванием нравов – такие в те времена очень ценили, такие приносили славу и служили ступенькой в карьере.
Журналист погрузился в расследование и накопал массу неприятных вещей – начиная от личных склок между собирателями до фактов подделок, намеренных обманов, воровства и даже нескольких чудовищных убийств.
Где-то в середине отвратительного клубка всплыло имя старухи Шмульф.
Каждый второй участник грязного дела был так или иначе связан с нею или ссылался на нее в своих показаниях. И все они боялись ее. Говоря о старухе, они не могли скрыть тот благоговейный иррациональный ужас, какой перед нею испытывали.
Журналист Кротов удивился и захотел пообщаться с инфернальной старухой – тишинской достопримечательностью.
Интервью состоялось. Неизвестно, какой стих нашел на Шмульфиху, но она, внимательно вглядевшись в энергичное лицо молодого журналиста, ответила на его вопросы.
– А говорят, что у вас что-то купить – не к добру? – почесав затылок и краснея, спросил журналист. – Примета будто такая. К несчастью у вас что-то купить.
– Говорят, – равнодушно кивнула Шмульфиха.
Кротов, пытаясь разговорить бабку, рассказал ей о гибели коллекционера Зимина, купившего у Шмульфихи грузинский средневековый рог для вина, и о Кате Штейн, лишившейся ноги после покупки лаковой китайской шкатулки у нее же, о Вилене Самохине, собирателе табачных трубок, и о паре-тройке других случаев, о которых он узнал в результате расследования.
– Ведь это все ваши покупатели! Вам их не жалко? – подначивая старуху, приставал журналист.
– Они излечились, – ответила та. Глаза ее теплились, как черное жерло остывшей печи. А голос был тоскливым и механически-неживым.
– Излечились… от своей страсти? – подхватил журналист. Старуха не ответила.
– А зачем вы торгуете? Вы на что-то тратите свои деньги? На что? По вам не скажешь, что вы богаты. Это что – корыстолюбие, жадность?.. Зачем вы торгуете? Из любви к искусству? В чем ваш интерес? – цеплялся журналист. Шмульфиха взглянула на него; он отшатнулся.
– Старые вещи… Старые вещи.
– Что? Что вы… хотите этим сказать? – не понял журналист.
Но его слова улетели… в бабкину спину. Массивная и на первый взгляд неповоротливая, казавшаяся вечно заплесневелой глыбой, старуха Шмульф стремительно удалялась, бросив на прилавке весь свой мелочный товар: перламутровые пуговицы, ремень, несколько пряжек и крохотную голубую вазочку с птицами из набора старинной кукольной посуды.
Пораженный журналист рванулся было за старухой, но в рыночной толчее за три шага можно было потерять из виду даже родную мать! Старуха исчезла, затерявшись в обилии мужских и женских пальто неброских практичных расцветок.
Самое странное, что первым побуждением Ильи Кротова после исчезновения старухи было – схватить голубую кукольную вазочку… и убежать. Будто зачарованный, он протянул руку, но случайно зацепил взгляд какого-то старичка, алчно косившегося на товар Шмульфихи, раскиданный по газете поверх ящика. Этот понимающий взгляд, взгляд-соучастник, остановил парня.
«Что я делаю?! – изумился он. – На черта мне кукольная вазочка? К тому же это воровство! Я никогда ничего не украл и не собираюсь». Откуда-то со стороны ему померещился вздох и неживое механическое покряхтывание.
Журналист огляделся по сторонам. В голове шумело…
Пока Кротов приходил в себя, старичок, тот самый, что смотрел так понимающе, вожделенно заглядываясь на разложенный Шмульфихой товар, неожиданно подскочил, хищным движением свернул газету с ящика, сгреб все, что было там, кое-как, комком, затолкал добычу за пазуху и шустро поковылял в сторону метро. Звякнули серебряные пряжки, и, выскользнув, покатилась на тротуар одинокая перламутровая пуговица.
Ошарашенный журналист встал как вкопанный, наблюдая за престарелым воришкой.
И сейчас же получил ответ на собственные каверзные вопросы о злодейских свойствах товаров старухи Шмульф. Ответ самый прямолинейный: счастливо удирающий с украденным барахлом старичок был на глазах у всех сбит рейсовым автобусом номер тридцать шесть возле самого края тротуара. Как убедились очевидцы – намертво.
«Старые вещи… Ее забавляли… Интересовали старые вещи, – думал журналист Кротов. Он чувствовал себя где-то на дне странного кошмара, будто бы унаследованного от прадедушки. – Старые вещи… Почему-то мне кажется, она говорила не о шмотках. Не о той ерунде, которую продавала. Иначе она не продавала бы, а покупала… Как эти ее клиенты-собиратели. Но сама Шмульфиха не болела этой болезнью. От которой, по ее словам, ее покупатели «излечились». Излечились, умерев? Искалечившись… Конечно, после случившихся с ними несчастий их уже не интересуют никакие мелочи-погремушки. Их больше ничто не интересует, кроме жизни и смерти… Серьезные вещи. Старые вещи. Что же она имела в виду? Не понимаю».
Он не написал тогда статью. Нечто, с чем он столкнулся на Тишинском рынке, оказалось опаснее и страшнее, чем он ожидал. Чем мог осмыслить, не повредив своему рассудочному мировоззрению.
Тема не по зубам, как говорят профессионалы.
И только спустя долгие годы, сделавшись значительно взрослее и мудрее, Илья Владимирович Кротов наконец догадался, о чем говорила ему старуха Шмульф.
Однажды ему попалось на глаза изречение какого-то древнего мудреца, утверждавшего, что самая старая вещь на земле – это душа человека.
Прочитав эти слова, журналист встрепенулся. Ему мгновенно припомнились черные глаза дьявольской старухи.
«Так она говорила о людских душах!.. Все эти замороченные страстями люди обладали душой. Считается, что душа человеческая бессмертна, переживает не одно рождение и воплощение, старится… Так вот какие старые вещи интересовали ее на барахолке!»
Как живые горели перед ним глаза Шмульфихи. Журналист Кротов почувствовал, что тоже горит, словно в лихорадке. Не ожидая подвоха, случайно, как играющий ребенок, он заглянул в бездну, в темный лик мирового Зла. Зачем? Не стоило этого делать.
Все тайны зла лежат на поверхности – близко к людскому сердцу.
После попытки взять у нее интервью старуха Шмульф исчезла с Тишинки.
А вскоре исчезла и сама Тишинка – блошка-толкучка-барахолка, заповедник азарта, рассадник жадности и вечного человеческого вожделения обладать даровым незаслуженным счастьем.
На смену прежней Тишинке пришли выставочные комплексы – куда более совершенная ловушка для чудаков. Теперь это называется арт-галереей, пассажем, выставкой-продажей…
А товар – то же барахло, каким торговали прежние тишинские дельцы, – на модном жаргоне называется теперь «винтаж». И стоит вдесятеро больше.
Теперь даже за вход на Ярмарку старых вещей приходится платить. Впрочем, как раз это, пожалуй, не удивляет… Чем реже товар – тем выше его цена.
Шепот в стене
Люди склонны ценить старину, потому что это – история. Но в старинных зданиях, как известно, часто водятся призраки и всякая нечисть. Из чего тоже нередко получаются истории…
Колобовский переулок в Москве расположен чрезвычайно практично (если кому-то непременно нужна история). Запрятанный между Петровским бульваром и Петровкой, он подобен нервному узлу, связывающему различные части городского организма. Старые дома Колобовского переулка угнездились рядышком со Старым цирком на Цветном бульваре, знаменитой Петровкой, 38, и зданием бывшей женской пересыльной тюрьмы.
Одним словом, это то самое безусловно историческое место, поселяясь в котором люди, казалось бы, должны быть готовы не только к неустройству излишне древнего коммунального хозяйства, но также и к встрече с нечистью.
Но к этому никто не бывает готов.
Осень 1976 года выдалась необычно теплой. В старинном трехэтажном доме номер 27 по Колобовскому переулку еще не включили отопление, но железная крыша так нагревалась на солнце днем, что к вечеру в квартирах царила духота. Толстые кирпичные стены излишне ревностно хранили жар солнечного дня.
Жильцы распахивали форточки, забранные от комаров сетками, но это мало помогало. Наружный воздух, нагретый от пыльного городского асфальта, и воздух, нагретый внутри дома, просто взаимно обменивались запахами. Но движения эфира не получалось – ни ветерка, ни сквознячка.
Виктор Сергеевич Мукашев, 39 лет, проживающий в квартире номер 14 дома номер 27, встал в субботу пораньше, чтобы наконец отремонтировать потолок в кухне. Жена уже который месяц подзуживала и пилила его на этот счет. Раньше Виктор Сергеевич не подновлял потолок, отговариваясь бессмысленностью этой работы: крыша дома протекала, и желтушные пятна от протечек возникали снова и снова, как нехорошая застарелая болезнь.
Но этим летом ЖЭК починил крышу. Поэтому можно было наконец счистить старую штукатурку и заново побелить кухню.
Виктор Сергеевич, разумеется, жалел тратить законный выходной на ремонтные дела. Но против жены куда деваться?
Мукашев надеялся справиться с делом до полудня.
Накануне он одолжил у соседей из квартиры напротив стремянку, а брат еще в прошлую субботу привез ему специальную насадку на пылесос, с помощью которой можно было распылять жидкую побелку из банки, как из пульверизатора.
Умывшись и перекусив на скорую руку поджаренным хлебом с молоком, Виктор Сергеевич за пять минут соорудил себе шляпу из газеты – традиционный национальный головной убор домашнего ремонтника – и, захватив мастерок, взгромоздился на стремянку.
Обшваркав инструментом один уголок над плитой (жена еще с вечера накрыла все в кухне полиэтиленом и газетами от пыли), Виктор Сергеевич заметил, что вентиляционная решетка на стене донельзя забита густой черной грязью.
– Японский городовой! – беззлобно констатировал Мукашев и спустился вниз. – И чем мы тут, в городе, дышим? – этот риторический вопрос он задал безмолвной кухонной стене, выкрашенной коричневой масляной краской.
Виктор Сергеевич заглянул в мойку, вынул оттуда кухонную тряпку, намочил теплой водой, слегка отжал и вновь полез наверх, надеясь просто стереть пыль с решетки.
Пыль казалась пушистой и невесомой, но на поверку оказалась прочно сцементирована жирными каплями оседающего в этом месте кухонного газа; мокрая тряпка не вытирала пыль, а прилипала к ней, приклеиваясь намертво к решетке.
Можно было попытаться оттереть решетку в горячей воде с порошком. Но для этого ее надо было снять. Открутить шурупы – еще полбеды. Края решетки были вмазаны в штукатурку.
Как это обычно случается, совершенно плевая на первый взгляд работенка моментально возносится до небес и превращается в серьезную проблему, стоит только проявить к ней повышенное внимание.
Сначала Виктор Сергеевич долго искал отвертку в ящике кухонного стола.
Пока не вспомнил, что все его отвертки были недавно убраны на антресоли женой. Потом он смазывал проржавевшие шурупы жидкостью «ВД-40», чтобы резьба на этих древностях не сорвалась, когда он станет их откручивать…
Все это время в доме стояла обычная утренняя тишина. Впрочем, углубленный в свои занятия человек может и не замечать никаких звуков, если они не относятся к тому делу, на котором он сосредоточил все свои усилия.
Прошло не менее пяти минут, прежде чем возившийся с шурупами Мукашев осознал, что вентиляционная решетка слегка подрагивает – и не от движения его рук, а сама по себе. Что-то там, в глубине капитальной стены, шевелилось, шуршало, ворочалось.
– Мать честная! – воскликнул Виктор Сергеевич, услыхав этот звук. – Неужто стена осыпается?!
Оставив в покое шурупы, он ухватил решетку пальцами, просунув их через дырки внутрь, и подергал ее, ожидая, что оттуда посыплется мусор. И в этот момент его указательного пальца на правой руке коснулось что-то горячее и шершавое…
Движение было таким явственно осязаемым и неоспоримым, что Мукашев инстинктивно отдернул руки. За решеткой что-то зловеще зашуршало. Что-то возилось внутри стены, потревоженное и недовольное…
Измученная жарой, пенсионерка Елена Семеновна Миронова из квартиры 7 не смогла заснуть. В полпервого ночи женщина утомилась ворочаться в липких простынях и надумала попить воды.
Сев на краю горячей постели, Миронова нашарила под кроватью истрепанные домашние тапочки – когда-то они были очень нарядными, их ей подарила дочка.
Покряхтывая и вздыхая, пенсионерка кралась на кухню, стараясь ступать тихо, чтобы не беспокоить соседей снизу. При каждом шаге скрипели старые деревянные полы. Дом давненько требовал ремонта, но в ЖЭКе каждый год не находилось средств.
Елена Семеновна не зажгла свет в кухне – ей и без того все тут было знакомо. Она постояла перед раскрытой форточкой, надеясь, что, может быть, с улицы подует какой-нибудь шальной зефир. На всякий случай она даже придержала у горла халат – в жару так легко простудиться.
Но никакого зефира не было. Мертвая тишина стояла в доме и на улице. Крона древнего вяза с его пышной листвой, которая, словно во сне, постоянно дышала и шевелилась под окнами во дворе, – даже она теперь молчала, обессиленная, высушенная жарой.
Пенсионерка вздохнула, вытянула из шкафчика хрустальный стакан (он тоненько, жалобно звякнул) и тяжелыми шагами приблизилась к мойке. Протянула руку, чтобы повернуть кран с холодной водой, и вдруг… совсем близко, над ухом, услышала шепот – страшный, тяжелый, густой звук.
Что-то злобно ворочалось, шипело внутри стены. От неожиданности Елена Сергеевна шарахнулась в сторону, ударилась плечом о кухонный шкафчик и упала. Она расшибла голову о выступающую резную ножку буфета и потеряла сознание. Оттого и не почувствовала жгучего укола в правую руку – одного, потом второго…
На руке остались красноватые пятнышки. Но это уже не имело значения для самой Елены Семеновны. К утру пенсионерка была мертва.
К концу недели почти все жильцы дома номер 27 так или иначе столкнулись с пугающим феноменом: старый дом шуршал, шипел, и кто-то, видимо, подтачивая стены изнутри, ворочался в нем. А неожиданная смерть вполне еще здоровой и ничем не болевшей пенсионерки Мироновой вызвала самые нехорошие слухи.
Ее смерть сделалась предметом обсуждения в известном домовом дискуссионном клубе – на скамеечках возле третьего подъезда.
Древняя старушка из пятой квартиры, еще помнившая фамилию последнего владельца дома номер 27, предположила, что в доме пробудился и занялся местью дух домохозяина, сгинувшего в революцию.
– Крутояров вернулся, точно говорю! Он нехорошо помер. Вернулся живых стращать. Мстить будет всем, кто ему за имущество не платит, – убежденно прошамкала старуха и подозрительно вгляделась в старые стены дома.
– Да что вы такое несете, бабушка Клавдия! Это просто крысы в доме завелись. Надо санэпидемстанцию вызвать. Или тараканы завелись… В общем, травить надо, травить! – воскликнула молодая – без году неделя – пенсионерка Белова. Она была менее чувствительна к мистике, поскольку никакого шипения и ерзания в стенах своей квартиры еще не слышала.
– Какие же крысы в стенах? Крысы в подвале водятся! Да и были б то крысы или тараканы там – этих сволочей сразу видать. И жрут все, и гадят, сволочи. И воняют, – разумно высказался местный алкоголик Шапкин. Он был еще трезв, и его выслушали внимательно.
Поделиться книгой: