Тёмная сторона Москвы

Взял таксист покойника и отволок быстренько в овраг, листвой еще присыпал сверху.

«И поди, – думает, – докажи, что это я его ухайдокал. Мало ли: пьяный с поминок шел, в овраг свалился, вот и поминай как звали!»

Вернулся к машине, морячка растолкал, говорит:

– Давай деньги плати! Катались-катались…

Морячок глаза протер, смотрит: а друга-то покойного нету.

– А друг мой где? – спрашивает.

А таксист, не смущаясь:

– Ушел, – отвечает. – Проснулся, попросил высадить. Цветы, кажись, купить захотел. Похороны же как-никак.

Морячок кричит:

– Какие цветы?! Да ты что, дядя, в своем уме?! Дружок-то мой мертвый!!!

Тут уже и таксист глаза выкатил и тоже орать:

– То есть как это – мертвый?!

– Да на, смотри! – Парень акт о смерти из кармана вытягивает и таксисту под нос. – Вот заключение. В ресторане еще от инфаркта умер. Я ж его сюда в крематорий вез. Морги у вас в Москве тесные – нигде моего Федю не брали. Я и хотел его в урну кремировать, чтоб потом до Владика без помех довезти.

Тут таксисту еще хуже поплохело: зря это он, оказывается, покойника-то трепал. Прямо вандал какой-то, зверь-изверг, а не таксист, муж и отец.

От сильных чувств и признался:

– Я его, говорит, Федю твоего, будил… Денег просил. Слишком интенсивно. Вот и приложил нечаянно об асфальт. Так я ж думал, что он живой!!! Сгрузил его после… тут. Где-то в овраге…

– Эх и сволота, – морячок только плюнул. – Ладно, дядя. Пойдем Федю моего искать. Найдем – похороним честь по чести. Вину искупим. Я, конечно, тоже хорош – недоглядел.

Вылезли оба из машины и разошлись в разные стороны вдоль шоссе – мертвого Федю искать. А уж время за полночь. Одно хорошо: ночи летом светлые в Москве. Темнота кругом, но не совсем чтоб глаз выколи, а кое-что видно, если приглядеться.

Долго лазил морячок по оврагам, листву разгребал, шарил на ощупь. Тихо все, пусто. Кресты на могилках чернеют. Вымотался моряк, продрог от ночной сырости. Стали ему в голову разные нехорошие мысли закрадываться про всякие духи-призраки, про месть мертвецов и прочее, от чего кровь в жилах стынет. Махнул он на все рукой и решил: «Ладно, надо возвращаться. Утро вечера мудренее. Завтра по-светлому снова сюда приеду, отыщу друга Федю и похороню его как следует. Нехорошо оно, конечно, вышло, да что поделаешь!»

Пошел назад, а машины нет нигде! Туда-сюда метнулся – нет машины. Что ж это, думает несчастный моряк, неужели бросил меня здесь таксист-мерзавец?!

Вдруг вдалеке ветка хрустнула. Моряк вздрогнул, глянул в ту сторону: какой-то темный силуэт у обочины. В канаву заполз, спрятался, только горб наружу торчит…

Мурашки тут же россыпью по позвоночнику побежали: моряк хладным потом облился при мысли, что он тут один на один с каким-то непонятным чудовищем. Но расхрабрился, сделал пару шагов навстречу – чтобы понять, кто это там прячется. Пригляделся: фу ты, черт! Да это ж машина! Точно, она, «Волга».

Стоит темная, без фар, без габаритов. И за баранкой никого. Странно.

«Удивительно, какой упорный таксист попался, – подумал моряк. – Все еще ищет Федю. Ну пусть. Известно: кто клал – того и клад. А меня уж ноги не держат, такой день выдался тяжелый. Да и ночь не лучше… Посплю-ка я, пожалуй, тут, на заднем сиденье. Все равно ждать – без шофера-то не уеду».

Влез в машину, прилег на заднем сиденье и глаза прикрыл.

Вдруг сквозь сон чувствует: поехала машина.

Открывает глаза – за рулем по-прежнему никого. И мотора совсем не слышно – только шины шелестят. Как во сне, катится чертова колымага сама по себе – скрип-скрип – и аккуратно так к кладбищу подруливает… Ворота распахиваются, словно от ветра.

Что за наваждение? Моряк на заднем сиденье все руки себе исщипал в надежде проснуться.

Но от настоящего кошмара проснуться нельзя. Пронзило его страшное подозрение: не друг ли это его, Федя? Голос сразу осип, провалился куда-то. Еле выговорил:

– Федор? Это ты?

В ответ – тишина. Только всунулась в окно рука, в кладбищенской земле по локоть, и в баранку «Волги» вцепилась!

Моряк чуть дуба на месте не врезал.

Сердце у него в горле колотится, вжался в сиденье, словно примерз… Так и не мог пошевелиться. Но машина от кладбища все же отъехала и тишком-тишком до какого-то придорожного ларька добралась.

Завидев в том свое спасение, моряк, ухватился за ручку двери, дернул что было сил, на дорогу шмякнулся задом, вскочил и дунул до самого метро без памяти, не оглядываясь. Не чуял, как и до гостиницы добрался, и спать лег. Сутки спал, пока весь хмель из дурной головы не вышел.

А дело-то, по правде, объяснялось просто: моряк в темноте машины перепутал.

Таксист-изверг поискал было Федю по оврагам и опомнился. Подумал: «И без того уже страху натерпелся. Еще ночью по кладбищу рыскать – сил моих на это уже нет. Поеду-ка домой. А то в жизнь с мертвяками этими не развяжешься». Плюнул на потерянные за поездку деньги, сел за баранку и был таков.

Но за то время у кладбища еще один какой-то «волжский бурлачок» встал. Проездом поломался, как на грех. Не мог завестись. Вот и толкал машину своим ходом до самого шоссе. А нечаянного пассажира в темноте проглядел, не заметил. Но это что ж? Бывают ошибки и почище того…

Проснулся морячок на следующий день только к вечеру. Голова с похмелья трещит, знобит после ночных похождений. Но хуже всего, конечно, муки совести.

– И как же это я Федю бросил? Эх, эх…

Сидит, чуть не плачет от стыда.

И тут вдруг с соседней койки укоризненный хрип:

– Да уж, Колян! Это ты точно неправ. И главное – где бросил?! На кладбище!!! Так тебя и разэтак, фраер, через колено!

Неописуемы в данной ситуации чувства бедного Коляна: он едва рассудка не лишился. Что говорить? Известно: врачебные ошибки дорого обходятся людям.

Впрочем, при более неудачных обстоятельствах они могли бы обойтись морячкам еще дороже.

Очень уж торопился давешний фельдшер со «Скорой». К тому же духота, жара, год солнечной активности. В общем, неправильно медик смерть констатировал, напрасно акт о смерти составил. А Федя, таксистом побитый, в овраге отлежался, алкогольная отрава из него на кладбище выветрилась… И к вечеру вернулся он в гостиницу живой и невредимый.

Колян ему все-таки обрадовался. Но потом. Попозже. Когда отошел от испуга.

А еще позже – надолго в тоску впал. Вспомнил, как пристраивал друга Федю по моргам, как в крематорий его вез… Упорство – хорошая черта. Но, если вдуматься, – уж больно много ответственности налагает на человека.

Вервольф

Исторический музей

Весной 1972 года, 16 мая, в среду, шестиклассник Шура Емельянов, как обычно, приехал на занятия историко-археологического кружка при Историческом музее в центре Москвы.

Шурке очень нравилось приходить в музей, когда тяжелые парадные двери закрывались перед посетителями и внутри можно было оставаться только сотрудникам, у кого имелся специальный пропуск.

У Шурки тоже был пропуск. Конечно, не солидная кожаная «корочка», как у взрослых работников музея, а просто сложенная пополам картонка без обложки. Но все-таки в Шуркином пропуске были и фотография, и печать на уголке – точь-в-точь как на настоящей «корочке».

Документ придавал Шурке солидности. Чувствуя себя важной персоной, он прошел просторным вестибюлем музея по красным ковровым дорожкам, свернул по служебному коридору в помещения запасника, где проходили занятия кружка.

Сегодня Шурке повезло явиться сюда первым. Комната для занятий была открыта, но пуста. Наверное, руководитель кружка, Олег Владленович Пашков, куда-то вышел только что.

Шурка с упоением вдохнул знакомый сладковатый запах пыли и дерева. Ему всегда казалось, что это и есть дух настоящей истории, запах тайн и загадок.

В ожидании, пока начнется занятие, Шурка прошелся по комнате туда-сюда, прислушиваясь к тихому скрипу старинного паркета.

Почти все пространство в запаснике занимали стеллажи. Километры полок тянулись снизу доверху, занятые папками, рулонами, коробками, в которых хранились разные невостребованные исторические экспонаты и еще не разобранные находки различных экспедиций.

Прохаживаясь мимо стеллажей, Шурка разглядывал коробки и читал надписи. Каждая коробка была снабжена специальной каталожной карточкой, где отмечались место, время проведения экспедиции и фамилия руководителя.

На одной потрепанной пожелтевшей коробке Шурка ярлычка не увидел. Непорядок. Очень странно. Может, отклеился? Шурка почесал затылок и решительно стащил коробку без надписей с полки.

Как он и думал, отклеившийся ярлычок обнаружился внутри. Стряхнув пыль с карточки, Шурка прочитал: «1947, УССР, Одесская область, Днестровский лиман, крепость. Саперная рота 16/47, нач. Корбут. П. А. «Поиск»».

Надпись эта вдруг взволновала Шурку. От слова «крепость» повеяло чем-то столь таинственным и притягательным, что он не удержался. Ничего страшного ведь не случится, если он, как участник археологического кружка, немножко покопается в старых находках. А вдруг там что-то важное лежит? Забыли случайно, оно и пылится без дела. Вместо того чтоб храниться в витрине экспозиции.

Шурке и в голову не могло прийти, что ему угрожает какая-то опасность!

Он начал обшаривать содержимое коробки из любопытства – ну-ка, что за находки откопала в крепости на Днестровском лимане рота под начальством П. А. Корбута?

Спустя двадцать минут, когда руководитель кружка Олег Владленович Пашков вошел в комнату вместе с двумя своими воспитанниками из числа старшеклассников, Шурка Емельянов лежал на полу, истекая кровью. У него было три глубокие резаные раны – на шее, руке и бедре. Он был без сознания.

Немедленно вызвали врача. По счастью, «Скорая» приехала быстро.

Олег Владленович сам донес Шурку до машины и сел возле его носилок. Ребятам он объявил, что кружка сегодня не будет.

– Если кто явится – отправляйте всех по домам. Комнату немедленно закройте на ключ и отдайте его сторожу. И ничего в комнате не трогать! А то башку отверну, ясно?! – наказал он своим подопечным. Ребята, бледные и перепуганные, обещали.

По дороге в больницу Шурка пришел в себя. Его мучила странная слабость, все вокруг было каким-то нечетким и очень кружилась голова, но он увидел перед собой встревоженное лицо Олега Владленовича и, улыбнувшись ему, попытался объяснить, что с ним случилось.

– Волк! Это волк, Олег Владленович…

– Какой волк? Молчи! – кривясь от сочувствия, шептал Олег Владленович. Ему было стыдно, что он, здоровенный взрослый мужик, абсолютно цел, без единой царапины, а мальчишка, пацаненок, за которого он перед всем светом обязан отвечать, истекает кровью. Что ж такое могло случиться с ним в стенах музея?! Да к тому же когда внутри никого нет – только свои. Сейчас думать об этом не стоит – надо Шурку спасать. Но вторым планом в мыслях Олега Владленовича уже стучал металлический холодный молоточек: ЧП, ЧП!

Некая мрачная сторона жизни замаячила впереди как тень, грозя вот-вот выглянуть, высунуть свое мерзкое рыло из-под пелены обыденности.

«Волк… оборотень», – шептал Шурка и бледнел, угасал прямо на глазах.

– У него шок. Бредит, – вполголоса заметил фельдшер. – А может… собака напугала? Хотя в музее…

– Собака, волки, черти с рогами… Плевать мне сейчас на это! – взорвался Пашков. – Вы мне мальчишку спасите!

– Да вон больница уже, – испугался фельдшер. – Помогут. Чего вы?

Шурку положили в больницу Склифософского. Лучшие врачи-реаниматоры занялись его ранами.

Олегу Владленовичу трудно пришлось, когда он сказал, что не знает, откуда у мальчика взялись такие ножевые раны на теле. Что он, руководитель кружка, оставил своего подопечного одного в запаснике музея и не мог видеть, что с ним происходило в течение примерно получаса. Дежурный врач ничего не сказал Пашкову, но как-то брезгливо посмотрел на него.

– Вы в курсе, что я обязан известить милицию? – сухо спросил он и сделал знак медсестре.

Пашков затравленно глядел на врача. Он думал сейчас о том, что будет, если несчастный Шурка умрет. При этой мысли ему сделалось дурно.

– Да-да, конечно, – плохо понимая, о чем речь, согласился он. Нет, Шурка не должен умереть. Только не это! Сердобольная медсестра, увидав, как он побледнел, протянула ему ватку с нашатырным спиртом.

Тем временем Шурку положили под капельницу в палату интенсивной терапии. Он вновь потерял сознание, и ему назначили переливание крови. Олег Владленович дежурил в больнице до тех пор, пока не прибыли родители мальчика.

По факту ЧП завели уголовное дело. Следователь звонил Пашкову, обещал прийти в музей на днях, чтобы побеседовать со свидетелями и осмотреть место происшествия, но вот уже второй раз встреча отменялась. У капитана милиции, следователя Адашева, и без порезанных шестиклассников был завал на работе.

Шурка лежал в больнице, все еще в тяжелом состоянии. Его родители, ребята-кружковцы и начальство – все наседали на Пашкова, надеясь выяснить хоть какие-то подробности, понять, что произошло, но Олег Владленович ничего толком не мог им ответить. Он сам ничего не понимал.

Некоторое время спустя он решился: позвонил следователю и заявил, что больше ждать не может, что намерен осмотреть место происшествия сам. В конце концов, это его рабочее помещение, и дольше держать его на замке все равно невозможно.

В ответ на это следователь Адашев тяжело вздохнул и велел подождать еще полчаса: сейчас он сам подъедет.

– Не лезьте без меня. И возьмите перчатки на всякий случай.

Явился он, конечно, не через полчаса, а через час. Но Пашков был рад, что дело все-таки как-то двинулось. Он открыл запасник, и вместе они вошли в комнату.

Все здесь оставалось точно таким, как было в тот злосчастный вечер, 16 мая; кровь на полу, на том месте, где лежал без сознания Шурка, выразительно указывала, где именно случилось несчастье.

– Значит, здесь вы нашли мальчика. Угу. – Осматриваясь, следователь Адашев разговаривал как бы сам с собой, не глядя на Пашкова. Олег Владленович мрачно кивнул.

– Исторический, значит, кружок, – сказал Адашев. – А оружия-то, значит, не нашли… А это? Так и было?

С правой стороны комнаты, возле стеллажа, валялась перевернутая пожелтелая коробка.

– Не знаю. Это…

Шустрый капитан согнулся и поводил над коробкой пронзительным взглядом. Не касаясь находки руками.

– Как вы думаете, здесь кто-то был? Я имею в виду – кроме Шурки.

– Кружок у нас по средам в 18.30… Обычно я прихожу минут за пятнадцать, ребята некоторые уже к этому времени тоже подходят…

– Любят, значит, историю… А в тот раз?

– В тот раз меня позвали к телефону, замдиректора сама заскочила. Я пошел. Дверь оставил открытой – все равно в музее никого, кроме своих.

– А замдиректора? Осталась?

– Да нет, зачем? Мы с ней вместе пошли. Телефон в приемной, у директора. Она на свое место вернулась, она там сидит, в приемной.

– Угу…